Пепелище

Вход оказался запечатан. Огромная каменная плита под тем самым седьмым татами перекрывала спуск под храм. Из соображений безопасности клан выстроил барьеры, которые были способны преодолеть лишь Учихи. Саске прекрасно помнил, что нужно воспользоваться печатью змеи, дабы сдвинуть защищающий вход камень. Но чакры понадобится немало, а в состоянии Учихи опасно предпринимать попытки выполнения сложных техник. Подумать только — всего одна ручная печать, зато куча сил, чтобы за раз разбить трехступенчатый барьер. А потом ведь его ещё и восстанавливать придётся. Оглянувшись на вход, Учиха прикусил губу и прищурился. Улица манила своим унынием и пустынностью, своей холодностью и промозглостью, своей недоброжелательностью. Пройтись бы по району, заглянуть бы в разгромленные торговые лавки да в рассохшиеся здания отделения полиции. Воскресить бы призраков прошлого да поводить бы с ними хоровод. В Учихе проснулся некогда добрый и жизнерадостный ребёнок, возжелавший пробежаться по давно знакомому району. Воспоминания застряли в горле мерзкой скомканной бумагой и разбухли из-за слюноотделения. Тошнило. Запах мокрой древесины кружил голову. Несмолкаемо ноющие рёбра высасывали из организма энергию, восстанавливаясь, при этом оставляя самого Саске без сил. Он не любил чувствовать слабость, но ничего не мог с этим сделать. Из деревни надо было убираться. Прочесть скрижаль и бежать. Бежать без оглядки. Не давать себе больше поблажек. Не позволять себе таких вольностей, как заявиться в дом к одному конкретному человеку и обнять в порыве чувств этого же конкретного человека. Нельзя. Табу. «Табу — строгий запрет на совершение какого-либо действия, основанный на вере в то, что подобное действие является либо священным, либо несущим проклятие для обывателей, под угрозой сверхъестественного наказания». Так, кажется, говорилось в какой-то книжонке, найденной Саске в закромах у Орочимару. Там писалось ещё что-то об экономике, политике, богах и демонах. Учиха слабо понимал, как можно было запихнуть в одну работу и науку, и религиозную шелуху, поэтому пришёл к выводу, что автор был сектантом. Прочтя «учебник о жизни» от корки до корки, парень вычленил для себя необходимое, обдумал, сделал выводы и запомнил. К художественной литературе он никогда не тяготел — считал чтение романов пустой тратой драгоценного времени. Не понимал, зачем копаться в голове героя произведения и страдать вместе с ним. Но вот смысл существования научной литературы отрицать не мог. Эта же книжка оказалась помесью всего разом. Началась как школьный учебник, обещавший разъяснить всё строение Земли. Закончилась как брошюрка с рецептом ёкана. Мировоззрение Саске сделало мёртвую петлю и вернулось в точку отсчета. После прочтения захотелось посильнее удариться головой, чтобы поскорей забыть всё. Но, видимо, били не достаточно сильно. Даже если бы он сильно захотел, винить себя за потраченное время не мог. В подземелье Орочимару было не так много развлечений: тренировки, медитации, чтение, наблюдение за заключёнными. В лаборатории у Саске допуска не было. «Не доверяет», — думал Учиха, — «и правильно!» — мысленно усмехался. Какой бы паршивой книжка не оказалась, одна здравая мысль там все же была. «Оттуда, где плохо, надо бежать. Брать всё, что можно, рушить всё оставшееся и бежать». Саске вдохновился. Последовал совету неизвестного писателя. Сбежал в третий раз в своей жизни. И оказался всё в той же деревне. Всё в том же храме. Всё в том же — паршивом — расположении духа, ума и тела. Те же яйца, только в профиль. Прискорбно. Но связи с прошлым были старательно оборваны: мосты сожжены, и берега обвалены. Саске существовал в моменте. У него не было прошлого. Было только настоящее и цель на ближайшее будущее. Хотел бы так считать Учихе, если бы от Орочимару ушел куда угодно — хоть с обрыва сбросился — но не к Наруто. О каких разрушенных мостах могла идти речь, когда стоило Узумаки дверь приоткрыть, у Саске сердце заныло? В подсознании молния вспыхнула, его на долю секунды откинуло