Думаю об Энни

Каникулы уже почти заканчивались – дело было утром в четверг второй недели, – когда я никак не могла найти рыжего кота. Энни пришла, и мы обе начали осматривать все места, где он обычно прятался. В конце концов Энни предположила, что он мог подняться на самый верх и пошла искать его на третий этаж. Забавно – к тому времени мы уже практически поселились в этом доме, но ни разу туда не заходили. Думаю, из уважения к частной территории – нам казалось нормальным занимать все помещения, кроме того, где спали мисс Стивенсон и мисс Уидмер. Через пять минут Энни окликнула меня каким-то странным голосом. – Лиза, – позвала она глухо и напряженно. – Иди сюда. Я поднялась по узкой лестнице и пошла на ее голос в большую из двух спален. Энни стояла рядом с двуспальной кроватью, с котом на руках, и рассматривала книжки в маленьком книжном шкафу со стеклянной дверцей. Я тоже на них посмотрела. – О боже! – сказала я. – Они лесбиянки. Мисс Стивенсон и мисс Уидмер. Они… такие же, как мы. – Ну, это не факт, – осторожно заметила Энни. – Но… – Я открыла стеклянные дверцы и прочитала некоторые из названий. «Женская гомосексуальность» Фрэнка С. Капиро. «Сапфо была правильной женщиной» Эббот и Лав. «Пэйшенс и Сара» – о, старая знакомая! – Изабель Миллер. «Колодец одиночества» Рэдклифф Холл. Кот спрыгнул с рук Энни и помчался по лестнице вниз к своему брату. – Странно, – сказала Энни. – Я никогда с ними не встречалась, но из всего, что ты мне рассказывала, я… Ну, у меня были подозрения. – А мне даже в голову не приходило, – призналась я, все еще в шоке разглядывая двуспальную кровать и книжный шкаф. В школе ни одна, ни другая никогда не проявляли ни малейших признаков гомосексуальности… И тут мне пришло в голову, что единственными признаками, о которых я могла подумать, были банальные клише, к ним не применимые. Например, нарочито маскулинное поведение, или неприязнь к мужчинам, или отбор фавориток среди учениц. Один раз, правда, мисс Стивенсон буквально взорвалась, когда какой-то парень допустил очень грубое гомофобное замечание. Но точно так же реагировал мой отец – так же, как и на любые расистские высказывания. Энни взяла с полки одну из книг и начала читать. – А представляешь, каково это – покупать их в магазине? Помнишь, как мы боялись? – Я кивнула. – Боже, некоторые из них совсем старые. – Энни снова развернулась к книгам в шкафу. – Судя по всему, мисс Стивенсон и мисс Уидмер вместе уже давно. Она закрыла шкаф и, подойдя, положила голову мне на плечо. – Как ужасно, – сказала она, – бояться, что тебя могут увидеть с книжкой, которую ты имеешь полное право читать. – Она подняла голову и положила чуть дрожащие руки мне на плечи. – Лиза, давай не будем! Давай не будем бояться покупать книги, не будем краснеть и стесняться, когда все-таки их покупаем, не будем прятать их в тайном книжном шкафу. Это нечестно, это неправильно, это отрицание… всего, что мы чувствуем в отношении друг дружки. Лиза, я не хочу прятать… лучшую часть моей жизни, лучшую часть меня! Я притянула ее к себе – она вся дрожала. – Энни, Энни, – сказала я, гладя ее по волосам, пытаясь успокоить. – Энни, не расстраивайся. Я тоже не хочу прятаться, но… – Лучшую часть, – повторила она яростно, выскальзывая из моих объятий. – Лиза, эти каникулы, они… – Она снова развернулась к шкафу и шлепнула ладонью по стеклу. – Мы не можем закрыться за дверцами, как эти книги. Но именно это и произойдет, как только снова начнется школа. Только после уроков, только по выходным… Мы должны быть вместе все время, мы… – Она снова повернулась ко мне, посмотрела совершенно черными глазами, но тут же улыбнулась – весело, но с оттенком горечи. – Лиза, я хочу сбежать с тобой, скрыться от всех к чертовой матери! – Я знаю! – сказала я, чувствуя, как меня тоже захлестывает горечь. Я потянулась к ней, и она снова оказалась в моих объятиях. – Я знаю. – Лиза, Лиза, ни в чем нельзя быть уверенной, но… Я уверена настолько, насколько человек вообще может быть в чем-нибудь уверен. Я хочу быть с тобой всегда, всегда иметь возможность касаться тебя, я… – Она грустно улыбнулась. – Я хочу, чтобы мы с тобой когда-нибудь превратились в растерявших весь пыл пожилых дам. Сидели бы в креслах-качалках на чьей-нибудь залитой солнцем террасе и смеялись над тем, как когда-то в юности не могли насытиться друг дружкой… – На нашей террасе, – сказала я. – В Мэне. – В Мэне? – В Мэне. Мы обе немного успокоились и улыбались, держась за руки. – Ладно, – согласилась Энни. – Мы бы все качались и качались в этих креслах и вспоминали, как были совсем девчонками, присматривали за котами в чужом доме