Думаю об Энни

Позже в тот день, когда я вернулась домой с собрания, пытаясь уговорить себя, что мне нельзя звонить Энни и отвлекать ее от подготовки к концерту, меня встретил Чэд, размахивая длинным конвертом со штампом Массачусетского технологического института. Да, это было подтверждение, что меня приняли! Просто потрясающе, как может укрепить самооценку знание, что тебя хотят видеть в учебном заведении, и не каком-нибудь, а единственном, в которое ты хочешь пойти учиться. Более того, единственном, в котором, как ты считаешь, могут научить тому, что нужно для овладения профессией мечты. В общем, это было все равно что получить билет на остаток своей жизни, во всяком случае, большой ее части. Я просто не могла держать это внутри, поэтому все-таки позвонила Энни. И выяснилось, что ее взяли в Беркли! Мы решили на следующий день отправиться в Бруклинский ботанический сад–отпраздновать одним махом начало весны, наше поступление и скорое начало каникул. Они начинались и заканчивались у нас в один день, потому что в школе Энни после официальной недели отдыха в государственных школах еще одну неделю должны были проходить собрания учителей. После моего разговора по телефону папа выставил к ужину бутылку шампанского, так что в итоге на концерт Энни отправилось очень веселое и оживленное семейство Уинтроп. Впрочем, не думаю, что Энни показалась мне в тот вечер такой красивой из-за шампанского. Я заметила, что и у других людей в зале при звуках ее голоса появилось мечтательное, отстраненное выражение лица. Для меня это был ее сольный концерт, хотя на самом деле, кроме нее, пело еще три человека и кто-то играл на пианино, причем очень хорошо, как заметила потом моя мама. На Энни была длинная синяя вельветовая юбка, казавшаяся бархатной, и кремовая блузка с длинными рукавами. Распущенные волосы она перекинула через плечо. Они так красиво блестели в свете ламп, что я периодически сжимала руки от тоски по невозможности дотронуться до них. Энни обещала, что в тот вечер будет петь для меня больше, чем для кого бы то ни было еще, и что в ее репертуаре будет одна песня, которую она особенно хотела бы мне исполнить. Начав единственную песню Шуберта в программе, она подняла глаза над головами слушателей, и на лице ее появилось особое выражение – словно она вкладывала в пение всю себя, без остатка. Я слушала и чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, и, хоть песня была на немецком и я не понимала ни слова, в тот момент мне захотелось навсегда отдать Энни абсолютно все, что у меня и во мне есть. – Конечно, это была песня для тебя! – воскликнула она на следующий день в Ботаническом саду, когда я спросила ее про Шуберта. За нами цвели нарциссы и какие-то розы, запах цветов заполнял все вокруг. Энни снова спела эту песню, на этот раз по-английски: Нежно летит к тебе песня моя Звуком мольбы ночной, В безднах беззвучных я жду тебя, Любимая, будь со мной. –Она называется Ständchen,– сказала Энни, допев всю песню. – Я так скучала по тебе, Лиза, когда все время репетировала. Мимо нас прошла пожилая пара, держась за руки. У женщины в свободной руке была холщовая сумка, у мужчины – штатив для фотоаппарата. Когда они скрылись из вида, ладонь Энни скользнула в мою. Так мы и пошли, не отпуская руки, даже если встречали по пути одного-двух человек – было непохоже, что кому-то есть до этого дело, а вероятность встретить знакомого – родственника или одноклассника – казалась очень отдаленной. Иногда Энни говорила мне названия цветов, мимо которых мы проходили, а иногда я специально делала неправильные предположения. – Тюльпан? – спросила я про нарцисс, а когда Энни рассмеялась в ответ своим чудесным смехом, решила добавить и поинтересовалась, кивнув на клумбу мелких белых цветочков, не дуб ли это. Смех Энни зазвенел еще громче. В итоге мы оказались в Японском саду – самом красивом участке Ботанического, особенно весной, когда практически все кругом цветет. Сели под деревом на противоположном к входу берегу озера, болтали и ловили падающие с деревьев цветы, передавая их друг другу. Помню, мы немного обсудили Салли – я поделилась возмущением по поводу того, какой она стала святошей, – после чего я еще рассказала Энни про собрание, на котором пели мисс Бакстер и миссис Пойндекстер. Затем мы перешли на обсуждение концерта и того, что это было последнее школьное выступление Энни. Это привело нас к теме, которую мы до этого избегали: выпуск и грядущее лето, которое Энни должна была провести вожатой в музыкальном лагере в Калифорнии. Я уже знала об этом, но, думаю, до нас обеих пока еще недостаточно четко дошло, что