Думаю об Энни

Возможно, худшее, что случилось в ту первую неделю, – это допрос Чэда, который устроила миссис Пойндекстер. Он не разговаривал со мной в среду после школы – как будто пытался меня избегать, и я не понимала почему. За ужином он тоже почти ничего не говорил, но позже, когда мама с папой смотрели телевизор, пришел ко мне в комнату, закрыл за собой дверь и, не садясь и даже не смотря в мою сторону, рассказал, как миссис Пойндекстер вызвала его утром в свой кабинет. Задавала ему практически ничем не замаскированные откровенные вопросы – про мои отношения с Энни и другими девочками, общалась ли я больше с девочками или мальчиками, видел ли он когда-нибудь, чтобы я дотрагивалась до девочки, особенно до Энни, и все в том же духе. Так и не подняв на меня взгляд, он сообщил, что на все вопросы про девочек отвечал отрицательно, а на вопросы про мальчиков говорил, что ничего об этом не знает, и таким образом умудрился сделать все, что в его силах, чтобы спасти мою шкуру и при этом не солгать. Мы мало что сказали друг другу после этого, но в итоге он все-таки поднял на меня взгляд: испуганный, растерянный, смущенный, полный вопросов, и я подумала тогда: это же мой младший брат, мальчик, который всегда мне доверял, и поняла, что не смогу соврать ему так же, как соврала родителям. Чэд сказал: – Лиза, я не стану ничего рассказывать миссис Пойндекстер, но на самом деле я видел один раз, как вы с Энни держались за руки, и вы действительно провели с ней вместе очень много времени дома у мисс Уидмер и мисс Стивенсон. Так это правда? Я ответила утвердительно и попыталась объяснить. Когда я закончила, он долгое время молчал, потом спросил: – Думаешь, ты ничего не можешь сделать с тем, какая ты? Настала моя очередь молчать, но где-то через минуту я все-таки ответила: – Думаю, что я такая, какая есть. Чэд грустно, но безо всякого презрения кивнул, потом обнял меня и ушел. Позже той ночью я слышала, как он плачет в своей комнате. А еще была Энни – и боль, которую я видела на ее лице. Она никогда об этом не говорила. Помню, как она прогуляла школу и приехала ко мне в Бруклин в тот день, когда я встречалась с Салли на ступеньках школы. Она даже не позвонила – боялась, что я попрошу ее не приходить. Мама тогда ушла в магазин, и, когда я открыла дверь и обнаружила Энни на пороге, я могла только повиснуть на ней, особенно когда стоило увидеть ее глаза и понять, что боль никуда не делась. Я не хотела думать о том, каково ей было, когда мисс Бакстер начала подниматься по лестнице и застала ее в полураздетом виде; когда Салли и мисс Бакстер стояли и смотрели на нее, как на шлюху. – Лиза, Лиза, – сказала она, поглаживая меня по волосам, – ты в порядке? – Наверное, – ответила я. – Энни, а ты? – Никто точно не знает о моей ориентации, кроме тебя, мисс Стивенсон и мисс Уидмер, – тихо сказала она, дотрагиваясь до моего лица. – Я даже не считаю Салли и мисс Бакстер. Никто ничего мне не сделает. Возможно, мне стоит рассказать родителям – мне жаль, что я не могу разделить с тобой этот опыт. – А я рада, что ты не можешь, – сказала я. – И рада, что ты им ничего не говорила. – Лиза… Я так не хочу, чтобы что-то изменилось. Не изменится ведь? Между нами, я имею в виду. – Конечно нет, – сказала я ей. Но я была не права. Шесть месяцев не писать – это очень даже большое изменение. Получается, я наврала Энни. Помимо всего прочего. Я наврала и Энни тоже. Днем в пятницу, примерно в то время, когда должно было состояться общее собрание в школе Фостер, мама буквально вытащила меня из дома в Бруклинский музей. Не могу вспомнить ни единого экспоната. Не то чтобы меня беспокоило общее собрание – не особенно. Меня беспокоила речь. Пусть я и нервничала, когда думала, что мне придется с ней выступать, мы готовили ее вместе с Энни, в ней была частица ее. – Нормально все с речью получилось, Лиза, – сказал Чэд, когда мы с