Думаю об Энни

Той зимой Энни всего-то требовалось, что зайти в комнату или оказаться на автобусной остановке либо на углу, где мы договаривались встретиться, и улыбка появлялась на моем лице сама собой. Я просто чувствовала, что начинаю неконтролируемо улыбаться. Мы виделись практически ежедневно в будние дни и всегда на выходных, а еще постоянно созванивались по вечерам, и даже этого нам не хватало. Иногда мы договаривались позвонить друг другу из телефонов-автоматов во время обеда. Хорошо еще, что у меня никогда не было проблем с учебой, потому что я перестала слушать учителей – думала о своем или писала письма Энни. Кампания по сбору средств шла своим чередом, я не обращала на нее особого внимания. Я пожертвовала определенную сумму и послушала несколько речей Салли и Уолта, даже помогла им собрать деньги с некоторых наших одноклассников, но совершенно не вовлекалась в этот процесс: все мои мысли были заняты Энни. Песни, которые я слушала по радио, неожиданно казались мне посвященными нам с Энни, стихи, которые я читала, были словно написаны для нас. Мы начали посылать друг другу некоторые из них, особенно понравившихся. Я бы разорилась, скупая Энни растения, если бы не знала, как ее напрягает, что у меня зачастую водились деньги, а у нее нет. Мы продолжали находить и показывать друг другу какие-то уголки в Нью-Йорке и словно заново открывали вместе этот город. Однажды днем я заметила и тут же показала Энни, как лучи солнца золотят уродливую поверхность ее дома, делая ее мягкой и сияющей – словно внутри этих мрачных стен был спрятан какой-то внутренний источник света. А Энни показала мне, как под решетками метро и канализации растут деревья айланта – тянутся к солнцу и, как Энни сказала со смехом, укрывают тенью маленьких дракончиков, живущих в подземном мире. Эта зима была – опять-таки, не найду другого слова – волшебной. И большой частью этого волшебства было то, что, сколько бы мы ни давали друг другу, все время находилось что-то новое, чем нам хотелось поделиться. В начале декабря мы уговорили родителей отпустить нас вдвоем на субботний ужин. – Почему бы и нет? – сказала Энни – это была ее идея. – Люди ведь постоянно ходят на всякие там романтические свидания в рестораны. – Она улыбнулась и формально произнесла: – Лиза Уинтроп, я бы хотела пригласить тебя на свидание. Знаю один чудесный итальянский ресторанчик… Это и правда оказался чудесный итальянский ресторанчик. Находился он в Вест-Виллидж и был крошечным, на дюжину столиков. Те, что стояли вдоль стены– а именно туда мы и сели, – были отделены друг от друга металлическими резными решетками, что давало какую-то иллюзию интимности. А еще в ресторане было темно – основной источник света исходил от свечки в бутылке из-под кьянти. Лицо Энни в этом свете выглядело золотистым и нежным, как у женщин на картинах художников Ренессанса. – Что это? – спросила я, тыкая в длинное название в меню и пытаясь справиться с соблазном дотронуться до чудесного лица Энни. – Скапелони аль марсала? Смех Энни был таким же теплым, как свет свечи. – Нет, нет, – поправила она меня, – скалопини. А-ля марсала. – Скалопини а-ля марсала, – повторила я. – И что это? – Телятина. Вителло. Это что-то типа тонких отбивных из телятины в чудесном соусе. – Вкусно? – спросила я, при этом все еще думая о том, как она произнесла слово «вителло», с музыкальной паузой между двойным «л». Энни снова рассмеялась, сложила в щепотку пальцы на правой руке и поцеловала их. После этого махнула рукой в типичном широком жесте, прямо из фильма про Венецию, который мы смотрели на прошлой неделе. – Очень! Ба тоже их готовит. В итоге мы обе заказали эти скалопини – после закуски антипасто и вместе с полбутылкой вина, которая вообще-то не полагалась нам по возрасту. Затем Энни убедила меня попробовать чудесный десерт канноли и под конец мы выпили эспрессо. Уходить мы не торопились, и никто нас не выгонял. Вернулись домой мы так поздно, что наши родители были в ярости. – Ты последнее время перестала звонить, Лиза! – сказал отец, бормоча при этом что-то о том, что мне было бы неплохо видеться и с другими людьми, не только с Энни. – Не хочу устанавливать