мы расстанемся двадцать четвертого июня, когда Энни должна была уехать в лагерь, и не увидимся до самого Рождества – если, конечно, мы обе вернемся на Рождество домой. Пока нам не пришли подтверждения о приеме в колледж, сама мысль о студенчестве казалась отдаленной, словно это будет когда-нибудь в туманном будущем, чуть ли не в старости. Но теперь, столкнувшись с новой реальностью, мы хотели вернуться назад и заново все обдумать, ведь нас несло по пути, который мы выбрали еще до знакомства. Внезапно триумф, который мы испытали, как только получили новости о поступлении, ощущался уже далеко не так остро. Мы обсуждали все это, сидя рядышком, а потом замолчали. Через несколько минут повернулись друг к дружке и… Не знаю, как это объяснить, но, как только наши взгляды встретились, я поняла, что не хочу больше сидеть на улице с Энни, притворяясь, что мы подруги. И она тоже этого явно не хотела. И мы обе знали в тот момент, что между нами больше не существует проблемы несовпадения во времени и желаниях, и даже проблема страха перед тем, чтобы зайти дальше, отошла на второй план. – У нас все еще нет места, – сказала Энни, или, во всяком случае, мне так запомнилось. Если она и правда так сказала, я, наверное, подтвердила, что места и правда нет, хотя я не помню, действительно ли мы обменялись именно этими репликами. Мы еще какое-то время посидели – голова Энни лежала на моем плече, пока в сад не пришли другие люди, чтобы отдохнуть у озера. После этого мы просто сидели рядом, не смея касаться друг друга. Той ночью, после того как мы с Энни гуляли до самого вечера – ведь больше мы не могли ничего сделать, – я долго лежала в кровати без сна. Думала о ней и… Неловко в этом признаваться, но это важно: словно внезапно что-то внутри меня взорвалось, как будто она и правда была рядом. Я не знала, что человек может получить сексуальную разрядку просто от мыслей о ком-то, и меня это испугало. Я встала и какое-то время походила по комнате, чтобы успокоиться. При этом я все думала, бывало ли такое с кем-то еще и может ли это случиться с любым человеком или только с гомосексуалом. В этот момент я резко остановилась, почувствовав, как меня буквально пронзает мыслью, которую я раньше толком к себе не подпускала: ты влюблена в девушку, Лиза Уинтроп, и это значит, что ты, скорее всего, гомосексуальна. Но ты понятия не имеешь, что это на самом деле такое. Я спустилась в гостиную, взяла папину энциклопедию и открыла на статье про гомосексуальность. Впрочем, там не было написано ни о чем из того, что я чувствовала. Однако, что меня поразило больше всего – это то, что во всей длинной статье ни разу не было использовано слово «любовь». Меня охватила ярость. Как будто автор статьи, кто бы он ни был, понятия не имел, что гомосексуальные люди могут любить друг друга. Авторам энциклопедии следовало бы поговорить со мной, подумала я, возвращаясь в кровать. Я бы поведала им кое-что о любви. Когда я рассказала об этом Энни, она обняла меня и поцеловала. Мы были в ее комнате – я пришла к Крейонам на воскресный ужин. – В энциклопедиях ничего хорошего не напишут, – сказала она, подошла к шкафу и вытащила потрепанную, явно подержанную книгу. На обложке было написано «Пэйшенс и Сара», автор – Изабель Миллер**. – Я ее пару недель назад купила, – сказала Энни извиняющимся тоном. – Хотела дать тебе почитать, но… Наверное, не знала, как ты ее воспримешь. – Как я ее восприму?! – Меня задели ее слова. – А как я ее могу воспринять? Ты же не думала, что я какой-нибудь неотесанный тролль? – Просто… Мне казалось, ты до сих пор не была уверена, – тихо пояснила Энни, отворачиваясь. – Я правда собиралась показать тебе ее – когда-нибудь. Ох, Лиза! Не злись, пожалуйста. Лучше почитай книжку, она правда хорошая. Я действительно прочитала эту книгу, а Энни ее перечитала, и нам это помогло обсуждать ту часть нас, которую мы до этого по большей части обходили. Мы прочитали еще несколько книг на следующей неделе: когда брали их в библиотеке, пытались сделать вид, что оказались там совершенно случайно – просто проходили мимо. Мы даже, обмирая от ужаса, купили парочку ЛГБТ-журналов и газет. Я читала истории про гомосексуалов и мне казалось, словно я встречаюсь в них с самой собой. В конце концов я почувствовала себя спокойнее. Более цельной и уверенной в себе. По тому, как выглядела Энни, когда мы разговаривали, и по ее словам я сделала вывод, что с ней произошло то же самое. А когда в первый день наших весенних каникул мы пришли в дом мисс Стивенсон и мисс Уидмер, чтобы покормить их котов, мы внезапно поняли, что место у нас все-таки есть.