мамой вернулись домой около половины седьмого. – Салли, конечно, не так хорошо выступила, как смогла бы ты, но получилось нормально. Там было два журналиста из газеты, один из них сказал миссис Пойндекстер, что речь хорошая и должна собрать много денег. И, мне кажется, Салли в тексте ничего особо не меняла. Поблагодарив его, я убежала в свою комнату и захлопнула за собой дверь. В субботу я получила письмо от миссис Пойндекстер. Слушание попечителей было назначено на вечер следующего вторника, двадцать седьмого апреля. Иногда я думаю, что слушание попечителей было хуже, чем вторжение мисс Бакстер, иногда сомневаюсь в этом. Гостиная выглядела по-другому, когда в ней собрались попечители. Возможно, потому что дело было вечером. Его назначили на такое позднее время, потому что большинство попечителей приехали с работы. Единственными людьми в комнате, которых я знала, были миссис Пойндекстер, мисс Бакстер и, конечно же, мисс Стивенсон и мисс Уидмер. Последние привели с собой адвоката, достаточно высокую женщину в сером платье с приколотой на воротник брошкой в виде птицы. Не знаю, почему я заметила эту брошку, но я не сводила с нее взгляд почти все время, пока мы – я и родители – ждали, когда нас пригласят. Родители не привели с собой адвоката. Мне кажется, из неловкости. Мама сказала, что адвокат нам не нужен, ведь я ничего такого не сделала. Папа в этот момент отвернулся. Потом, после слушания, он сказал мне, что нанял бы адвоката, если бы меня исключили или сделали запись в личном деле. Я хотела подойти и поговорить с мисс Стивенсон и мисс Уидмер, пока мы ждали, но папа меня не пустил. Извинился, но объяснил, что, по его мнению, это не самая удачная идея. Однако они с мамой оба улыбнулись мисс Стивенсон и мисс Уидмер, после чего мы все неловко застыли в коридоре в ожидании начала слушания. Мисс Стивенсон, мисс Уидмер и их адвокат сидели на деревянной скамейке. Миссис Пойндекстер и мисс Бакстер уже были внутри. Я чувствовала себя так, словно меня засасывают зыбучие пески: когда знаешь, что не выберешься наружу, особенно если будешь барахтаться. А еще было такое ощущение, что я наблюдаю со стороны за событиями в собственном сне. Я и была на слушании, и одновременно не была. Я что-то говорила, слышала, как говорят другие, но словно с огромного расстояния. Единственное, что казалось реальным, что не выходило у меня из головы: все они сидят, словно фигурки, вырезанные из картона, и судят меня с Энни. Энни и меня. А ведь по сути все, что мы сделали – все, что кажется им неправильным, – это влюбились друг в друга. – Держись, – сказал отец, заходя вместе со мной и матерью в Гостиную. Мисс Стивенсон и мисс Уидмер уже поднимались со скамейки, но женщина, которая вызвала нас, махнула им, чтобы они сели обратно. Подозреваю, у меня был жалкий вид, когда я вошла в Гостиную с родителями. Точно знаю, что никогда прежде не чувствовала такого страха. Мама уговорила меня надеть платье и пыталась уложить волосы, заставив воспользоваться кондиционером, чего я раньше никогда не делала, так что я даже пахла непривычно для себя самой – во всяком случае, мои волосы. Мисс Стивенсон и мисс Уидмер тоже были в платьях, но для них это была более привычная одежда – чаще всего в школу они носили юбки. В любом случае мне показалось в тот момент, что мы все хотели этим сказать: «Посмотрите на нас, мы – женщины, на нас даже платья надеты». Боже, как нелепо! Зайдя в Гостиную, я дотронулась до колечка, подаренного Энни, и попыталась вспомнить строки стихотворения «Непокоренный». Первом делом я увидела мисс Бакстер. Она сидела с таким величественным, подобающим, серьезным и добродетельным видом, словно ее только что канонизировали. Сидела она ближе к концу одной из сторон того самого длинного стола, за которым всегда все собирались на обычных школьных совещаниях. Попечители сидели по обе стороны, тоже очень серьезные, но