Думаю об Энни

Мы выпили какао, а мисс Стивенсон и мисс Уидмер – алкоголь, и, хотя на минуту или две казалось, что мы сможем обо всем поговорить, разговор продлился совсем недолго. Мисс Уидмер первой сообразила, что мы так и не завершили этап представления, который начала мисс Стивенсон, и, когда мы спустились на кухню, протянула Энни руку: – Меня зовут Кэтрин Уидмер, как тебе, возможно, уже сообщила Лиза. А это Изабель Стивенсон. – П-привет, – запинаясь, проговорила Энни. – Меня зовут Энни Крейон. Я… Я подруга Лизы. Мисс Уидмер слабо улыбнулась и сказала: – Да что ты говоришь, – на что мы все рассмеялись. Мы снова все рассмеялись, когда я и Энни объяснили, слегка стесняясь, откуда на полу взялись кастрюли. Но после этого почувствовали себя неуютно. Мы с Энни спрятались за чашками с какао, а мисс Стивенсон и мисс Уидмер – за своими бокалами. Энни и мисс Уидмер пытались говорить, но мисс Стивенсон сидела и не то чтобы источала враждебность, но и дружелюбной ее назвать было сложно, а я просто не могла выдавить из себя ни слова. В конце концов примерно через десять минут мисс Уидмер произнесла: – Послушайте, мне кажется, мы все сейчас слишком расстроены, чтобы что-то обсуждать. Может, вы пока пойдете домой, а завтра вернетесь – на обед, например? Но мисс Стивенсон одарила ее таким взглядом, что она тут же поправилась: – Или после обеда, так будет лучше. Часа в два? Энни посмотрела на меня, и я кивнула, после чего мисс Уидмер вывела нас по лестнице к входной двери. – Мы сняли с кровати белье, – стеснительно сказала Энни, снова надевая куртку. – Можем отнести его в прачечную. – Не нужно, – сказала мисс Уидмер со слегка ошарашенным видом. – Но спасибо за предложение. Она улыбалась, словно пыталась донести до нас, что все будет хорошо, но я заметила, как ее рука слегка дрожала, когда она открывала дверь. Я поспешно вышла вслед за Энни, потом мы вместе дошли до метро, но по дороге молчали – были слишком расстроены, чтобы говорить. Прежде чем пройти через турникет, Энни меня обняла. – Люблю тебя, – прошептала она. – Не забывай об этом, хорошо? – Попытаюсь, – ответила я. Я даже не уверена, сказала ли в тот момент в ответ, что тоже люблю Энни. Хотя я точно об этом думала – и в тот момент, и позже, ночью, когда не могла заснуть. Мисс Стивенсон и мисс Уидмер на следующий день выглядели спокойнее, но мы с Энни очень сильно нервничали. Мисс Стивенсон открыла нам дверь в джинсах, водолазке и заляпанной краской рубашке, с убранными в хвост волосами. В руках у нее, что меня порадовало, была кисточка. – Привет, – сказала она отрывисто, но с улыбкой. Она казалась более расслабленной и похожей на себя – по крайней мере, больше похожей на ту мисс Стивенсон, которую я знала. – Проходите. Ка! – окликнула она, повернувшись к лестнице. – Это Лиза и Энни. – Сейчас! – отозвалась мисс Уидмер, и мисс Стивенсон проводила нас в гостиную. Рыжий кот, лежавший рядом с аккуратной стопкой воскресных газет, тут же запрыгнул к Энни на колени и свернулся калачиком, довольно урча. – Ты ему нравишься, – скованно заметила мисс Стивенсон, снимая запачканную краской рубашку и отбрасывая ее в другую комнату. – Мне он тоже нравится, – откликнулась Энни, поглаживая кота между ушами. В этот момент спустилась мисс Уидмер, тоже в джинсах, и я снова вспомнила про подходящую друг другу пару обуви, после чего задумалась, будем ли и мы с Энни когда-нибудь такими же. – Что ж, – сказала мисс Уидмер, усаживаясь на диван, – наверное, никто из нас не знает толком, с чего начать. – Она улыбнулась. – Смешно, но первое, что мне приходит в голову, – это вопрос, как вам спалось прошлой ночью? – Чудовищно, – ответила Энни, тоже с улыбкой. – И тебе, Лиза, да? Я кивнула. – Что ж, – повторила мисс Уидмер, – по крайней мере, мы сейчас находимся в одинаковом состоянии. Как насчет кофе или чая, чтобы немного взбодриться? Мы с Энни согласились, и мисс Уидмер отправилась на кухню. Мисс Стивенсон просидела с нами несколько мучительно неловких секунд в молчании, после чего пошла вслед за мисс Уидмер. – О боже, – сказала Энни, когда она вышла. – Чувствую, будет просто ужасно. В комнату, слегка помахивая хвостом, вошел черный кот и попытался было столкнуть брата с коленей Энни. Я нашла под кофейным столиком игрушечную мышь и попыталась было ему предложить, когда