Думаю об Энни

Все это началось медленно – так медленно, что, наверное, ни я, ни Энни не сразу поняли, что происходит. Помню ее лицо, когда мы впервые оказались в доме. Помню, как восторг, который всегда звучал в ее особом смехе, отразился в глазах. Я показала ей все комнаты на первых двух этажах – тогда нам не пришло в голову пойти на третий, это казалось вторжением на частную территорию. Энни все очень понравилось: больше всего, конечно, растения, сад снаружи и коты, но еще и кирпичные стены, книги, пластинки и картины. С котами она подружилась мгновенно – они радостно принялись тереться о ее ноги и громко мурлыкать и не сопротивлялись, когда она их гладила и брала на руки. Энни взяла на себя их кормление – мы с ней это даже не обсуждали. В тот первый день я стояла на кухне, опираясь на разделочный столик, смотрела, как Энни кормит котов, и понимала, что хочу, чтобы это никогда не заканчивалось. Чтобы я всю жизнь имела возможность стоять на кухне и смотреть на Энни и кошек. Чтобы у нас были общие кухни и общие кошки. Она находилась прямо передо мной, с длинной черной косой, струящейся по спине, в синей рубашке, ниспадающей на джинсы, в кроссовках с дырками, у каждого из которых с громким мявом сидело по коту… Я подошла, обняла ее и поцеловала – и этот поцелуй был совсем не похож на все, которыми мы обменивались до этого. Помню, в руке у нее все еще была банка с кошачьим кормом и она ее чуть не уронила. Через какое-то время Энни прошептала: «Лиза, кошки», и мы отодвинулись друг от друга, чтобы она могла их покормить. Но когда она закончила, мы молча посмотрели друг на друга и… Мое сердце колотилось очень громко – уверена, Энни слышала. Я прижала ее к себе – отчасти, чтобы заглушить звук. Мы поднялись в гостиную и… Я так хорошо помню наш первый раз с Энни, что немею, когда думаю об этом, и у меня перехватывает дыхание. Снова чувствую, как меня касаются руки Энни, нежно, так, словно она боялась, что я могу сломаться. Чувствую, какая она мягкая под моими прикосновениями. Смотрю на свои руки и вспоминаю, какими они были тогда – сильными, нежными, с согнутыми пальцами. Закрываю глаза и чувствую каждое движение тела Энни и своего тоже, неуклюжее, неуверенное, застенчивое – но это было не самое важное тогда. Что было на самом деле важно – это чудо нашей близости, невыносимое, острое осознание того, что мы – два человека, а не один. И одновременно чудо от того, что, хоть нас и двое, мы можем стать практически одним существом и в то же время наслаждаться уникальностью каждой из нас… Да, мы можем стать практически одним существом. Эти две недели весенних каникул были незабываемыми. Мы чувствовали себя так, словно у нас было не только место, но и целый собственный мир. Мы даже покупали на завтрак и обед растворимый кофе и еду, чтобы можно было проводить в доме весь день, пока не наступало время возвращаться каждой к своей семье на ужин. Погода была теплой и внушала надежду. Каждое утро, приходя в дом, я широко распахивала окна, впускала внутрь солнце и мягкий весенний воздух. Ставила воду для кофе и устраивалась ждать Энни – иногда с газетой, иногда без. Очень скоро я слышала, как поворачивается дверная ручка. Ключ у нас был только один, так что я по утрам оставляла дверь незапертой. Энни просто заходила в дом – так, словно жила в нем. Однажды утром, это было еще во время первой недели, я сидела на высоком табурете за кухонной стойкой и смотрела, как лучи солнца блестят в черной кошачьей шерсти – так же, как они иногда блестели на волосах Энни. Затем Энни открыла дверь и спустилась ко мне по лестнице. Я улыбнулась, услышав, как она напевает. – Привет! – Она поцеловала меня и скинула свою клетчатую куртку – к тому времени я уже выяснила, что она досталась ей от двоюродной сестры. – Принесла нам слоек, – сказала она, выставляя на стойку бумажный пакет. – Но у тебя же денег нет! – Я встала и начала разбивать яйца в миску. – Да ладно. – Энни быстро меня обняла и положила в кружки по ложке растворимого кофе. – М-м, хорошо пахнет, даже в порошке. Я рассмеялась. – Так выпей, – предложила я, взбивая яйца. Энни покачала головой и открыла холодильник. – Сначала сок. Умираю, есть хочу. Проснулась в полшестого, солнце было такое красивое, что я не могла заснуть снова. Хотелось сразу прийти сюда. – Может, отдать тебе ключ? – предложила я, подумав, как это было бы здорово – приходить сюда уже после Энни, чтобы она меня встречала. – Нет, это нехорошо, – отказалась она и налила себе сок. Лично меня тошнит, если я выпью сок на голодный желудок, Энни об этом знала и давно уже не предлагала. Она осушила стакан и взяла на руки черного кота. – Доброе утро, сладкий. Где твой брат? – Когда я его видела в последний раз, он гонялся за своим хвостом под столом мисс Уидмер. Дай масло, пожалуйста. Энни вручила мне его с поклоном, объявив тоном операционной медсестры, вручающей хирургу скальпель: – Масло! Я поймала ее, когда она начала распрямляться, и снова поцеловала. Так мы и стояли посреди кухни, в лучах утреннего солнца, позабыв про завтрак. В конце концов все-таки поели и помыли посуду. Помню, тем утром мы как-то особенно дурачились – возможно, во всем было виновато солнце. Мы оставили заднюю дверь открытой, и его лучи просачивались сквозь сетку, беспокоя кошек. – Жила-была старушка, что проглотила мушку, – пропела Энни, вытирая кофейную чашку. – Ну же, Лиза, подпевай! – Не