не такие святоши. Напротив мисс Бакстер стоял пустой стул, предназначенный для меня, за ним – еще два для родителей. Я вспомнила, как Салли в той же комнате прошептала: «Как суд по телевизору». В этот раз было еще больше похоже на суд. Энни позже назвала собрание инквизицией. Миссис Пойндекстер с желтым блокнотом сидела под портретом Летиции Фостер во главе стола. Мисс Бакстер – рядом, по правую руку. С другой стороны стола, прямо напротив миссис Пойндекстер, сидел толстый седоволосый мужчина с очками, которые буквально впивались ему в переносицу. Он представился – сообщил, что его зовут мистер Тернер и он глава совета попечителей. Еще я узнала мисс Фостер, она была дальней родственницей Летиции. Мисс Фостер была совсем старенькой и за все время собрания не сказала ни слова – возможно, она ничего и не слышала. Также за столом сидела бледная рыжеволосая женщина. Среднего возраста – скорее всего, моложе всех остальных. Она была единственной, кто улыбнулся мне, когда я вошла. Рядом с ней сидел мужчина в зеленом вельветовом блейзере и водолазке. И еще один или два человека, но для меня они слились в неразличимое пятно. Собрание началось. Мистер Тернер попросил мисс Бакстер пересказать, что она видела, и попросил, чтобы я внимательно ее выслушала. Та сказала что-то вроде: «Да, конечно, но… о боже. Вы ведь понимаете, как сложно говорить о таких вещах». На что рыжеволосая женщина сухо заметила: «Насколько я помню, именно вы изначально подали жалобу миссис Пойндекстер», чем сразу мне понравилась. Затем, пока миссис Пойндекстер, надев очки, смотрела в свои записи, мисс Бакстер – мисс Бакстер с ее кружевными платочками, мисс Бакстер, которая всегда разглагольствовала о том, как она видит во всех самое лучшее, мисс Бакстер, которая говорила, что Бог сотворил нас разными и всех любит, – невероятно пошло изложила увиденное. Это было ужасно. Она выставила нас какими-то чудовищами, а не двумя влюбленными девушками. Одно из моих худших воспоминаний, которое я никогда не смогу забыть, как бы этого ни хотела. Она выставила нашу историю так, словно любовь не имела к ней никакого отношения: это было всего лишь «потакание своей похоти»: настолько я помню, именно так она и выразилась. Еще она сказала, что я открыла им дверь «полуголой», что Энни «с виноватым видом выскочила из спальни в одной красно-черной рубашке» – так она назвала ее клетчатую куртку, которая была большой и смотрелась на ней, как пальто. – Что еще вы видели? – спросил мистер Тернер. Мисс Пойндекстер улыбнулась мисс Бакстер, глядя на нее поверх очков. – Ну, – ответила мисс Бакстер, – конечно же, мне пришлось произвести расследование – я давно уже имела подозрение в отношении двух женщин, которые владеют этим домом. Как бы грустно мне ни было это делать, у меня не было выбора. Возможно, в доме могли скрываться другие… молодые персоны со схожими наклонностями, поэтому я отправилась наверх. Должна сказать, в доме царил бардак. Я поняла, что под бардаком она подразумевает валяющиеся зонтики и кастрюли. Какая-то часть меня хотела рассмеяться над абсурдной формулировкой «персоны со схожими наклонностями». Это прозвучало так же абсурдно, как, например, «персоны с еврейскими наклонностями». «Я имею лесбийские наклонности». Но на самом деле мне не было смешно. И не стало смешно даже позже, когда я пересказывала все Энни. – Мисс Бакстер, прошу вас ограничиться в ваших описаниях только тем, что имеет отношение к двум девушкам, – попросил мистер Тернер – на мой взгляд, достаточно справедливо. Миссис Пойндекстер склонилась к мисс Бакстер и что-то ей прошептала, указывая в свои заметки. Мисс Бакстер, чуть запнувшись, проговорила: – Ну, они.. Лиза, когда открыла дверь, показалась мне очень взволнованной. Лицо у нее покраснело, и она сжимала рукой рубашку на груди – очевидно, что под ней ничего не было надето. Позже она постоянно бросала