вернулись мисс Стивенсон и мисс Уидмер с подносом, на котором стояли чашки и большая тарелка с печеньем. К печенью мы в итоге даже не притронулись. – Что, – внезапно сказала мисс Стивенсон, когда мы взяли по чашке, – вы сказали своим родителям? – Ничего, – одновременно ответили мы. – А они знают о… о вас? Мы переглянулись. – Не то чтобы, – сказала я. – Я имею в виду – мы им ничего не рассказывали. – На нас иногда кричат, когда мы поздно приходим домой и не предупреждаем по телефону, – сказала Энни, – и отец Лизы что-то говорил пару раз насчет уж очень тесной дружбы, но больше ничего. – Им придется узнать, – мягко проговорила мисс Уидмер. – По крайней мере, твоим родителям, Лиза. Миссис Пойндекстер не будет молчать. – Вы плохо поступили, используя наш дом таким образом, – заявила мисс Стивенсон, отставляя на стол чашку с чаем. – Думаю, вы и сами об этом знаете. Но… Наверное, мне все-таки удалось вспомнить вчера вечером одну вещь с помощью Ка. – Она взглянула на мисс Уидмер. – О том, как сложно быть влюбленной в семнадцать лет, особенно если ты влюблена в девушку. Вчера я была слишком зла, чтобы рассуждать рационально, но… Да, думаю, должна признаться, что при всем, что я наговорила про доверие, наверное, мы с мисс Уидмер в семнадцать лет в вашей ситуации поступили бы так же. – Особенно, – вставила мисс Уидмер, – если бы у нас был в распоряжении пустующий дом, чего в нашем случае не было. Мы с Энни обменялись взглядами, после чего она посмотрела на мисс Уидмер и мисс Стивенсон и спросила: – Вы так давно друг друга знаете? – Да, – подтвердила мисс Стивенсон, – но это совсем другая история. Боюсь, сейчас нам нужно иметь дело с тем, что произойдет дальше. Она похлопала по карманам, словно что-то искала. Мисс Уидмер взглядом показала на пачку сигарет, лежавшую на кофейном столике. Мисс Стивенсон взяла одну и закурила. – Насколько я вижу ситуацию, у нас есть две группы проблем. Одна – обвинение, которое будет предъявлено вам. Точнее, тебе, Лиза, потому что Энни не учится в школе Фостер. Именно поэтому тебе нужно срочно решить, что ты скажешь родителям. И еще одно обвинение будет направлено против нас – меня и Ка. Мы проговорили еще около часа, пытаясь предсказать, что нас может ждать и как нам лучше подготовиться к последствиям. Наверное, психологически это помогло, в любом случае, настроение у нас слегка улучшилось. Не то чтобы мы смогли по-настоящему изменить ситуацию. Уйдя из Коббл-Хилл, мы с Энни отправились на Эспланаду и гуляли по ней, пока Энни не пора стало возвращаться домой. – Мне кажется, тебе нужно рассказать родителям, Лиза, – сказала она. – Знаю, – скованно ответила я. – Но как? Что я скажу? Что Салли Джаррел и мисс Бакстер застукали меня с Энни, когда мы занимались любовью в доме мисс Уидмер и мисс Стивенсон – вместо того, чтобы просто присматривать за их котами? – Если ты еще глубже засунешь руки в карманы, у тебя их просто не останется, – тихо сказала Энни, встав передо мной, чтобы вытащить мои руки на поверхность. – Послушай, – она посмотрела на меня, – у меня нет прав что-то говорить, учитывая, что мне не обязательно рассказывать ничего родителям. И, наверное, я все-таки не расскажу, несмотря на наш предыдущий разговор. Но… – Почему? – перебила ее я. – Вот просто – почему? – Потому что это причинит им боль, – ответила Энни. – Я думала об этом и поняла, что им будет больно. – Им будет больно знать, что ты меня любишь, – с горечью сказала я, выплескивая на нее свою боль. – Нет, – возразила Энни. – Им может причинить боль моя ориентация. Ты нравишься им, Лиза, ты ведь знаешь. Ба тебя вообще очень любит. И они понимают любовь к друзьям. Но мою ориентацию они не примут, это просто не соотносится с их мировоззрением. – То есть в итоге ты собираешься всю жизнь прятаться? Даже после всего, что ты сказала, когда мы нашли книжки? – Я знала, что говорю обидные вещи, но не могла остановиться. – Не знаю насчет всей жизни, – сердито сказала Энни. – Я говорю про сейчас. Сейчас я не собираюсь ничего им говорить. И почему ты не можешь этого понять, учитывая, что ты тоже, похоже, ничего не собираешься рассказывать своим. – Но ты хочешь, чтобы я это сделала. – Я очень пыталась сдерживаться и не кричать – вокруг нас, как обычно, были люди; один старичок, проковыляв мимо, окинул нас любопытным