комендантский час, – добавил он, – но для двух девушек разгуливать поздно вечером по Нью-Йорку – это просто небезопасно. Отец был совершенно прав, но, когда я была с Энни, стрелки часов словно замирали, и мы обе забывали звонить домой. Чэд постоянно поддразнивал меня, намекал на то, что я влюбилась, и гадал, кто бы это мог быть. Потом к нему присоединились Салли и Уолт. Меня их намеки не раздражали: пусть они и не догадывались об объекте моих чувств, по сути они были правы. Вскоре мне стало совсем несложно говорить об этом – и самой себе, и вслух Энни, снова и снова. И принимать, когда об этом говорила она. Нам легче стало касаться друг друга: целоваться, держаться за руки, обниматься; дальше мы пока не заходили. Мы совсем нечасто говорили о своей ориентации, чаще всего мы просто разговаривали друг о друге. Это казалось более важной темой, чем какие-то ярлыки. В день, когда в Нью-Йорке впервые выпал снег – это была суббота, – мы с Энни одновременно бросились звонить друг другу, в результате чего в течение десяти минут обе пытались пробиться сквозь короткие гудки. Уже не помню, кто дозвонился первым, но через час мы носились как ненормальные по Центральному парку, делали снежных ангелов и забрасывали друг друга снежками. Мы даже построили снежную крепость с помощью трех мальчишек помладше и их старшего брата, нашего ровесника. А после этого все вместе купили жареные каштаны и брецели и ели их на скамейке, пока мальчишкам не настала пора уходить домой. Некоторые каштаны оказались гнилыми. Я помню это, потому что Энни сказала, выбрасывая один: – Гнилые каштаны – первый признак умирающего города. Мы даже посмеялись над этой фразой вместе с мальчишками, потому что я знала, что на самом деле Энни больше не раздражают так сильно, как раньше, всякие неприглядные вещи в Нью-Йорке. Несколько раз мы с Энни выбирались на каток и пытались уговорить родителей отпустить нас в Вермонт покататься на лыжах, но они так и не разрешили. Перед Рождеством мистер Кеньон взял меня покататься на своем такси с Энни, ее мамой и ба – мы ездили по Вестчестеру и смотрели на украшенные огоньками дома. Потом он подвез меня домой, и они все пожелали мне Buon Natale. На Рождество я позвонила Энни, и мы отправились гулять. – О, Лиза, – сказала она, запуская руку в карман своего пальто – мы были на Эспланаде, только что начал идти снег. – Смотри! Она вытащила из кармана коробочку такого же размера, как та, что я ей только что вручила. Я оглянулась по сторонам, после чего поцеловала ее в кончик замерзшего носа. Уже почти стемнело, и кроме того, меня особо не волновало, увидит ли нас кто-нибудь. – Я так же сейчас глупо улыбаюсь, как ты? – спросила я. – Дурища. Открой подарок. – Сначала ты. – Не могу – руки трясутся. Ты знаешь, что происходит с моими перчатками, когда я их снимаю. – Ты их теряешь. Но этого не случится, если ты дашь их мне. – Я протянула руку. – Давай, Единорог, я подержу твои перчатки. – Ладно, ладно, – сказала она, сунула их мне и начала возиться с серебристой ленточкой, которой была перевязана коробка. Я никогда еще не видела ее такой очаровательно неуклюжей – обычно она все делала очень изящно и ловко. – Ох ты господи, – сказала я. – Если не развязывается, давай я перекушу. – Нет! Это первый рождественский подарок от тебя, я собираюсь хранить его вечно, включая ленточку и… О, Лиза! – К этому времени она открыла коробочку и уставилась на золотое колечко с бледно-голубым камнем, которое я нашла в антикварном магазинчике на Атлантик-авеню, на краю Бруклин-Хайтс. – Лиза, Лиза! – повторила она, глядя на меня пронзительно и завороженно. – Поверить не могу. – Она кивнула на коробочку у меня в руках. – Открой свой. Я вернула Энни перчатки, сунула собственные в карманы, открыла коробку и обнаружила золотое кольцо с бледно-зеленым камнем. Нет, оно не было точно таким же, как то, что подарила Энни, но очень похожим. – Сама поверить не могу, – сказала я. – И в то же время могу. – Это знак. – Да ладно. – Серьезно, Лиза. Ты сама это знаешь. – Оккультные науки, – нарочито напыщенным тоном начала я, – единственные, которые пытаются объяснять подобные совпадения, а они вовсе не… Энни