взгляды на другую девушку… как там ее звали? Миссис Пойндекстер, сняв очки, посмотрела прямо на меня, и во рту у меня внезапно не осталось ни капли слюны. Я уже пообещала себе не упоминать имя Энни, потому что совет попечителей не имел к ней никакого отношения. Папа подался было вперед, но рыжеволосая женщина быстро сказала: – Другая девушка нас не интересует, она не ученица школы Фостер. – В общем, – продолжила мисс Бакстер, – она продолжала смотреть на нее – Лиза, я имею в виду, а затем бедная малышка Салли Джаррел сказала что-то вроде: «О боже», и я прекрасно ее понимаю. Я имею в виду, каким ужасным это было для нее потрясением – особенно учитывая, что они с Лизой дружили и что Салли глубоко и очень зрело вовлечена в отношения с молодым человеком… – Мисс Бакстер, – устало прервал ее мистер Тернер. – Прошу ограничиться в вашем рассказе тем, что на самом деле случилось, а не описывать ваши мысли и предположения о мыслях других людей. Мисс Бакстер, судя по лицу, обиделась. – Элиза побежала к лестнице, – продолжила она, – и попыталась насильственно преградить мне дорогу. Конечно же, это только укрепило мои подозрения в том, что происходит что-то неладное. Я чуть не вскочила со стула, но папа придержал меня за плечо. – Тебе дадут слово позже, Лиза, – прошептал он. – Однако, безусловно, это было моим долгом, – продолжила мисс Бакстер, – раскрыть этих женщин, выявить их сущность… Конечно, в тот момент у меня были только подозрения, я поднялась и… Впрочем, остальное больше касается женщин, а не девочек. Хоть и не знаю, как вообще их можно называть женщинами. Мисс Бакстер откинулась на спинку стула, без улыбки, с таким праведным видом, словно не могла себе представить, как кто-то может с ней не согласиться. Однако у мистера Тернера на лице было написано отвращение, а рыжеволосая женщина смотрела на нее так, словно мисс Бакстер была букашкой, которую ей хотелось бы раздавить каблуком. Миссис Пойндекстер неприятно улыбалась. – Мне хотелось бы добавить, – сказала она, – что я очень благодарна мисс Бакстер за то, что ей хватило смелости довести до моего внимания всю эту чудовищную ситуацию. Я, конечно же, не колебалась… Мужчина в вельветовом блейзере подался вперед, занеся карандаш над желтым блокнотом. – Мисс Бакстер, – сказал он, игнорируя миссис Пойндекстер, – я правильно понимаю, что вас с самого начала гораздо больше волновали женщины, чем девочки? И вам хотелось подтвердить ваши, – он сверился с блокнотом, – давние подозрения по поводу двух учительниц школы? Мистер Тернер слегка поморщился, но промолчал. – Я уже сказала, – сообщила мисс Бакстер, – что меня многие годы не оставляло ощущение, что между этими женщинами есть что-то неподобающее… что они находятся в позорных, неестественных отношениях. Если в результате две юные девушки, одна из них ученица школы Фостер, проявляют аморальность… – на этих словах я опять чуть не подскочила, – в их доме, и я своими глазами вижу, как одна из них полуголой выбегает из спальни, я могу предположить, что и другие представители подрастающего поколения – возможно, другие ученики нашей школы – могут пользоваться их домом с нечестивыми намерениями и, полагаю, с ведома и позволения мисс Стивенсон и мисс Фостер. Я сочла своим долгом вынести на всеобщее обозрение этот факт. – Миссис Пойндекстер подчеркнуто кивнула, а рыжеволосая женщина сардонически пробормотала себе под нос что-то, похожее на «Прямо настоящая оргия», но я не была уверена. – Когда я поднялась наверх, – продолжила мисс Бакстер, – я обнаружила… э… совершенно определенно смятую постель, а еще книги, которые я упоминала в жалобе… ужасные, непристойные книги… – Мисс Бакстер, – сказала рыжеволосая женщина. – Вы видели, как девушки непосредственно касались друг друга с сексуальными намерениями? – Ну, – сказала мисс Бакстер, – они держались за руки, когда я… – Я сказала – с сексуальными