взглядом. Затем я сказала, сначала удивившись собственным словам, но тут же перестав им удивляться: – Знаешь, может, я не хочу им говорить, потому что я на самом деле не уверена. Что я лесбиянка, в смысле. Несколько мгновений Энни просто молча на меня смотрела. – Может, это и моя причина, – сказала она в конце концов. – Может, я тоже не уверена. Мы стояли друг напротив друга и не двигались. – Лиза, – сказала Энни. – Единственная причина, по которой я считаю, что ты должна рассказать родителям, – потому что в твоей школе разразится скандал и кто-то им в любом случае расскажет. Лучше, если это будешь ты сама. Но это действительно не мое дело. Особенно учитывая то, – добавила она, – что ни одна из нас ни в чем не уверена. Она развернулась и быстро пошла прочь, в сторону Кларк-стрит, где было метро. У меня в голове была одна-единственная мысль: Энни сердито от меня уходит, и я не могу этого пережить. Возможно, я могла бы пережить все что угодно, но только не это. Я побежала вслед и положила руку ей на плечо. – Прости, – сказала я. – Энни, пожалуйста… Прости. Ты моя возлюбленная, господи ты боже мой, конечно это твое дело. Все, что касается меня, – твое дело. Энни, я… я люблю тебя. Может, это безумие, но это единственное, в чем я уверена. Может… может, другое – ориентация, этот ярлык, к этому надо еще привыкнуть, но, Энни, я правда тебя люблю. Энни улыбнулась сквозь слезы, и мы обнялись прямо на Эспланаде. – Я пока не привыкла к тому, что у меня есть возлюбленная, – прошептала я ей в волосы. – Не привыкла к тому, что кто-то другой занимает такую часть меня. – Знаю, – сказала Энни. – Я тоже. – Она с улыбкой слегка оттолкнула меня и дотронулась пальцем до кончика моего носа. – Это второй раз за две секунды, когда ты назвала меня своей возлюбленной. И третий за два дня. Мне нравится. – Мне тоже. – Мне кажется, это что-то доказывает. После мы еще немного погуляли – нам очень хотелось взяться за руки, но мы не могли на это решиться, несмотря на тот факт, что мы только что обнялись на глазах, такое впечатление, у половины Бруклина. Мы так и не решили ничего насчет родителей, и, когда пришла домой, я поняла, что в любом случае ничего не могу – или не хочу – им рассказать, потому что дома был Чэд и никуда не собирался. Когда все уже ложились спать, у меня была возможность поговорить с ними, но я убедила себя в том, что подожду до следующего дня и узнаю сначала, что собирается сделать миссис Пойндекстер. Мне не пришлось ждать долго. Как только я вошла в школу, мисс Бакстер поманила меня со своего рабочего места в кабинете. Я попыталась изобразить невозмутимый вид, словно мне нечего перед ней стыдиться или стесняться, но могла бы и не стараться – она на меня не смотрела. – Тебя хочет видеть миссис Пойндекстер, – мрачно сказала она, обращаясь к бумагам на столе. – Спасибо, – сказала я. Она ничего на это не ответила. Меня, конечно, не удивило, что миссис Пойндекстер хотела меня видеть, просто не ожидала, что это случится так быстро. Еще я ждала, что она будет злиться, но, когда я зашла в ее кабинет, меня ждало совсем другое. Она снова была одета в черное, только на этот раз без кружев. И сидела в своем кресле, сгорбившись. Обычно у нее была такая идеально прямая спина, и когда она сидела, и когда стояла, что мы с Чэдом шутили, мол, палку еще в детстве проглотила. Но в тот день плечи ее были опущены, лицо закрыто руками. Она даже не подняла взгляд, когда я вошла. Я молча стояла в течение минуты, не зная, что делать. Единственное, что двигалось в кабинете, – минутная стрелка часов на стене. Причем так медленно, что казалось, что и она замерла. В конце концов я нарушила тишину: – Миссис Пойндекстер? Вы хотели меня видеть… Ее плечи еле заметно вздрогнули, словно от глубокого вздоха, и она наконец подняла взгляд. Ее вид так меня шокировал, что я опустилась на стул, не дожидаясь приглашения. Глаза у нее были красными, словно она плакала или не спала, и каждая морщинка на лице казалась глубже, как будто кто-то старательно провел по ним карандашом. – Элиза, – сказала она еле слышно. – Элиза, как ты могла? Твои родители… Школа… Ох! – простонала она. – Как ты могла? – Миссис Пойндекстер, – запинаясь, пробормотала я, – я… я не хотела… Она снова вздохнула, в этот раз не беззвучно, покачала головой и дотянулась