обхватила мою шею руками и поцеловала меня, несмотря на то что по заснеженной дорожке от Кларк-стрит к Эспланаде неслись четверо детей, обстреливая друг друга снежками. – Если ты сейчас же не наденешь кольцо, я заберу его обратно, – шепнула она мне в ухо. – Оккультные науки, скажешь тоже! Она отклонилась, не отрывая от меня взгляд, все еще держа меня за плечи. Глаза ее мягко сияли, на нос беззвучно падали снежинки. – Buon natale, – прошептала она, – amore mio. – Счастливого Рождества, любовь моя, – ответила я. Мы с Чэдом и родителями пошли в школу к Энни послушать концерт, который перенесли из-за снега на послерождественский период. Энни не раз говорила, что в их школе только один нормальный учитель – учитель музыки, и единственный отдел, который пытается хоть как-то организовать внешкольную деятельность учеников, – тот же отдел музыки, даже не физкультуры. Когда я услышала тем вечером, как Энни поет, я прекрасно поняла, почему в ее школе устраивают концерты – во всяком случае, пока Энни в них участвует. На концерте она пела совсем по-другому – не так, как в музее в первый день нашего знакомства или когда мурлыкала себе под нос у себя дома и на улице. Я знала, что у нее красивый голос, и помнила с того случая в музее, что она могла вкладывать в песню чувства, но ее пение на концерте было большим, чем все это вместе взятое. Остальные дети в хоре пели хорошо – наверное, именно так, как я ожидала, – но, перед тем как запела Энни, она посмотрела на слушателей, словно хотела сказать: «Послушайте, вот сейчас будет очень красивая песня, которой я хочу поделиться», как будто преподносила нам ценный подарок. Собравшиеся, похоже, знали, что сейчас случится что-то необычное, потому что, в ответ на взгляд Энни, со счастливым предвкушением выпрямились и как-то подобрались. И когда Энни начала петь, у меня просто перехватило дыхание. Я бросила взгляд на родителей и Чэда, чтобы убедиться, что мой восторг вызван не только влюбленностью, и увидела на их лицах, а также лицах других людей – не только ее членов ее семьи, которые буквально лопались от гордости, – что Энни и правда исключительно хороша. Не уверена, что могу описать голос Энни – да и может ли кто-то? Разве что какой-нибудь музыкальный критик. Это низкое сопрано – настолько я понимаю, официальный термин – меццо-сопрано, – и, наверное, его можно назвать слегка хрипловатым или, скорее, насыщенным. По словам моей мамы, она все время на все сто попадает в тон, а еще идеально контролирует его силу: если ей хочется, она наполняет голосом все помещение, а потом переходит буквально на шепот – но этот шепот всем прекрасно слышно. Но даже не это заставляло людей сидеть не шелохнувшись все время, пока она пела. Думаю, их завораживали чувства, которые она вкладывала – тот же самый магнит, что притянул меня к ней в музее, только в гораздо большей степени. Пение Энни было таким спонтанным, и она так самозабвенно в него вкладывалась, что казалось, будто она лично написала каждую песню – или придумывала ее по ходу пения, как тогда в музее. Когда она пела что-то грустное, хотелось плакать, когда что-то счастливое – я чувствовала на своем лице улыбку. Папа сказал, что чувствовал то же самое, а мама на следующий день устроила с Энни серьезный разговор на тему того, что ей нужно заниматься этим профессионально. Энни ответила, что пока точно не уверена, на кого именно ей хотелось бы учиться, но она выберет точно что-то, связанное с музыкой, а еще – независимо от выбора точно продолжит петь. Чэд, как бы он ни стеснялся общаться с девушками, обнял Энни после концерта и сообщил: – Что тут скажешь, Энни. Просто потрясающе. Я тоже не знала, что тут можно сказать. По большей части, мне просто хотелось обхватить ее шею руками, но в то же время я чувствовала в отношении ее смешанное с испугом восхищение – это была новая для меня Энни, Энни, которую я практически не знала. Не помню, что именно я тогда сказала или сделала – кажется, сжала ладонь и что-то неуклюже пробормотала. Но позже Энни мне сказала, что ей было наплевать, кто что подумает про ее выступление – кроме меня. Той зимой я заболела гриппом – кажется, это случилось в конце