к озеру под грохочущий водопад и бушующее небо. На мгновение в ушах заскрипели сорванными голосами тысячи птиц. На миг ощутилась тяжесть тела на левой руке. Вспоротая грудная клетка, пробитое насквозь сердце. Почерневшая от крови оранжевая курточка. Замершее дыхание. Остановившаяся жизнь, причиной которой стал Учиха. Не Саске, а Итачи. Итачи был гением. Победить гения в его игре, на его территории и по его правилам — невыполнимо, заманчиво, желанно. Именно так и собирался поступить Саске, прокручивая в голове слова брата после резни. Хотел пройтись по его стопам и сокрушить его же техниками. План двенадцатилетнего Саске был прост: убить друга, получить мангекё шаринган, убить брата. Но план провалился ещё до того, как к его исполнению приступили. Саске не мог. Выстроив хрупкую, но надежную связь с Наруто, он не мог себе представить, что придётся пожертвовать Узумаки. Его вечно смеющиеся глаза, добрая улыбка и задорные речи о дружбе и силе — его светлый образ… Саске боялся допускать мысль, что придётся втянуть невинную детскую душу в семейные разборки. Но Саске не понимал, как поступить иначе. У него был выбор. Но лишь теоретически. Холодной дрожью било вплоть до последней ночи в деревне. Вплоть до стычки на крыше больницы. Вплоть до появления шиноби Звука. Вплоть до Долины Завершения. Там, под свободным небом, под взбитыми ветром громадинами мягких облаков, под непроходимой стеной водопада — отпустило. Напряжение как рукой сняло. Стоило разок заехать кулаком по лицу Узумаки, сердце встало в пазы, покрылось ледяной коркой и закристаллизовалось. Бить было не больно — бить было никак. Ломать чужие рёбра было не жалко — было никак. Складывать печати было несложно — было никак. Прокатиться всем телом по каменному выступу, быть впечатанным в скалу, выдавливать остатки чакры — было никак. Саске не помнил, что он тогда наговорил. Что-то про силу, ненависть, про детские игры, про цели. Чушь. Бред. Саске помнил, что злился. На себя, на Наруто, на Итачи, на Какаши, на Сакуру, на мироздание. Все заслужили. Все поплатятся. У Саске мозг пылал. Ни капли здравого рассудка тогда не осталось. Вспоминалась темнота. Что-то мокрое — вода. Что-то мокрое и вязкое — кровь. Оглушало. Шумом крови в своём теле. Тоннами рушащейся с гор воды. Взрывами от техник. Жгло. Жгло лёгкие. Жгло чакроканалы. Жгло глаза. Горело. Всё горело. Горело. Горело. Горело. Горело. Горело. Тело. Разум. Мышцы. Глазные яблоки. Нервы. Голосовые связки. Лёгкие. Душа. Все выгорело. Пеплом осыпались остатки человечности. Наруто захлебнулся кровью. Вместе с ним утонул и Саске. Молчаливое торжество первобытной силы над любовью взорвалось ехидной ухмылкой Учихи. Смотри, мол, братец. Смог. Убил. А ты не верил. А ты сомневался. А ты жалел. Приду по твою голову, в ногах ползать будешь, молить о пощаде. Умываться слезами будешь и кровью блевать. Тварь, сломавшая жизнь. Ублюдок, присвоивший право выбора. Пепелище вспыхнуло. Саске не успел дыхание перевести. Не успел прочувствовать боль потери. Руку обожгло сначала прикосновением восставшего трупа, а следом — демонической чакрой. Отпрыгнув, он уставился на Наруто. Стоящего на ногах, с пробитой грудью Наруто. Мозг Учихи взревел, но выдал нужную информацию — Кьюби. Пространство вокруг Наруто раскалилось. Он стал Солнцем, чьи лучи сжигали всё живое на своём пути. И Саске испугался. Не Девятихвостого, не за свою жизнь. Малодушно испугался, что провалился в плане. Испугался, что придётся повторить и покуситься на жизнь Узумаки вновь. Но следующее решил быстро: не выйдет. Не добьёт. Не справится. Второй раз он уже такое не повторит. И попытки предпринять не сможет. Впоследствии он лишь оборонялся от осатаневшего Лиса. Больно не было — было страшно. Наруто сначала улыбался и звал домой, но дома у Саске уже давно не было. Учиха даже, кажется, пытался это объяснить. Позволил себе откровение о ценности их дружбы. Но выбрав тактику «недоговаривать», обрёк себя почти на верную смерть. Если бы не проклята печатать, Саске бы погиб. Наруто кричал. Кричал