до пачки носовых платочков на столе, чтобы высморкаться. – Даже не знаю, с чего начать, – сказала она. – Просто не представляю. Школа воспитывала тебя с самого нежного возраста – с тех пор, как ты была совсем крохотной. И как же ты могла так поступить, проявить такую неблагодарность… Это за пределами моего понимания, Элиза! – Неблагодарность? – неверяще переспросила я. – Миссис Пойндекстер, я… я не проявляла неблагодарность. Школа Фостер многое для меня сделала, и я… я всегда ее любила. При чем тут неблагодарность? Я не понимаю. – Миссис Пойндекстер снова закрыла лицо руками, плечи ее затряслись. – Миссис Пойндекстер, с вами все в порядке? – Нет! – сказала она, резко поднимая голову. – Нет, конечно же, я не в порядке! Как я могу быть в порядке, если такое творится в школе Фостер? Ты… И эти учительницы… И именно когда… – Она оперлась ладонями о стол, словно чтобы не упасть, и снова понизила голос: – Элиза, – говорит она, – тебе ведь семнадцать, так? – Я кивнула. – Достаточно взрослая, чтобы понимать, что правильно, а что нет. И ведь до последнего момента ты демонстрировала вполне пристойные моральные качества, если не считать того глупого инцидента прошлой осенью. Возможно, ты удивишься, но я… – она печально улыбнулась, – я всегда испытывала невольное восхищение твоей смелостью выступать против правила о доносительстве. Конечно же, учитывая мое положение, я не могла тебя в этом открыто поддерживать и не могла всецело согласиться с твоей точкой зрения, потому что из опыта знаю, что молодым людям нельзя доверять. Однако я действительно восхищалась твоим идеализмом. Но сейчас ты… ты… О боже, почему она не могла просто на меня наорать? – Элиза, – сказала она, глядя в окно, – я встретила Генри Пойндекстера, моего дорогого покойного мужа, когда мне было семнадцать. Если бы не наши строгие христианские установки, мы бы… могли проявить слабость и совершить серьезную ошибку вскоре после нашего знакомства. Ты понимаешь, о чем я? Я удивленно кивнула, пытаясь спрятать нервную улыбку от мысли, что в миссис Пойндекстер когда-то было что-то, хотя бы отдаленно похожее на страсть, не говоря уже о том, что мне вообще было странно представлять ее в семнадцать лет. Потом я сообразила, что она меня не видит, и сказала: – Да. – Поэтому я понимаю притяжение, которое… секс может вызывать у юных и неокрепших созданий. Чего я не понимаю, так это притяжение, – она наконец повернулась и посмотрела на меня, – аномальных видов секса. Но я, конечно же, знаю о подростковых влюбленностях и экспериментах, которые случаются как прелюдия к нормальности. В твоем случае, если бы я только вовремя узнала о твоей неразумной внешкольной страстной дружбе… Я почувствовала, как все внутри меня напрягается. – Миссис Пойндекстер, – начала я, – я не… Она оборвала меня: – Элиза, – чуть ли не нежным тоном произнесла она, – я собираюсь отстранить тебя от занятий и, разумеется, назначить слушания об отчислении. Ты знаешь, что у меня есть полномочия действовать без школьного совета в исключительных ситуациях, и, когда ты будешь в состоянии взглянуть на положение дел спокойно, ты согласишься, что эта ситуация относится именно к подобной категории. Надеюсь, ты поймешь, что, если бы не кампания по сбору средств, мы могли бы действовать более деликатно, но если хотя бы один шепот об этом скандале – один-единственный! – коснется чьих-то ушей за пределами школы… – Голос ее прервался, она на мгновение закрыла глаза, но собралась с силами и продолжила: – Публичный скандал не только будет означать конец кампании по сбору средств, но и конец школы Фостер. – Она сурово взглянула на меня, но я не знала, что сказать, и она продолжила: – И, разумеется, ты должна быть наказана за использование чужого дома с подобными целями, неважно, какое… поощрение при этом ты получила от его владелиц. – Но, – в ужасе сказала я, – но мисс Стивенсон и мисс Уидмер вовсе не… Мисс Пойндекстер меня проигнорировала. Она снова закрыла глаза и заговорила быстро, словно записала накануне слова на бумажке и выучила их наизусть: – Ты должна понимать, – сказала она механически, без каких-либо эмоций, даже гнева, – что не можешь продолжать занимать должность президента школьного совета, и что и для тебя, и для других учеников будет нездорово, если ты вернешься в школу до