и выяснили, что хозяйки этого дома тоже лесбиянки, а еще страшно переживали из-за того, что нам придется четыре года провести в разных колледжах, не говоря уже о самом первом лете, потому что мне пришлось поехать в дурацкий лагерь… Мы вышли в итоге из этой комнаты, отправились в соседнюю спальню – надо же было чем-то заняться плюс нас мучило любопытство. Наши ожидания полностью оправдались: вторая спальня была явно нежилой. Вся одежда находилась в двух шкафах и комодах в большой спальне, в маленькой тоже стоял комод, но там лежали какие-то ненужные вещи – несколько толстых свитеров, лыжные носки и тому подобное. Кровать в той комнате была узкой, белье на ней выглядело так, словно его не меняли уже целую вечность. Все это было устроено просто для видимости. – Мы так поступать не будем, – твердо сказала Энни, когда мы спустились в кухню и начали разогревать грибной суп. – Точно не будем. Если людей это шокирует – их проблемы. – А как же мои родители, – сказала я, помешивая суп, – и брат? – Ну, им же надо когда-то об этом узнать, так? – Ты собираешься прямо сейчас пойти домой и сказать ба, что мы находимся в отношениях? – спросила я у нее как можно мягче. – Ох, Лиза… – Что? – Нет, но… Я выключила газ – суп уже начал закипать. – Тарелки! – Энни потянулась в буфет. – Тарелки. – А раз ты не скажешь ба и родителям сегодня, то, возможно, не скажешь и потом. – Они будут не так уж против, когда я стану старше. Когда мы станем. Я разлила суп по тарелкам и открыла пачку крекеров, которую купила за день до этого. – Никакой разницы. Для них будет так же сложно. – Черт! – внезапно крикнула Энни. – Говори за себя, а? Тарелка супа в моих руках покачнулась – я чуть ее не уронила. Очень хотелось донести ее до мойки и опрокинуть содержимое. Вместо этого я вылила суп обратно в кастрюлю, взяла куртку с крючка и сказала как можно спокойнее: – Я пойду прогуляюсь. Запри, пожалуйста, дверь, если уйдешь до того, как я вернусь, ладно? – Лиза, прости! – сказала Энни, не двигаясь. – Прости. Это… это все кровать. Мы теперь знаем, что у них там есть кровать, а на диване так неудобно, и пройдет еще неизвестно сколько времени, прежде чем мы снова сможем быть вместе… По-настоящему вместе, я имею в виду. Пожалуйста, не уходи. Возьми суп, а? – Она отнесла мою тарелку к плите и снова налила суп. – Вот, держи. Ты, наверное, права насчет моих родителей. – И ты права, – сказала я, следуя за ней в столовую, – насчет кровати. Мы пообедали – по большей части молча, а потом пошли в гостиную слушать музыку. Но Энни сидела весь день на кресле, а я на диване, и мы ни разу не упомянули кровать – и не приблизились друг к дружке. Потом была пятница – последний день перед возвращением мисс Уидмер и мисс Стивенсон. Мы сделали уборку и постарались расставить все по своим местам, после чего отправились на длинную, печальную прогулку. Родители и Чэд в тот вечер у кого-то ужинали, и меня мучил сильный соблазн наврать им, что я ночую у Энни, попросить Энни наврать, что она ночует у меня, и предложить ей провести ночь в Коббл-Хилл. Но я даже не стала упоминать эту идею, хоть и прожила каждую минуту этой воображаемой ночи у себя в голове, – до следующего утра, когда уже было поздно что-то предпринимать. – Ох, Лиза, – сказала Энни, когда я с ней поделилась. – Жаль, что ты не сказала вчера. Я думала о том же. – Мы бы так и поступили, да? – несчастным голосом сказала я, думая, как бы это было неправильно, но в то же время чудесно – провести целую ночь вместе с Энни, заснуть и проснуться рядом. – Да, – ответила она. И тут же добавила: – Но это было бы неправильно. Мы… Нам вообще нельзя так поступать. В доме других людей, я имею в виду. Я наполнила миску с водой для котов – мы кормили их в предпоследний раз, и они выжидающе терлись о ноги Энни. – Знаю. Но ни о чем не жалею. Мы ведь все вернули на свои места. Никто не узнает. Однако я ошибалась. В субботу шел сильный дождь. Мы хотели пойти погулять после того, как покормим котов, или сходить в кино, в музей – куда-нибудь. Мы не обсуждали это, но решили больше не оставаться в доме. Но дождь был просто ужасный, скорее осенний, чем весенний – проливной и холодный. – Давай останемся здесь, – предложила Энни, когда положила кошкам еду, глядя на темные струи, стекающие по кухонному окну. – Просто послушаем музыку. Или почитаем. Мы можем вести себя… как бы это назвать? Хорошо не подходит. Сдержанно? – Не уверена, что доверяю нам, – кажется, сказала я. – В этом нет ничего неправильного, Лиза, – твердо заявила Энни. – Только то, что мы в чужом доме. – Да, я знаю. – Видела бы тебя сейчас ба, – сказала Энни. – Теперь