января. Вечером накануне чувствовала себя отлично, а утром проснулась с горящим горлом и ощущением, будто в голове галопирует табун лошадей. Мама отправила меня обратно в постель и каждые два часа приносила что-нибудь попить. Кажется, изредка приходил врач – запомнила его посещения только потому, что чуть не подавилась таблетками, которые мне дала мама после его ухода. В первый же день болезни, однако, я услышала за дверью чьи-то голоса. Чэд уже махнул мне рукой с порога, когда пришел из школы, а папа еще не должен был вернуться с работы. И тут в комнату вошла Энни под протесты моей мамы. – Все в порядке, миссис Уинтроп, – сказала она. – У меня в этом году уже был грипп. – Врунишка, – прошептала я, когда мама ушла. – В прошлом году, в этом – какая разница, – сказала Энни. Она перевернула влажную ткань на моем лбу более прохладной стороной и опустила мне на щеку ладонь. – Ты, наверное, ужасно себя чувствуешь. – Не то чтобы ужасно, – ответила я, – скорее, как будто не здесь. Как будто где-то плыву, очень далеко отсюда. Не хочу быть вдали от тебя, – пояснила я, беря ее за руку, – но такое ощущение. Наверное, я и правда тогда заболела очень сильно, потому что не могла сосредоточиться ни на чем, даже на Энни. Энни мягко поглаживала меня по руке. – Ничего не говори, – попросила она. – Я не дам тебе окончательно уплыть. Ты не сможешь, ведь я тебя держу. Я не отпущу тебя, милая, ш-ш-ш. Она начала тихо петь, что-то очень приятное, и, хоть я по-прежнему ощущала себя в свободном полете, теперь я словно плыла сквозь облака, а рука Энни была якорем, не дававшим мне совсем оторваться от земли. Нам не всегда нужны были слова, когда мы были вместе, иногда мы обходились без них. В этом было что-то сверхъестественное, но, наверное, самое лучшее, хоть мы об этом почти и не говорили, оно просто происходило с нами. Есть такая греческая легенда– нет, об этом писал Платон, – что настоящие возлюбленные – это две половинки одного человека. О том, что люди бродят и ищут вторую половинку, а когда находят, наконец становятся цельными и идеальными. Что мне больше всего нравится в этой истории – это то, что в ней говорится о том, что люди раньше были соединены друг с другом спинами, и некоторые пары состояли из мужчин и мужчин, некоторые из женщин и женщин, а другие из мужчин и женщин. Потом люди поссорились с богами и пошли на них войной, а те, чтобы наказать, разделили их всех на половинки. Именно поэтому некоторые любовники гетеросексуальны, а некоторые гомосексуальны, образуют пары женщин или мужчин. Впервые я услышала эту историю в самом начале старшей школы и сразу в нее влюбилась, такой она мне показалась логичной, правильной и справедливой. Но именно той зимой я начала верить в то, что никакая это не легенда, а самая настоящая правда, потому что, чем больше мы с Энни узнавали друг друга, тем больше она ощущалась как моя половина. Что было, наверное, самое странное той зимой – это то, что мы так и не касались друг друга больше, чем в самом начале – я имею в виду, с тех событий, что произошли в районе Рождества. Но все больше понимали, что нам этого хочется. Особенно, наверное, я только начала это понимать – потому что для меня все было настолько новым. И чем больше мы это понимали, тем больше пытались избежать. Нет. Чем больше я понимала – по крайней мене, поначалу… Мы находились в комнате Энни. Родителей не было дома, ба спала. Мы слушали оперу по радио, сидели на полу. Моя голова лежала на коленях у Энни, ее рука – сначала в моих волосах, потом медленно опустилась на горло и двинулась дальше, к груди. В этот момент я встала, потянулась к радио, начала крутить ручку, сказала что-то глупое вроде: «Что-то звук пропал», хотя это было неправдой… Мы стояли на кухне. Мои родители и Чэд в гостиной смотрели телевизор. Энни в тот день осталась на ужин, мы мыли посуду. Я обхватила ее сзади руками и прижала к себе так плотно, что уже не понимала, биение чьего пульса чувствую… Но, когда она развернулась ко мне, я быстро потянулась к полотенцу и тарелке… В другую сторону это тоже начало происходить. Энни стала отстраняться. Помню один случай в метро: было уже довольно-таки поздно, в