того, как разрешится эта ситуация. Салли и Уолт попросили, чтобы тебя исключили из ученического фонда по сбору средств. – Слова застряли у меня в горле, меня душил гнев, слезы. Миссис Пойндекстер подняла руку; глаза ее были снова открыты. – Поэтому я прошу тебя сейчас же отправиться к твоему шкафчику, собрать книги и другие принадлежащие тебе вещи. Текст речи ты отдашь Салли, она внесет в него необходимые изменения и выступит с речью в пятницу на собрании, где ты не должна присутствовать ни при каких обстоятельствах. Затем состоится собрание попечителей по поводу твоего исключения и того, какие записи должны будут появиться в твоем личном деле. Потому что будет справедливо, если студенты и преподаватели МТИ будут осведомлены о твоих… склонностях, если они плотно в тебе укоренились – в чем я сильно сомневаюсь, учитывая твой юный возраст. Также в твоих же интересах тебе будет настоятельно предложена профессиональная помощь. О собрании попечителей тебе сообщат дополнительно – ты сможешь на нем присутствовать и выступить в свою защиту. И, конечно же, учитывая серьезность ситуации, ты можешь привести с собой адвоката, а также, разумеется, родителей. Попечительский совет в ходе собрания примет решение, извещать ли об инциденте МТИ. Элиза, все это в твоих интересах в той же степени, что и в интересах школы. Не думаю, что ты понимаешь это сейчас, равно как и осознаешь, как сложно для меня идти на крайние меры. Однако у меня нет выбора, и когда-нибудь ты меня еще поблагодаришь. Я очень на это надеюсь – не потому, что жажду твоих благодарностей, а потому что хочу верить в то, что ты исцелишься, заново обретешь моральные ориентиры – сделаешь все, чтобы вернуться в норму. Она потянулась к телефону, и я в панике подумала, что мне нужно было все-таки рассказать обо всем родителям накануне. – Сейчас я позвоню твоим родителям, как бы больно мне ни было это делать. Я знаю, что это мой долг, и молюсь о том, чтобы они могли тебе помочь. И чтобы ты в конце концов осознала справедливость моих действий. – Она начала набирать номер и добавила, уже не глядя в мою сторону: – Можешь идти. Мисс Бакстер подняла взгляд, когда я вышла из кабинета миссис Пойндекстер и прошла мимо ее рабочего места. Когда она снова опустила голову, я заметила, несмотря на свою заторможенность, что губы ее шевелятся – словно в молитве. Энни, что вообще такое справедливость? Я думаю, они правда хотели помочь мне в школе. Даже миссис Пойндекстер искренне думала, что помогает мне, особенно когда говорила про аморальность. Но что такое аморальность? И что означает на самом деле помочь кому-то? Помочь этому человеку стать таким, как все, или быть самим собой? И разве аморальность не связана в основном с причинением вреда другим людям? Если бы Салли прокалывала уши без согласия девочек, это было бы, на мой взгляд, аморально, а так – просто глупо. Использовать дом мисс Уидмер и мисс Стивенсон без их разрешения… мы причинили им этим вред, и это было аморально и просто некрасиво, но… Лиза встала и смяла все, что написала Энни, но тут же снова расправила и спрятала под промокашкой, лежавшей на ее столе. Она снова выглянула в окно на падающий мокрый снег. Было ли аморально и то, для чего мы использовали дом мисс Уидмер и мисс Стивенсон? Ответ скорее утвердительный – из-за всех неприятностей, которые последовали за этим… Тем утром, прежде чем идти домой, я отправилась в подвал, чтобы забрать все из шкафчика. К счастью, на первом уроке почти никто не болтался по школе. И все равно парочка торчала внизу, включая Уолта. Я попыталась с ним не сталкиваться, но он заметил меня и одарил сальной ухмылкой, словно, пусть он и проголосовал за исключение меня из кампании, теперь считал за парня – я так и представила, как он спрашивает меня, какова Энни в постели. Перехватив странные взгляды еще от пары человек, я решила, что это просто паранойя, а Уолт, возможно, ухмыльнулся, просто чтобы скрыть неловкость. Но когда я открыла шкафчик, из него выпала записка, явно просунутая через щель. На ней было написано: «Лиза – лесба». Тем утром я не сразу пошла домой – сначала долго гуляла по Эспланаде, оттягивая момент встречи с мамой. Только переступив порог, я сразу видела, что она плакала. Но, надо отдать ей должное, повела она себя очень достойно. Сразу постаралась