не своим голосом. Смотрел не своими глазами. Рвал не своими ногтями. Сражался не своей силой. Чудовище, проглотившее Узумаки, паразитом застряло в его мозгу и вымещало злобу долгих лет заточения на Учихе. Саске не был против — заслужил. Мозг его, как и сам Саске, пребывал в предобморочном состоянии. Бился не из последних сил — из последних вздохов выжимал максимум. Учиха не помнил, когда разум отключился. Помнил лишь, как упал на колени над спящим Наруто и долго всматривался в его расслабленное лицо. Губы были слегка приоткрыты, под глазами залегли тени, складка меж бровей разгладилась. Узумаки выглядел спокойно, безмятежно, мягко и устало. И верь на тот момент Саске в богов, помолился бы и поблагодарил. Сил в детском теле не осталось, но упасть рядом было непозволительной роскошью. И он сбежал. Короткими прыжками поднялся по каменному изваянию Учихи Мадары и кинулся в лес. Бежал, пока хватало дыхания, пока не стали неметь ноги. Пока не споткнулся. Кубарем прокатился по земле, прочувствовав вновь отбитые почки, чудом уцелевшие рёбра и каждый синяк на руках и ногах. Почувствовал, как щиплет глаза. Думал, песок попал. Оказалось, плачет. Утирать слёзы не стал — порадовался. Плачет — чувствует — живой. Он живой. Наруто живой. Какаши наверняка расстроится. Шмыгнул носом. Поднялся на ноги. Поковылял дальше. Печать подсказывала дорогу. Дорогу в логово змеи. Дорогу в никуда. Дорогу во тьму. Ад принял с распростертыми объятиями. Стал надежным приютом на два года. Сам Саске затаился. Окутал сердце, душу и разум сотнями слоев отчуждения. Скрылся. Ушёл в себя. В логове змеи нельзя оставлять открытых участков кожи. Саске замуровал себя. Сказал себе: «терпи, сколько потребуется». Терпел.

***

— Очень рад, что ты наконец пришёл, Итачи! — признался доктор, переставляя баночки в своём чемоданчике. Учиха сидел на кровати, уже в который раз проделывая одну и ту же операцию: взбалтывал небольшую баночку с лиловой жидкостью, переворачивал её и вставлял в шприц. Закатывал рукав водолазки, протирал руку спиртом, перетягивал её шнурком посередине плеча и медленно выдыхал. Пристраивая шприц и находя вену, он медленно вводил шприц и так же не торопясь нажимал на поршень. Лекарство вливалось в кровь и тут же разносилось по организму, гонимое толчками сердца. Извлекая шприц, Итачи клал его на железный поднос, лежащий подле и головой упирался в стену. Переводил дыхание. Итачи никогда не нравилось болеть. Его раздражало состояние, при котором он не был способен на полную выкладываться на тренировках и заданиях. Из-за того, что нагрузки снижать он не желал, любая ошибка могла привести к необратимым последствиям. Такой образ жизни, видимо, и привёл его к могильной плите, ткнул в неё пальцем, но пока держал за руку и не давал сделать шаг и улечься в гроб. — Я тоже рад Вас видеть, Тетцуя-сан, — вымученно улыбнулся парень, посмотрев в спину суетившегося врача. — Ко мне на днях Джанко-чан заходила за настойками для бабушки. Помнишь её? — доктор обернулся и, приподняв бровь, улыбнулся. Итачи коротко кивнул, будучи втянутым в диалог. — Она уже так выросла! Высокая теперь, мне почти по плечо. И разговаривает очень почтительно. Учиху мало волновали деревенские девчонки и посторонние люди в целом. Он слушал из вежливости, позволяя доктору заполнять бессмысленной болтовнёй тишину. Для успокоения души и тела Итачи нужно было ещё минут десять посидеть. Всё остальное потом: и путь, и задание, и Сасори, и Джинчурики. Сейчас свист чайника на плите и добродушный смех доктора, приятная слабость в конечностях и свежесть в голове, после наконец отступившей боли. — Добавить мелиссу, друг мой? — проворковал Тетцуя. — Для крепкого сна и бодрой работы? — усмехнулся Итачи, вспомнив изречение самого врача, и кивнул. — Да, пожалуй. Успокоительные мне сегодня не помешают. Доктор коротко хохотнул. Зашумела вода, зашипел пар. Сладковатый тёплый запах медленно расползался по дому. Мужчина подошёл к кровати и протянул Итачи пышущую здоровьем и счастьем чашку. В слегка трясущихся