намерениями. Откровенным образом, чтобы в этом не было никаких сомнений. Держать друг друга за руки, особенно учитывая стресс, не кажется мне достаточным доказательством. – Ну… – Мисс Бакстер смущенно взглянула на миссис Пойндекстер, – откровенным образом, наверное, нет, но было ясно как день, чем они занимались. Как я уже упомянула, постель была смята, и… – Понятно, – перебила ее рыжеволосая женщина. – Спасибо. – У кого-то еще есть вопросы к мисс Бакстер? – спросил мистер Тернер, оглядываясь на членов совета. – Хочу напомнить совету попечителей, – запальчиво сказала миссис Пойндекстер, не глядя на меня и моих родителей, – что мисс Бакстер уже десять лет работает в нашей школе и ее послужной список безупречен. – А мисс Стивенсон и мисс Уидмер работают в школе уже пятнадцать лет, правильно? – спросила рыжеволосая женщина. – Мисс Стивенсон и мисс Уидмер, – сказала миссис Пойндекстер, – особенно мисс Стивенсон последние годы все больше себе позволяли. Вообще-то, мисс Стивенсон… – Прошу вас, – сказал мистер Тернер, – пока не обсуждать учительниц. – Он повернулся ко мне и чуть изогнул уголки губ, словно пытался подбодрить меня улыбкой. – Элиза, – начал он, и я почувствовала, словно у меня внутри все оборвалось. «Непокоренный дух, – попыталась я процитировать про себя. – Я ранен был, но не упал». Я снова дотронулась до кольца Энни и сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, но ничего из этого особо не помогло. – Точнее, Лиза, – продолжил мистер Тернер. – Спасибо, что пришла. Я знаю, что для тебя это тяжело и, скорее всего, ты чувствуешь себя очень неловко. Однако мы хотели бы попросить тебя отвечать на вопросы самой. Родители, конечно, могут при этом помогать. И в любой момент, если вы трое почувствуете, что не желаете продолжать без юридической консультации, мы прервем наш разговор до тех пор, пока вы ее не получите. Я слегка запуталась в его инструкциях – в основном из-за нервов. Папа, видимо, это почувствовал, потому что он подвинул ко мне стул и сказал: – Можно объяснить дочери, сэр, что вы имеете в виду? Если она захочет адвоката – или мы захотим, – слушания будут остановлены, пока мы его не найдем. Мистер Тернер улыбнулся и сказал: – Конечно, мистер Уинтроп, и спасибо. Я постараюсь… объясняться проще. Я, конечно, почувствовала себя полной дурой, что совершенно не улучшило ситуацию. – Лиза, – сказала рыжеволосая женщина, – в основном мы просто хотим выслушать твою версию того, что случилось, когда мисс Бакстер постучала в дверь. Ты можешь нам об этом рассказать? Поначалу я не знала, что говорить. Я облизнулась и кашлянула – сделала все, к чему обычно прибегают, чтобы потянуть время. Я не хотела больше врать, но и рассказывать им правду тоже не хотела. Но в конце концов я сообразила, что она не просила меня говорить о том, что случилось до прибытия мисс Бакстер, и слегка расслабилась. Я сказала, что все произошло более-менее так, как говорила мисс Бакстер, кроме того, что подниматься она начала еще до того, как увидела Энни, и что, по моему мнению, я вовсе не преграждала ей насильственно дорогу, хоть и действительно пыталась ее остановить. Прежде чем сказать что-то еще, я сообразила, что всем очевидно, как много я недоговариваю. К тому же я все больше чувствовала, что ничего не смогу изменить своими словами, ведь миссис Пойндекстер и мисс Бакстер выступали против не только того, что мы сделали, но и того, кем были. Как только я это поняла, мне показалось, что мне больше не на что надеяться. – Лиза, – деликатно сказал мистер Тернер, – мисс Бакстер упоминала, что ты показалась ей… э… не совсем одетой. Это правда? – Ну… – начала я, чувствуя, как краснеют щеки, – вроде того. Но… – И что на тебе было надето, милая? – спросила рыжеволосая женщина. – Рубашка и джинсы. – Как заметила мисс Бакстер, – сказала миссис Пойндекстер, – было очевидно, что это были единственные предметы