взять себя в руки, крепко обняла меня, не говоря ни слова, и довольно-таки долго держала в объятьях. Потом провела меня в гостиную, мы обе сели на диван, и она сказала: – Милая, все будет в порядке. Так или иначе – обязательно будет, поверь мне. Я положила голову ей на колени, и какое-то время она просто поглаживала меня по волосам. Но затем поддела меня за подбородок и мягко приподняла. – Лиза, – сказала она. – Я знаю, каково это – когда у тебя сначала нет близких подруг, а потом вдруг появляется… Со мной тоже такое случилось, когда я была чуть младше тебя. Ее звали Джун, она была такая красивая, что я иногда напоминала себе, что не стоит на нее заглядываться. Мы очень друг друга любили, как вы с Энни… Может, не так сильно или не так… самозабвенно, но правда – очень и очень. И вот однажды ночью… – Мама отвернулась, слегка покраснела и застенчиво продолжила: – Однажды ночью мы спали в одной постели, у нее дома. И мы… поцеловались. Потом еще какое-то время притворялись, что одна из нас – мальчик, пока… Пока, почувствовав, что это ужасно глупо, не принялись хихикать – и прекратили. Милая, такое бывает со многими девочками. И с мальчиками тоже. С мальчиками, может, и чаще, чем с девочками. Обычно это ничего не значит, если только не… Ну, наверное, мне не нужно тебе объяснять, ты уже взрослая. Просто я хочу сказать, что такие побуждения – сексуальные, в смысле, – в твоем возрасте могут быть очень запутанными. И это нормально. Совершенно нормально экспериментировать. Это было ужасно – я понимала, что мне нужно уйти или выпалить в гневе слова, о которых я позже пожалею. Она перекрывала мне пути, делала совершенно невозможным сказать ей правду. Не уверена, что я в любом случае была к этому готова, но теперь просто не могла. Я отпрянула от нее и бросилась в ванную, где включила на полную мощность холодную воду. Когда она стала совсем ледяной, я плеснула себе на лицо. Я пыталась подумать – так отчаянно пыталась придумать хоть что-нибудь, но в голове у меня было одно-единственное слово, и слово это было – Энни. Когда я вернулась в гостиную, мама стояла у окна и смотрела на новые листочки, которыми покрылось дерево гинкго снаружи. – Посмотри, – сказала она, указывая на маленькую серую птичку, порхающую между веток. – По-моему, она строит гнездо. – Она развернулась ко мне и положила руки мне на плечи. – Лиза, – сказала она, глядя мне в глаза, – я хочу, чтобы ты сказала мне правду. Не потому что я хочу вмешиваться в твои личные дела, но мне просто нужно знать. Эта ситуация может обернуться для нас большими проблемами, ты сама это понимаешь. Мы не сможем сражаться с ними с помощью лжи, милая. Так вот, вы с Энни… занимались чем-то еще, помимо… экспериментирования? Я понимаю, это плохое слово, но, думаю, ясно, что я имею в виду. Было ли между вами что-то еще… Помимо того, что я рассказала тебе про меня и Джун? Она смотрела на меня так серьезно, с затаенным страхом – таким сильным страхом и болью, что я… Да, я не горжусь тем, что я сделала, но я солгала. – Нет, мама, – ответила я, пытаясь смотреть на нее спокойно. – Не было. Облегчение буквально затопило ее. Я даже не понимала, настолько старше она казалась, когда я пришла домой, пока она не стала выглядеть по-прежнему. На ее лице даже появился какой-то намек на жизнерадостность – во всяком случае, в сравнении с тем, что было до этого, – и она похлопала меня по плечу. – Что ж, тогда давай попытаемся обсудить, что на самом деле произошло и каким образом Мисс Бакстер и Салли неправильно интерпретировали то, что увидели… Хорошо, что вскоре пришел папа, потому что я никак не могла сосредоточиться на маминых вопросах. В голове моей безостановочно крутилась мысль: ты солгала. Солгала собственной матери первый раз в жизни. Ты солгала… Когда пришел папа – позже я выяснила, что мама позвонила ему на работу и он приехал домой даже не на метро, а на такси, – лицо его было буквально серым. Мама тут же вскочила с дивана – я не в состоянии была пошевелиться – и сказала: – Все нормально, Джордж. Лиза не уверена, почему мисс Бакстер и Салли так неправильно все поняли, но это все – просто ужасная ошибка. Представляю, почему мисс Бакстер и миссис Пойндекстер так бурно отреагировали – особенно миссис Пойндекстер, ты знаешь, как она рассчитывает на кампанию по сбору