руках на поверхности чайной глади расползались круги. Учиха немного погрел ладони, затем поднёс посуду к губам и сделал небольшой глоток. Казалось, кровь согрелась и стала двигаться быстрее, горло расслабилось, и ноги прекратили ныть. Тело переставало болеть лишь на пару дней за месяц. И эти пара дней — время, пока лекарство распространялось и усваивалось в организме. А потом всё по новой: конечности холодели, голова гудела, постоянно мутило, сердце тяжелело, дышать удавалось с трудом. — Прогнозы у меня неутешительные, — проговорил доктор, задумчиво глядя на скомканное под пяткой Итачи одеяло, — лучше тебе не становится. Мы лишь поддерживаем функционирование организма — не более. Надо принимать серьёзные меры, чтобы избавиться от этой заразы! — с готовностью заявил он. «Снова та же песня…» — вздохнул Итачи, кротко улыбнувшись. — Не надо, — спокойно отозвался Учиха, сделав новый глоток. — Ну как же так? — сразу поник Тетцуя, опустив свою чашку и поставив на пол возле табуретки. — Я уверен, мы сможем тебя вылечить — стоит только начать! Ты не бойся: ляжешь под нож добросовестного хирурга. Покопаюсь, посмотрю изнутри, как там, что. Нужно просто определить очаг заражения, а дальше уже не проблема избавиться от этого. — Тетцуя-сан, — вздохнул Итачи, продолжая улыбаться, — Вы же знаете, в этом нет необходимости. Мне всё равно, от чего умирать. Молчание опустилось на комнату плотно-тканым покрывалом. Упало на головы, перекрыв путь к кислороду. — Итачи... — прошептал врач, опустив руки. От молодого загадочного шиноби фонило отчаянием. Тетцуя мало что знал о нём. Знал возраст, группу крови, склонность к стихии огня, о шрамах на плечах, боках и бёдрах. Не знал фамилии и почему юноша желал смерти. Не знал ничего о семье или личной жизни. О принадлежности к деревне и ранних годах жизни. Подобное он мог лишь предполагать. Но особой необходимости в выяснении не было. Призвание врача — лечить, а не разбираться в личных проблемах. Ему не за чем была лишняя информация. Забивать голову чем-то кроме химических формул — бессмысленно. Верно, Тетцуя? — Думаю, мне пора. Спокойствие и ощущение безопасности стремительно таяли. Покидать концентрированный мирок тишины и тепла с ароматом полыни совершенно не хотелось. Скрепя сердце, Тетцуя смотрел на с трудом поднимающегося с кровати парня. Ему бы постельный режим предоставить ещё дня на четыре как минимум. Его бы укутать в одеяло и положить лицом к стенке, чтоб не повадно было. Сейчас же наверняка в какие-то неприятности влезет. Черт знает, где Итачи работает: наверняка, стоит Итачи сейчас выйти за дверь, его жизнь тут же окажется под угрозой. Хотя Тетцуя не гарантирует, что прямо сейчас, под крышей врачебного дома, парень в безопасности. Выбравшись из ловушки мягкого матраса, Итачи поправил водолазку и распрямил складки на брюках. Скрестив руки перед собой, потянулся, пробуждая тело. А после привычным жестом поправил резинку на волосах. — Ты забрал те ампулы, что я тебе предлагал? — возвращая спокойствие и размеренность действий, спросил Тетцуя. Он поднялся с табурета, взял свою чашку и принял вторую от Итачи. — Нет, — легко признался парень, разминая затёкшие ноги, — мою болезнь следует держать в тайне, а ампулы с неведомым лекарством могут вызвать множество вопросов. Прикусив щеку, мужчина замер на полпути к раковине. Ни уговоры, ни манипуляции на Итачи не действовали. Хоть под гипнозом ему ампулы вручай. По мнению Тетцуи, он не брал их из упрямства и юношеского максимализма. Хотя мужчина и понимал, что версия притянута за уши. Итачи не из тех людей, кто будет действовать во вред себе и окружающим. Итачи не из тех, кто действует безрассудно. Не из тех, кто из всех возможных путей выберет самый сложный, зато короткий. Волнения и опасения Итачи — не пустышки. Раз он говорит, что так лучше, значит это на самом деле так. Либо же Тетцуя просто хочет доверять этому парню. Итачи, в свою очередь, упрямством не страдал. Хотя вариант юношеского максимализма исключать не торопился. Каждый день, в воспоминаниях