одежды. – Миссис Пойндекстер, – сердито сказал мистер Тернер. – Эта девушка позволила мисс Бакстер изложить ее версию событий, не прерывая. Думаю, минимум, что мы можем сделать, – это проявить в ее адрес такую же вежливость. Миссис Пойндекстер недовольно поджала губы. К сожалению, она уже успела высказаться, и я услышала, как скрипят карандаши по бумаге. – А твоя подруга? – спросила рыжеволосая женщина. – Что на ней было надето? – Ку… куртка, клетчатая, – запинаясь, сказала я. – И все? – спросил мужчина в блейзере. Казалось, его удивил этот факт. Я почувствовала, как сжимается горло, и бросила отчаянный взгляд на маму, которая попыталась мне улыбнуться. Но, Боже, это все только ухудшило: видеть боль на ее лице и одновременно попытки храбриться ради меня. Я не могла говорить, поэтому просто кивнула. Я почувствовала, как отец ерзает на стуле рядом, и подумала, что, видимо, именно в этот момент он понял, что я им наврала. Даже если этого не поняла мама – или, скорее, не позволила себе понять. Миссис Пойндекстер встала, прошлась к другому концу стола и что-то сказала мистеру Тернеру. Тот покачал головой, тогда она еще что-то сказала. Затем вся группа, за исключением мисс Бакстер, которая сидела неподвижно, начала шептаться. Мама бросила гневный взгляд на мисс Бакстер, а отец взял меня за руку. – Держись, – прошептал он, что бы ни думал в этот момент. – Просто помни: что бы ни произошло, это не конец света. Но после этого они с мамой обменялись взглядами, и я поняла, что для них как раз эта ситуация была просто катастрофической. – Лиза, – тихо проговорил мистер Тернер, – боюсь, должен спросить, почему ты и твоя подруга были… э… частично раздеты. В этот момент моя мама, обычно такая тихая, вскочила на ноги и воскликнула: – О, да в самом-то деле! Моя дочь уже все рассказала мне и своему отцу. Ничего неприличного там не происходило. Лиза – честная, очень честная девочка. Она никогда в жизни нам не лгала. Вы что, не знаете, какими бывают девочки-подростки? Всегда моют друг другу волосы, примеряют одежду друг дружки и все прочее. Может быть миллион причин, по которым они не были полностью одетыми, миллион! – Девочки-подростки, – заорала миссис Пойндекстер, двигаясь с другого конца стола в сторону моей мамы, – обычно не примеряют клетчатые куртки! И я никогда не замечала, чтобы ваша Лиза проявляла особый интерес к волосам и прическам. На самом деле, я часто думала, что ваша дочь Элиза… – Да? – крикнула мама в ответ. Она выглядела так, словно готова была вот-вот наброситься на миссис Пойндекстер. Папа схватил ее за руку, но она его проигнорировала. – Дамы, дамы! – сказал мистер Тернер, поднимаясь на ноги. – Достаточно! Я понимаю, как вы все эмоционально напряжены. Я предупреждал вас, миссис Пойндекстер, что так и будет, если вы настоите на подобном рассмотрении этого дела. В любом случае, мы не намерены терпеть подобное поведение от кого бы то ни было. Все сели на места, дымясь от ярости, включая миссис Пойндекстер, а я осталась наедине с заданным ранее вопросом. – Лиза, – шелковым тоном проговорила миссис Пойндекстер, – отвечай. Почему вы с другой девушкой были не полностью одеты? Я посмотрела на папу, а потом на мистера Тернера. Не знаю, откуда во мне взялись эти слова, но я сказала: – Наверное, это как раз тот вопрос, на который я не хочу отвечать без адвоката. – Могу ли я заметить, – холодно сказала миссис Пойндекстер, – что одно это заявление можно воспринимать как признание вины? Мистер Тернер сердито кашлянул, но, прежде чем он успел что-то сказать, рыжеволосая женщина демонстративно швырнула на стол карандаш. – Я считаю, что это полный абсурд, – сказала она. – Не говоря уже о том, что это очень жестоко и совершенно несправедливо! То, что делает эта девушка в свободное время со своими подругами, – полностью ее дело, не наше. Я понимаю, что это может быть источником беспокойства ее