какой-то момент мы остались в вагоне одни. Я повернулась, чтобы поцеловать ее, а она застыла, отодвинулась от меня… Самое ужасное – мы обе робели и стеснялись говорить об этом. И настолько увязли, что все чаще неправильно друг друга понимали. Эта самая связь без слов, которую мы так ценили, ослабла, мы начали ругаться на пустом месте, например, по поводу того, во сколько встречаемся и что будем делать, или кто к кому придет в гости, или на чем нам ехать – на метро или автобусе. Самая серьезная ссора случилась в марте. Мы тогда были в Метрополитене, и Энни, казалось, собиралась навечно застрять перед средневековой алтарной перегородкой, а я хотела пойти в Храм Дендур. – На что тут смотреть? – недовольно спросила я. Как мне казалось, она просто стояла и таращилась на эту перегородку. – Ты уже все завитки в решетке наизусть знаешь. Вот скажи, сколько здесь столбиков? – Я ткнула в одну из сотен вертикальных опор, из которых состояла перегородка. Энни в ярости повернулась ко мне – я никогда не видела ее настолько разозленной. – Знаешь что? Почему бы тебе не отправиться в свой глупый храм, если тебе так этого хочется? Некоторым людям удобнее молиться в темноте, вот и все. Но ты, наверное, никогда не молишься, ты ведь такая правильная и настолько во всем уверена. Охранник бросил в нашу сторону взгляд, словно раздумывал, не попросить ли нас говорить потише. Мы пока не кричали, но до этого уже было недалеко. Я так взбесилась, что проигнорировала поначалу все, что сказала мне Энни. Молча развернулась и, пройдя мимо охранника, отправилась в Храм. Должно быть, я провела в нем около получаса, пока до меня не дошло, что я первая начала эту ссору. Но, когда я вернулась к решетке, готовая извиниться, Энни уже не было. – Энни звонила? – небрежно спросила я, когда пришла домой около половины седьмого. – Нет, – ответила мама, странно на меня посмотрев. В тот вечер за ужином я, кажется, не сказала ни слова и дергалась от каждого телефонного звонка. – Лиза с Энни поссорились, – радостно объявил Чэд после того, как я третий раз побежала к телефону только для того, чтобы передать трубку кому-то другому – обычно именно ему. – А, Лайз? Точно из-за какого-нибудь парня разругались. Или.. – Ну хватит, Чэд, – оборвала его мама, глядя на меня. – У тебя нет, что ли, домашнего задания? – У меня точно есть, – сказала я и сбежала в свою комнату, хлопнув дверью. Около десяти, когда Чэд был в душе, я позвонила Энни, но ба сказала, что она уже легла. – А вы… вы не могли бы посмотреть, вдруг она еще не спит? – нерешительно проблеяла я. Ба какое-то время помолчала, потом спросила: – Лайз, вы поссорились, да? – Да, – призналась я, практически слыша, как она в ответ кивает. – Я догадалась, как только она пришла домой. Выглядела очень расстроенной. Может, ты завтра позвонишь, а? Это не мое дело, конечно, но иногда людям просто нужно время. Я понимала, что она права, но не могла просто так ее отпустить. Мне не хотелось ложиться спать, думая, что Энни на меня злится, и боясь, что причинила ей боль, которую она не сможет простить. – А можете… Просто сказать ей, что я прошу прощения? – попросила я. – Конечно, – облегченно согласилась ба. – Скажу. Но сейчас вешай трубку. Позвони завтра, ладно? – Хорошо. – Я повесила трубку. Тут же за моим плечом оказалась мама. – Лиза, – начала она, – ты не хочешь поговорить об этом? Мне кажется, ты очень расстроена, милая, что… Но я вырвалась и убежала к себе, где не ложилась практически до рассвета – читала сонеты Шекспира и плакала над теми, которые копировала в свое время, чтобы послать Энни. На следующий день я буквально бежала из школы, чтобы оказаться дома раньше Чэда. У мамы была какая-то встреча, и я хотела быть одна, когда позвоню Энни. Но Энни обнаружилась на ступеньках снаружи моего дома, в толстой красно-черной куртке, который я на ней еще ни разу не видела. – Хочешь пройтись? – предложила она. Выглядела она изможденной, словно спала не больше, чем я. Я кивнула, и мы молча направились в сторону Эспланады. Я не переставая крутила на пальце кольцо, подаренное Энни, и думала, не захочет ли она забрать его обратно. Энни облокотилась на парапет и уставилась