возвращаясь на семь лет назад, он думал, что был всё же способ спасти клан. Выторговать жизни хотя бы матерей и детей фамилии. Ограничиться устранением главных оппозиционеров и согласиться с какими-нибудь санкциями, если бы деревня поставила условия. Итачи окрестил свою недальновидность простым «поторопился», но скрыть свою неприязнь к клану тоже не мог. В его представлении честь и гордость это не высокие должности в правительстве. Это честность, чистота души, ответственность за свои поступки, смирение. А клан Учиха давно растерял всё это. Уже не было тех великодушных героев, желавших защищать и оберегать мирных граждан. Шиноби работали на зарплату. Итачи понимал, что это не вина Учих. Проблема была в государстве и госаппарате. Но кто Итачи такой, чтобы что-то предъявлять правительству? Старейшины и Хокаге, затеявшие геноцид, очевидно, не те люди, которые бы послушали тринадцатилетнего мальчика с предложениями о модернизации системы налогообложения. Итачи не брал с собой лекарства не из трусости. Если бы у Пейна возникли вопросы, Итачи бы всё объяснил. Рассказал бы правду, и его бы даже поняли. Если бы вопросы возникли у других членов организации, он бы великодушно проигнорировал. Смысл выдавать кому-то личную информацию? Итачи привязался к доктору. Уставшему и отчаявшемуся, ему была нужна живая светлая душа, которая бы придавала сил и мотивировала двигаться дальше. Мужчина в своём приближающемся к преклонному возрасту был на это способен. Его суетливость и сдержанность успокаивали и убаюкивали. Рядом с Тетцуей было комфортно. Он не задавал лишних вопросов. Если спрашивал что-то, что по мнению Итачи никому знать не следовало, парень отмалчивался, а мужчина неудобных вопросов больше не задавал. Тетцуя был простым, открытым и понятным. Итачи притёрся к нему и не ожидал подвоха. — Не расстраиваетесь, доктор! — ободрил его Итачи. — Оставшиеся у Вас лекарства — гарантия моего возвращения. Пройдя к тяжело деревянной двери, парень сунул ноги в сандали и наклонился, чтобы поправить ремешки. Врач, тем временем, подошёл к нему. Выпрямившись, Итачи снял с настенного крючка свой чёрный плащ и одним движением набросил его на плечи. — Большое спасибо, Тетцуя-сан, — повернувшись, Итачи поклонился. — Будет тебе, — хохотнул врач, махнув рукой и улыбнувшись. — Ещё увидимся! — пообещал Итачи, ответив на улыбку. Толкнув дверь, Итачи осторожно ступил на улицу. Спустил сначала одну ногу с высокого порога, затем другую и плотно прикрыл за собой дверь. Тепло и ощущение защищенности мигом лопнули мыльным пузырем. Сделав всего пять шагов от дома, Учиха словно прошёл через невидимый барьер. Оказался снаружи, где дул холодный ветер и небо затягивалось грязными серыми облаками. — Пасмурно, — прошептал Итачи и поёжился от холода. — Грустно, — буркнул он, влезая в рукава плаща и застёгивая его под носом. Присыпанная галькой тропинка, извивалась у подножья горы. Дом врача находился на окраине деревни, потому Учихе удалось уйти незамеченным. Через пол часа он остановился у кромки леса и поднял глаза. Завывавший в вышине ветер гнул и трепал верхушки деревьев. Беспокойные птицы перекрикивались. Календарный декабрь наступил совсем недавно, принеся с собой суматоху и ощущение скорых перемен. Пространство над головой взорвалось нетерпеливыми хлопками. Рефлекторно прищурившись, Итачи оглянулся на источник звука. В нескольких сантиметрах от него бился крыльями о воздух большой ворон. Учиха тут же приподнял согнутую в локте руку, отступив на пару шагов. Ворон приземлился и перемялся с ноги на ногу, затем впился когтями в плечо хозяина, наконец усевшись. — Извини, приятель, — тихо поздоровался Итачи, погладив птицу по голове, — что-то я задумался… Передашь господину Сасори, что я направляюсь к Конохе и часа через четыре буду на границе страны Огня? Ворон резко повернул голову, моргнул и как будто даже кивнул. Итачи вытянул руку, и птица тут же взлетела. Резкие порывы ветра, взбудораженные крыльями ворона, больно ударили по глазам и лицу, но Итачи отчего-то улыбнулся.