родителей, но у меня как у попечительницы школы есть вещи поважнее, о которых стоит волноваться. – Она посмотрела на миссис Пойндекстер и заговорила тише: – Честно говоря, миссис Пойндекстер, эта… чуть ли не вендетта напомнила мне о другом случае несколько лет назад, в котором были замешаны молодой человек и девушка из выпускного класса. Уверена, что все об этом помнят. Возможно, в том случае школа действительно могла вмешаться, так как, учитывая состояние девушки, ученики естественным образом узнали бы о сложившейся ситуации, но в этом случае ничего подобного произойти бы не могло. Как не могло бы случиться и публичной огласки – чего вы, настолько я понимаю, так боитесь, – и причинения вреда кампании по сбору средств. На самом деле, я бы опасалась, что эта история получит огласку сейчас, после этой нелепейшей и анахронической затеи со слушанием. В любом случае, давайте отставим в сторону кампанию. Основной вопрос, который мы должны рассмотреть, – она обвела взглядом всех попечителей, а также миссис Пойндекстер и мисс Бакстер, – заключается в том, нанесла ли Лиза своими действиями вред кому-то из учеников, а также был ли ей совершен какой-то проступок на территории школы. Совершенно очевидно, что второе к ней неприменимо, что же касается первого – да, получилось неприятно, что Салли Джаррел наткнулась на то, что могло потревожить ее душевный покой, но она не младше самой Лизы, и к тому же для меня совершенно очевидно, что Лиза не планировала приглашать ее в свидетели своих личных дел. Большинство людей в наше время просвещены по поводу гомосексуальности, в этой ситуации совершенно очевидно никому не причинили намеренный вред, не было никаких попыток… – Есть учительницы, – тихо сказала миссис Пойндекстер, – и вопрос их влияния, очевидного влияния, которое они могут оказывать на учеников… – Это другой вопрос, – сердито проговорила рыжеволосая женщина, – гораздо более относящийся к делу. Мистер Тернер сказал: – Думаю, мы должны сейчас остановиться на том, что Лиза больше ничего не хочет нам сказать. Учитывая, что она запросила адвоката и что ее присутствие здесь добровольное, нам стоит перейти к вопросу учительниц. Мы можем назначить Лизе другую дату, если понадобится, и при условии, если она согласится отвечать на дальнейшие вопросы. Миссис Пойндекстер снова сердито поджала губы и дернула за цепочку от очков. – Согласна, – кивнула рыжеволосая женщина. – И прошу прощения за мою вспышку, Мистер Тернер, просто все это кажется мне таким… таким чудовищно излишним, что я не могла молчать. Не понимаю, каким образом нас должно касаться то, чем наедине занимаются или не занимаются две девушки. Вот влияние, которое могут или не могут оказывать на них, а также на других учеников школы Фостер учительницы, – это другое дело. Полагаю, что я на нее уставилась во все глаза, потому что помню, как она одарила меня извиняющейся и смущенной улыбкой. Я хотела крикнуть: «Да какое еще другое дело?!!» У меня было такое чувство, что единственный человек в совете попечителей, которому я так доверилась и которого, как мне показалось, я понимала, внезапно меня предал. Я понимала, что она хотела быть справедливой ко всем, не только ко мне, но боже, как же я хотела в тот момент встать и закричать: «Никто не оказывал на нас никакого влияния! Мисс Стивенсон и мисс Уидмер не имеют к этому никакого отношения! То, что мы сделали, мы сделали сами, потому что любим друг друга. Как же вы не понимаете?! Пожалуйста… хоть кто-нибудь! Мы любим друг друга, никто на нас не влиял…» Но, хоть все эти слова и крутились у меня в голове, когда мистер Тернер, повернувшись ко мне, спросил: «Лиза, ты хотела бы сказать что-то еще?» – все, что я смогла сделать, – это покачать головой и прошептать: – Нет, сэр. Много, много позже я вспомнила, что мне говорила Энни про горы, и подумала, что мне еще предстоит вскарабкаться на целый хребет.