ты из нас двоих самая мрачная. – Она потянула меня за руку. – Я видела в столовой «Смерть Артура». Пойдем, я тебе почитаю рыцарскую сагу. Интересно, почему так часто получалось, что, когда мы с Энни напрягались по поводу каких-то по-настоящему взрослых вещей – например, ужасно хотели заняться любовью, предпочтительно в чужой спальне, так, словно она была нашей, – мы начинали творить совершенно детские глупости. Мы запросто могли бы пойти на прогулку, несмотря на дождь. Или тихо посидеть, каждая в своей части комнаты, и послушать музыку, как поступили за день до этого. Или даже закончить выполнять домашние задания. Но нет. Энни прочитала мне главу из большой, черной с золотым тиснением книги про короля Артура – драматично, размахивая руками. Следующую прочитала уже я, а потом мы начали инсценировать истории, вместо того чтобы их читать. Мы использовали кастрюли в качестве шлемов, зонтики с прикрепленными к кончикам ластиками вместо копий и перчатки вместо латных рукавиц. Бегали по дому все утро, устраивали поединки, спасали благородных девиц и сражались с драконами – с таким азартом, словно нам было по восемь лет. Затем эпоха сменилась: мы отбросили кастрюли-шлемы, и Энни повязала на плечи клетчатую куртку, подобно плащу мушкетеров. С зонтиками, которые теперь выступали в роли шпаг, мы носились вверх и вниз по лестнице, в результате чего забрались на верхний этаж, даже не осознав, где именно оказались. – Сдавайся! – вскричала я, изобразив смертельный удар зонтиком, после чего Энни, хохоча и задыхаясь, упала на большую кровать. – Сдаюсь! – согласилась она, притягивая меня к себе. – Сдаюсь, месье, и умоляю о пощаде. – К черту пощаду! – Я так сильно смеялась, что продолжала не обращать внимания, где именно мы находимся. Какое-то время мы еще смеялись и боролись друг с другом, но очень скоро я заметила, как живописно волосы Энни рассыпались по покрывалу, и не смогла до них не дотронуться, после чего мы очень быстро снова стали самими собой. Тогда до меня уже дошло, где мы очутились, но я не стала задерживаться на этой мысли – подумала, что все равно никто ни о чем не узнает. Помню, что сказала Энни: – Даже для мушкетера у тебя очень длинные волосы. Энни обхватила меня за голову и поцеловала, после чего какое-то время мы просто лежали рядом, и я не могла отделить ее пульс и сердцебиение от своего. – Нам больше не нужно притворяться кем-то другим, никогда, правда, Лиза? – тихо спросила Энни. Я внезапно почувствовала, как защипало глаза, и Энни, дотронувшись до моих нижних век, спросила: – Почему ты плачешь? Я поцеловала ее палец. – Потому что счастлива. Твои слова переполняют меня таким счастьем, практически невозможным. Нам… не нужно притворяться. – Пока мы об этом помним, – сказала Энни, – думаю, у нас все будет хорошо. – Я тоже так думаю, – согласилась я. За окном в тот день рано стемнело из-за дождя, в доме было ощущение, словно уже полночь. Мы закрыли окно ставнями и включили в коридоре светильник. От него исходило завораживающее отдаленное сияние, подсвечивающее кожу Энни золотом. Всего несколько минут – и, думаю, практически вся наша изначальная неловкость и стеснительность испарились. А потом, спустя очень долгое время, я услышала снизу настойчивый стук и дерганье дверной ручки. Дорогая Энни, Сейчас, когда я пишу эти строки, уже совсем темно. Снаружи начинает идти снег – вижу, как за окном лениво опускаются большие снежинки. Девушка, которая живет напротив, утверждает, что для Кэмбриджа снег в декабре – это рано, во всяком случае, такой снег, чтобы выпал и остался. Вот январь и февраль – по-настоящему снежные месяцы. «Познайте истину, – когда-то цитировала мисс Уидмер. Помнишь, как мы говорили эту фразу друг другу? – И истина сделает вас свободными». Энни, так сложно вспоминать о том, чем закончилось наше пребывание в доме мисс Уидмер и мисс Стивенсон, сложно даже думать об этом. Я тут прочитала недавно, что любовь – это прекрасно, когда она честна, бескорыстна и никому не причиняет вреда. Что биологический пол человека неважен, когда речь идет о любви. Что гомосексуалы существовали всегда. Что есть даже животные-геи – и полно бисексуалов. Что другие общества принимали гомосексуалов, так что, возможно, наше общество просто отсталое. И мой разум верит во все это, Энни, и даже сердце практически со всем согласно, за исключением одной фразы: никому не причиняет вреда. Энни, думаю, именно из-за этого я перестала писать тебе в прошлом июне. Напишу ли я сейчас – то есть отправлю ли я это письмо? Я уже начинала много других, и все выбрасывала. Не знаю, пошлю ли это. Но, наверное, сохраню его подольше…