***

Холодный, пропитанный влагой ветер громыхнул дверьми храма, пробежался по трухлявым стенам, оттолкнулся и спрыгнул на пол, шумно проскакал по татами и зацепился за ноги Саске. Предположительно прошло минут сорок с того момента, как он переступил порог Нака. Все это время он стоял неподвижно и старался ни о чем не думать, накапливая энергию и добросовестно восстанавливая чакру. «Надо было поесть у Наруто, » — открыв глаза и уронив взгляд на откинутый в сторону татами, вздохнул Саске. За спиной бушевала улица. В паре километров находились густонаселенные кварталы. Там по перекресткам и переулкам сновали толпы: кто по магазинам, кто спешил на миссии, кто уже во всю работал. А какие-нибудь генины, старики и гражданские праздно шатались по деревне со скуки. И всё поодаль от квартал Учиха. Сюда предпочитали не приближаться. Даже сносить район не собирались. Не решались вторгаться в мертвенную неподвижность и тишину. А потому движение посторонней чакры в пределах квартала удалось уловить без особого труда. Можно сказать, случайно. Саске метнулся в угол храма, бесшумно задвинул татами на место, перепрыгнул на опорную балку под потолком и затаился. АНБУ? Нет, эти ребята — идеальные убийцы. Они всегда скрывают чакру. Кто-то из джонинов? Вполне возможно. Справиться с таким для Саске не проблема. Но если это действительно джонин, значит об Учихе узнали в деревне. По любому в мёртвый квартал сунулись по приказу Хокаге. Если джонин припёрся по собственной инициативе, значит что-то было нужно. И это «что-то» могло быть только «кем-то». А этим «кем-то» мог быть только Саске. Больше некому и нечего делать в квартале Учих. Если прибить джонина, рано или поздно его пропажу заметят. А значит, узнают, что Саске был в деревне. Узнают оперативно. Надо было делать ноги. Ввести джонина в гендзюцу? Не вариант. Не для шарингана тут чакру целый час копил. Послышались шаги. Гость не то, чтобы скрывался. Шаги раздавались совсем близко: Саске обнаружили. Сенсор? Яманака? Если Ино, то даже хорошо. Можно договориться. Всё резко стихло. Ветер, озлобившись, подвывал над головой. Надменное солнце выползло из-за туч и брезгливо ударило в спину пришедшего, бросив четкую тень на порог храма. — Что ты здесь забыл? — без тени злости поинтересовался Саске, спрыгнув со своего насеста на пол. Тростниковый пол терпеливо поглотил звук. — Ты сам меня позвал, — отозвался Узумаки, переступив порог храма и вздёрнув подбородок. Нахмурившись, Учиха задумался, стоило ли ожидать более разумного ответа или же удовлетвориться очередной глупостью. — Ты хотел, чтобы я последовал за тобой, — всё же пояснил Наруто и вынес перед собой руку с катаной, держа ту параллельно полу. Учиха машинально дёрнулся и не обнаружил своего оружия там, где ему полагалось быть. Сознайся Саске, что попросту забыл о мече, всё бы рухнуло. Его незамеченное проникновение в деревню, раскрытие тайн клана и стратегия боя против брата. Все это могло бы сейчас разрушиться из-за одной оброненной катаны. Цыкнув, Саске выпрямился и сложил руки на груди, недовольно уставившись на пришедшего. Как будто он был виноват в жёсткой оплошности Учихи. Узумаки, облачённый во всё чёрное, был непривычной картиной. Копна светлых волос и однотонная одежда на нем обрисовывали образ засохшего подсолнуха. Икебаной Саске никогда не увлекался, но нередко в детстве прохаживался мимо цветочного Яманака, так что насмотрелся. — Постой! — вдруг встрепенулся Наруто и мигом растерял свой пафос и серьёзность. Видеть идиота с широко расставленными ногами, растопыренными руками и бешеным замешательством на лице было привычно, удобно и даже приятно. — Ты хочешь