средств… Но я видела, что папа не обратил внимания на слова мамы – он их даже не услышал. Мама села обратно рядом со мной на диван. Папа посмотрел прямо на меня своими честными карими глазами и спросил только одно: – Лиза? О боже, и я сказала в ответ: – Пап… Принести тебе чего-нибудь выпить? – Нет, спасибо, – ответил он, после чего пошел на кухню и сам смешал что-то для себя с мамой. – Послушай, – сказал он, осторожно садясь в кресло. – Мне сложно говорить об этом. Я даже не знаю, с какой стороны подойти к этому вопросу, но ты должна знать самое главное. Я поддержу тебя, как бы ты ни решила поступить. Лиза, я буду поддерживать тебя в любом случае. Ты моя дочь – я повторял себе это снова и снова, пока ехал в такси. Она моя дочь, моя… – Джордж… – начала мама, но папа ее проигнорировал. – Ты моя дочь, – повторил он, – и я люблю тебя. Это самое главное, я, Лиза… всегда. – Он вымученно улыбнулся. – С прокалыванием ушей и всем прочим. – Улыбка его угасла. – Но должен сказать тебе, Лиза, – я даже маме практически ничего не говорил, не больше, чем я говорил тебе, ну, разве что когда ты опаздывала. Мне очень нравится твоя подруга Энни, я восхищаюсь ее голосом, но при этом я не был слеп в отношении того, как страстно вы дружили, как ты к ней относишься… Я чувствовала себя так, словно у меня в животе образуются сосульки. – Джордж, – повторила мама. Она почти не отпила из стакана – держала его так, словно забыла, что он у нее в руке, словно он вот-вот мог упасть на пол. – Джордж, подростковые дружбы – они такие и есть, очень страстные, красивые. – Она обняла меня за плечи. – Не надо это портить, правда, не надо. И так ужасно получилось – для Лизы, для всех нас. Для бедняжки Энни наверняка тоже. И подумай только о мисс Стивенсон и мисс Уидмер. – Да, – мрачно сказал отец, – давайте подумаем о мисс Стивенсон и мисс Уидмер. Мама явно удивилась, я же почувствовала, что сосульки в животе вытягиваются и медленно распространяются на все тело. – У меня давно уже всякие мысли о них были, – продолжил папа. Затем со всего маху грохнул стаканом о стол. – Ох, да ладно! Какая, в конце концов, разница, даже если парочка учительниц в Фостер оказались лесбиянками? Они прекрасные преподавательницы и отличные люди, насколько я знаю. Особенно мисс Уидмер – посмотрите, какие хорошие стихи Чэд написал в этом году, какие хорошие оценки у Лизы по английскому! И к черту все остальное. Мне наплевать на их частную жизнь – да и вообще, на чью бы то ни было частную жизнь, по крайней мере… – Он снова взял стакан и сделал большой глоток. – Лиза, черт побери, я всегда думал, что я… Ну, что я толерантно отношусь к гомосексуалам. Но теперь, когда я узнал, что моя собственная дочь может быть… – Ничего подобного! Она сказала мне, что они с Энни просто подруги! – настойчиво вмешалась мама. Я очень хотела признаться в этот момент папе – настолько, что уже стала подбирать слова. И если бы я не успела соврать маме, если бы мы были с ним только вдвоем, наверное, я бы все-таки сказала правду. – Лиза, – сказал папа. – Я сказал тебе, что в любой ситуации поддержу тебя, и так и будет. Прямо сейчас я вижу, что мы все слишком расстроены, чтобы обсуждать дальше эту тему, так что давайте-ка через пару минут соберемся и вместе выйдем куда-нибудь пообедать. Но, милая, я понимаю, не модно сейчас говорить так, однако… Может, просто потому что я так сильно люблю твою маму, и тебя, и Чэда, но я просто должен это сказать: я всегда думал, что гомоксуальные люди не могут быть счастливы. Они не могут иметь детей, нормальную семью. Милая, ты, скорее всего, станешь отличным архитектором, но я хочу, чтобы ты была счастлива и в другом. Как мы с мамой. Хочу, чтобы у тебя были муж и дети. Я знаю, что ты сможешь это совместить… Но я правда счастлива, пыталась я передать ему взглядом. Счастлива с Энни. Она и работа – это все, что мне нужно. Она тоже счастлива – мы обе были, пока все это не произошло… Мы надолго вышли на обед, старались вести себя как ни в чем не бывало и не говорить о том, что случилось. Затем мы с мамой отправились по магазинам – мама сказала, что пришла пора мне купить одежду для МТИ. Но, думаю, настоящая причина была – оставить папу наедине с Чэдом, когда тот вернется из школы. По дороге домой мы зашли в рыбный магазин, и мама купила рыбу-меч, которую