вдаль, на паром, плывущий сквозь туман к Статен-Айленду. – Энни, – в конце концов заговорила я, – Энни, я… Она повернулась, опершись о поручни спиной. – Ба сказала, что ты звонила и извинялась. Принимается. Но… – Но? – переспросила я с колотящимся сердцем. Она еще ни разу не улыбнулась, я тоже. – Но, – продолжила Энни, снова разворачиваясь лицом к гавани. Волосы ее развевались на ветру. – Мы с тобой как храм и алтарная перегородка. Я так подумала в самый первый день, когда мы познакомились, хотя тогда это была просто догадка. Ты… ты правда похожа на храм – такая светлая, воздушная, радостно не замечаешь определенные вещи. А я – темная, как перегородка, как комната, в которой она находится. Я так много всего чувствую и хочу, и я… – Она повернула голову, посмотрела на меня несчастным взглядом. – Я хочу быть с тобой в реальном мире, Лиза, но… мы все еще убегаем от него. Или ты, или… Лиза, я не хочу этого бояться, физической стороны любви к тебе. Но ты заставляешь меня бояться и чувствовать вину, потому что, мне кажется, ты считаешь это неправильным, или грязным, или чем-то в этом роде. Может, всегда так считала, я не знаю. – Нет! – громко перебила я, не в силах больше стоять и молчать. – Нет, я не считаю это грязным, Энни, и не хочу, чтобы ты боялась, – неловко договорила я. Энни какое-то время, похоже, ждала, что я еще что-то добавлю, но я в тот момент не могла. – Я и правда молилась в музее – в тот момент, когда ты разозлилась, – тихо сказала она. – Молилась, что смогу игнорировать… не любовь, а ее физические проявления, если ты этого хочешь. Но если мне и правда придется это сделать… Наверное, меня это пугает еще больше, чем противоположное. В мой затуманенный мозг ворвалось понимание, что, несмотря на все, что только что сказала Энни, мне больше всего на свете хочется дотронуться до нее, и тогда я снова могла заговорить: – Это неправда, – осторожно сказала я, – что я хочу это игнорировать. И что я радостно не замечаю. – Я сделала паузу, чувствуя, что Энни берет меня за руку, и поняла, что все время до этого крепко сжимала кулаки. – Я тоже боюсь, Энни, – умудрилась выдавить я, – но не потому, что мне это кажется неправильным. По крайней мере, я так думаю. Просто… В основном потому, что это ощущается так сильно – любовь, дружба, вообще все в наших отношениях. Только проговорив вслух, я сама поняла, что дело действительно в этом. – Но ты всегда отстраняешься, – сказала она. – Ты тоже так делаешь. – Я… Я знаю. Мы обе стали смотреть на гавань, словно только что встретились и снова чувствовали себя неловко рядом друг с другом. Но в конце концов после этого мы начали об этом говорить. – Мне кажется, все дело в подходящем моменте. Мы не совпадаем в наших желаниях, не хотим одного и того же одновременно, – сказала я. Мы тогда сидели вдвоем на диване в комнате родителей. Их самих с Чэдом не было дома, но я не знала, надолго ли. – Вряд ли, – не согласилась Энни. – Это единственное, что мы не знаем друг о друге, единственное, что мы не даем друг другу узнать. Мы словно блокируем каналы, потому что… потому что мы так боимся, Лиза. Единственный вопрос – почему. – Она взяла меня за руку. – Если бы мы только могли… Просто отпустить все на самотек, а не думать столько об этом. Она поглаживала меня по руке большим пальцем и смотрела так мягко, как может смотреть только Энни – и только на меня. – Обещаю, что в следующий раз не отстранюсь, – сказала Энни. – Я… я тоже обещаю, – откликнулась я, чувствуя, как язык еле ворочается в совершенно пересохшем рту. – Прямо сейчас я точно не хочу останавливаться… Но буквально через несколько минут повернулся ключ в замке – пришел отец, и мы виновато отскочили друг от друга. Это тоже превратилось в проблему – то, что мы нигде не могли побыть по-настоящему одни. Конечно, иногда складывалось так, что в квартире Энни или моей никого, кроме нас, не было, но мы все время боялись, что кто-то в любой момент может прийти. Очень скоро мы начали использовать этот страх, чтобы маскировать более глубокий. Мы все еще чувствовали нерешительность в отношении друг друга. А может быть – думаю, так и есть, – нам просто нужно было больше времени.