сказать, что забыл её?! Учиха отвернулся. Надо было сконцентрироваться и сделать то, за чем пришёл. Если игнорировать проблему, ей станет скучно. И она уйдёт. Уповать на это можно было бесконечно. Но факт, что Узумаки пришёл буквально только что, подсказывал, что так быстро он не уйдёт. Опершись спиной о дверной косяк, Наруто сунул руки в карманы. Он предпочитал держать дистанцию. Для начала стоило выяснить, в каком расположении духа пребывал Саске, чтобы потом идти на контакт. К тому же, его цель начинала смутно обрисовываться в глазах Наруто. Пазл медленно прорезался новыми деталями. Головоломка обещала быть запутанной и неприятной. Но Узумаки всё же осмелился за неё приняться. — Это ведь храм, верно? — спросил он, дабы избавиться от тишины. — Почему ты тогда не помолился? — тихо хохотнул Учиха, рассматривая стыки двух татами в глубине храма. — А кому? — тут же стушевался Наруто. Коротко усмехнувшись, Саске обернулся и вытянул руку. Выглядел он спокойным, но замученным. Того недолгого тревожного сна не хватило для восстановления организма. И в таком состоянии Учиха отправился в самоубийственное путешествие. Наруто быстро отвёл сожалеющий взгляд, стараясь не выдавать своего беспокойства. Сейчас Саске находился в той фазе, когда заботу воспринимали за опеку над беспомощным. Наруто понял без слов. Стянул ремешок саи с пояса и передал меч Саске. Привычная тяжесть оружия заставила ураган внутри улечься. Учиха и не замечал до этого, как сильно волновался. Чувство неполноценности преследовало, но не объясняло своего присутствия. Затянув ремень, Саске провёл рукой по длине меча и заправил его за спину. Неведомое чувство гордости подстрекало улыбнуться, но Саске благородно подавил порыв. — Я тоже не знаю, кому тут молиться. В детстве мама что-то рассказывала. Но я уже…всё забыл. Саске прошёл вглубь храма и, наклонившись, вновь отодвинул татами. Наруто наблюдал за ним со сдержанным интересом, как если бы попал на закрытое сектантское собрание. Хотя, наверное, деятельность Саске отличалась от этого мало. — Мне нужно сдвинуть эту плиту. — пояснил Учиха, выпрямившись и подняв взгляд на Узумаки. Тот подошёл и встал рядом, так же посмотрев на преграду. — Чакры должно хватить, — пожал плечами Саске. — «Должно»? — приподнял бровь Наруто и недоверчиво посмотрел на Учиху. — Это же просто камень. Тут и напрягаться нечего! Узумаки отошёл на полшага и закатил рукав толстовки, приподняв руку и растопырив пальцы. — Дурак! — закатил глаза Саске и не стал даже предпринимать попыток остановить Узумаки, — Это клановое дзюцу. Тут барьер выставлен. Как ты вообще нашёл меня, если барьера под носом не заметил? — Ну это, блин, другое! — вспыхнул Наруто. «Даже щеки покраснели!» — хохотнул Саске, — «Забавно». — Я почувствовал какое-то движение тут. И, как понял, ты тут стоял и собирал чакру. Вот. Короче, с «найти» проблем не было! — Не было? — переспросил Саске. Раз его обнаружил ни разу не проницательный и не внимательный Узумаки, стоило побеспокоиться. Саске и правда не думал о маскировке чакры, пока накапливал её. Видимо, об этом надо было побеспокоиться в первую очередь. Хотя ситуация могла быть и не такой критичной. Наруто ведь знал, что Саске в деревне и, наверняка, догадывался, что тот вернулся не просто так. А кроме как в квартале Учиха делать ему тут было нечего. Вот и решил проверить предположение. — У меня мало времени, — подвёл итог своему потоку мыслей Саске. Смысла нервничать понапрасну не было. Нужно было выполнить дело и уйти с чистой совестью. Нукенин не преступник, пока его не поймали. Сделав глубокий вдох, он пошире расставил ноги и быстро сложил печать руками. Резко