я очень люблю. Вечером она приготовила мои любимые блюда, как будто на день рождения. И все равно ужин прошел в натянутой атмосфере. Чэд говорил только тогда, когда к нему обращались, и избегал встречаться со мной взглядом, даже когда мы обменивались репликами, что было не частно. После ужина я позвонила Салли. Я не знала толком, что собиралась сказать, может быть, извиниться за то, что на нее это так сильно подействовало. Но она просто бросила трубку. Позже вечером, когда позвонила Энни, я уже была настолько на взводе, что могла только плакать в трубку. Поэтому она перезвонила позже и поговорила с мамой, которая заверила ее в том, что все будет в порядке, что мы все преодолеем и прочее. Подозреваю, что Энни это не слишком успокоило. На следующее утро, когда я проснулась, солнечные лучи просачивались через жалюзи на окне, и на какое-то мгновение – всего лишь на мгновение – у меня возникло ощущение, что все в порядке. Мне снился чудесный сон о том, как мы живем вместе с Энни, и, когда я проснулась, я правда ожидала, что она окажется рядом со мной. Но, конечно, ее не было. И тут же в голову ворвались воспоминания: шок на лице Салли, напряженные лица Чэда, мамы, папы. Воздух словно сгустился, надавил на грудь, стало сложно дышать. Я попыталась представить себе, каково бы это было, если бы люди всегда реагировали таким образом на нас с Энни: ужасались, жалели, волновались за нас или чувствовали исходящую от нас угрозу, да даже просто смеялись над нами. Это казалось совершенно бессмысленным и несправедливым, но еще и совершенно чудовищным. Я слышала, как мама ходит по квартире, но не хотела ее видеть, поэтому какое-то время просто лежала в постели и смотрела, стараясь ни о чем не думать, как солнце прорывается сквозь жалюзи. Но в конце концов я вспомнила, что мне нужно отдать Салли речь, поэтому я встала и оделась – с намерением покончить с этим как можно быстрее. Еще до того, как я встретилась с Салли – я решила дождаться ее у входа из школы, – я прошла мимо двух старшеклассников, один из которых говорил второму: – Эта высушенная вобла на замене не идет ни в какое сравнение с мисс Уидмер… На что второй ответил: – Да. Но, по крайней мере, та, которую поставили на ИЗО, хотя бы молодая и не так уж плоха. Больше я ничего не услышала – или переключилась на свои мысли, или они просто перестали разговаривать. Конечно, сказала я себе, раз отстранили меня, значит, и мисс Уидмер с мисс Стивенсон. Если меня ждут слушания, то, наверное, и их тоже. И вот наконец я встретилась с Салли. У меня сохранилось это воспоминание о нас в каком-то странном виде, как о двух силуэтах, стоящих лицом друг к другу на ступеньках школы. – Привет, – сказала я (или что-то в этом духе). Салли молча уставилась на меня, поэтому я добавила скованно: – Вот текст речи. Прости, что забыла принести его вчера. Если хочешь, помогу переписать. Но она меня словно не слышала. Все стояла и качала головой, полностью игнорируя протянутую мной речь. – Как ты могла? – в конце концов тихо сказала она. – Как ты могла… с девочкой? Поверить не могу. Подумай только, если бы кто-то из посторонних узнал об этом? Уолт говорит, это могло бы убить на корню всю кампанию. Люди должны контролировать себя, если они… Если у них такие наклонности. Это настолько… отвратительно. До этого я хотела извиниться перед ней за то, что так ее расстроила, но в этот момент почувствовала, как меня переполняет гнев. – К тебе это не имеет никакого отношения, Салли, – сказала я. – С чего бы тебе испытывать отвращение? Но она снова покачала головой. – Еще как имеет. Все, что делает человек, оказывает воздействие на других. Все. Вспомни скандал с проколом ушей. – Я попыталась сказать ей, что это совершенно разные вещи, что прокалывать уши – не то же самое, что любить кого-то, что она проводит ложные параллели. Но, когда я сунула ей в руки речь, она возразила: – Любить?! Это не любовь, Лиза, это похоть. Почитай Библию. Мисс Бакстер показала мне, там обо всем написано. Почитай книгу Левит, почитай послание к римлянам, первую главу, двадцать шестой стих. Не помню, что я сказала на это. Возможно, ничего. Не уверена, что я тогда была в состоянии еще что-то придумать. Что я помню – это то, как вернулась домой, почитала книгу Левит и послание к римлянам, и снова плакала.