могу! Я в мелодию не попадаю. – Да ладно, все умеют попадать в мелодию. – Я не умею. Я меняю тональность. – Ну-ка спой что-нибудь? Я покачала головой. Я всегда ужасно стеснялась своего пения. Энни продолжила петь, не обращая на меня внимания, и, к тому времени когда я довытирала сковородку, я уже подпевала. Энни притворилась, что не замечает этого. Мы закончили мыть и вытирать посуду, вышли с кошками на улицу и смотрели, как они гоняются за жуками на залитой солнцем мостовой. Какая-то грузная женщина в цветастом домашнем платье и мужском мешковатом свитере подошла и с подозрением на нас уставилась. – Кэтрин и Изабель вроде в отпуск уехали? – спросила она с акцентом. – А вы что, друзья Бенджи? Он обычно приходит кормить кошек. Мы объяснили ситуацию, она улыбнулась, принесла раскладной стул и, усевшись рядом, проболтала с нами около часа. Мы то и дело подавали друг дружке сигналы, пытаясь придумать что-нибудь, чтобы вежливо ее прогнать, но ни одна из нас так ничего и не придумала, а женщина казалась слишком милой, чтобы ей грубить. В конце концов Энни все-таки проговорила: – Ну что ж, иду домой… Надо домашнее задание делать. Женщина кивнула и одобрила: – Вот молодец, не забрасываешь учебу. Мне и самой пора домой пылесосить. Если бы я лучше училась в свое время, может, получила бы в итоге хорошую работу, вместо того чтобы сидеть дома с пятью детьми и кучей грязной посуды в раковине. – Не похоже, что она сильно жалеет об упущенных возможностях, – сказала Энни, когда мы вернулись в дом, в гостиную. Энни взялась за чтение книги по истории, а я – за незаконченный план солнечного дома. Мы занимались по большей части в тишине до обеда. В тот день было так тепло, что мы рискнули снова столкнуться с соседкой и вынесли бутерброды с тунцом во внутренний дворик. Женщины, к счастью, не было видно, и Энни сходила в дом за бутылкой вина, на которую мы потратились накануне. – Я бы с таким удовольствием поработала у них в саду, – сказала Энни, когда мы доели бутерброды и медленно потягивали вино, решив позволить себе по одному бокалу. Снаружи до сих пор никого не было. – Уверена, они не стали бы возражать. Но Энни покачала головой. – Мне бы на их месте это не понравилось. Сад – особое место, еще более личное, чем дом. Для того, кто увлекается садоводством. Она встала и склонилась над клумбой, разглядывая растения, начавшие пробиваться из земли вокруг увядших крокусов. Солнце блестело на ее волосах, подсвечивая их черный цвет сине-золотистым. – Как же мне повезло, – сказала я. Энни обернулась с улыбкой. Я и сама не поняла, что сказала это вслух, пока она не устремила на меня внимательный взгляд темных глаз, чуть склонив голову. – Очень повезло, – повторила я, протягивая руку. Мы вернулись внутрь. Каждый раз, когда мы касались друг друга, смотрели друг на друга, прижимались друг к другу на неудобном диване в гостиной, это ощущалось совершенно по-новому. Мы все еще стеснялись и вели себя неуверенно и слегка неуклюже, и в то же время словно обнаружили новую страну – друг в друге и каждая в себе самой – и медленно вместе ее обследовали. Часто мы останавливались и просто держались друг за друга, словно не могли справиться с таким наплывом ощущений. А иногда, особенно не с самого начала, когда мы уже стеснялись меньше, но все еще не знали толком друг друга и себя и не понимали, хорошо ли у нас получается, – мы смеялись. Самое хорошее в этих каникулах было ощущение, словно у нас есть целая вечность и никто не сможет нас побеспокоить. Конечно же, это было иллюзией, но мы так наслаждались счастьем, что не позволяли себе думать о реальности. Боюсь, я практически не вспоминала о кампании по сбору средств. Я сходила на обе встречи «комитета из трех человек» до начала каникул, на которых неохотно согласилась написать речь и отрепетировать ее на последней встрече, запланированной на конец каникул, чтобы потом прочитать на общем собрании. Мне так и не удалось убедить Салли и Уолта, что у меня ужасно получается выступать с речами. Уолт сообщил, что на общее собрание придет знакомый его старшего брата, журналист из газеты, и напишет статью. Естественно, я только еще сильнее разнервничалась. – Только послушай, как звучит, – сказала мне Салли на последней встрече перед каникулами – видимо, думая, что я тут же преисполнюсь мечтами о славе, – «Президент школьного совета рассказывает, что значит для нее школа Фостер, и вдохновляет новых учеников записаться в ее ряды». – А внизу еще подзаголовок мелким шрифтом, – прибавил Уолт, – «Наша школа круче всех, кричат ученики». Уверен, это проймет каждого. Может, кто-то из учеников даже будет это скандировать – спонтанно, разумеется. – Не забудь, что речи по осени считают, – слабо попыталась я пошутить, – и кричалки тоже. Не то чтобы я хотела выкрутиться и избежать выступления. Как только стало понятно, что мне придется сделать это, я честно попыталась работать над речью. На самом деле, мы с Энни практически весь день в первую пятницу каникул потратили на подбор слов, которые не заставили бы меня сгореть со стыда. И когда с помощью Энни речь была написана, я и правда обнаружила, что верю в то, что Фостер неплохая школа с целым рядом достоинств. Но первая неделя сменилась второй, мы с Энни чувствовали себя друг с другом все более непринужденно – и все мысли как о речи, так и о последней встрече комитета трех постепенно улетучились у меня из головы.