выдохнув, Учиха направил разом большой поток чакры вон из тела. Наруто обдало холодом. Кожу закололо иголочками. Самого Саске вдавило в пол. В висках застучало, как молотом по колоколу. Органы в теле ходуном ходили. Мощная чакра. Холодная. Тяжёлая. Тёмная. Страшная. Пугающе сильная. Ревущая. Барьер под тяжестью энергетического потока трещал, как апрельский лёд. Ломался с цокотом, шёл тонкими трещинами, но не сдавался. Плита должна была отодвинуться. Полыхающая паника внутри Саске дробила чакру и подавала её короткими ломаными волнами, отчего по стенам храма шли вибрации. Шаринган активировался сам собой. В один момент чакра как будто плеснула через горло. Плеснуло не чакрой — кровью. — Саске! — тоже заметил Узумаки и ринулся к парню. — Отойди! — гаркнул Саске, шире расставляя ноги и пытаясь хотя бы не упасть. Чакра с чудовищной скоростью иссякала, а упрямый камень сдвинулся едва ли на треть. — Есть! — обрадовался Саске, вскрикнув и улыбнувшись. Показалось, что сердце остановилось. Резко расцепив руки, он прервал подачу чакры и сконцентрировался на одном — дыхании. Тело задеревенело, ноги не слушались, руками со скрюченными пальцами удавалось управлять разве что в плечах. Чакра, прекратив покидать тело, дикой лисой закрутилась в своём хвосте и улеглась на гнездо где-то под сердцем. Кровь застыла. Три секунды на восстановиться. Время пошло, Учиха. Колени подгибаются, тело стремится к полу. Под руку подхватывают и не дают упасть. Наруто крепко держит за кисть и прижимает к себе, ухватившись за талию. Раз. Осоловело поглядев на Узумаки, Саске передвинул стопы, становясь чуть устойчивее. Сгибает пальцы, возвращая подвижность рук. Медленно распрямляет колени. Два. Переводит дыхание. Прикрывает глаза и сглатывает. Сердце делает скромный пробный удар. Кровь начинает шевелиться. Уже можно стоять самостоятельно. Тело прошибает ударом тока. Дыхание сбивается. Тело силится избавиться от скопившихся в горле кровавых сгустков. Сердце вновь сжимается и отказывается изменять своё положение. Три. Если промахнуться Чидори, оно попадёт точно в сердце. Можно будет почувствовать, как разрывается плоть, лопаются сосуды и рвётся само сердце. А потом не будет ничего. Потеряв сердце, перестаёшь чувствовать как своё тело, так и тепло людей вокруг. Потеряв сердце, теряешь жизнь. Не образно — вполне реально. Не испытываешь больше боли, страданий, счастья или зависти. Испытываешь всеобъемлющее и всепоглощающее Ничего. И если успеваешь закрыть глаза после неизбежного осознания — «смерть!» — слышишь вакуум. Шумящая тишина, доверху заполняющая кричащую пустоту. А потом всё просто: перестаёшь существовать. Последняя страница книги очередной жизни переворачивается, обложка закрывается, и всем уже будет всё равно, были там ценные знания о галактике или рецепт очередной вредной приторной сладости. Все забудут всё плохое, станут цепляться за всё хорошее, потому что «о мёртвых либо хорошо, либо никак». И вскоре все всё забывают. Толку то тратить свои эмоциональные ресурсы на ныне бездыханное тело и на гнилого человека в прошлом, при жизни? Толку лить слезы, если уже ничего не изменится? Да и при жизни человек дерьмом то был… Прохрипев, Саске вновь сплюнул кровь. Повисшая на шее тяжесть тела заставила Наруто рухнуть на колени. Учиха, кажется, тоже ушибся, но было такое ощущение, что он этого совсем не чувствовал. Наруто чувствовал, как чакра Саске бушует. Как малые остатки энергии, подобно цунами набирают силу и обрушиваются на беззащитные внутренние органы. Чакроканалы повреждены? Нет, точно что-то другое. Но время на раздумья было роскошью. — Саске! Глаза Учихи закатились. Кровь в уголках губ пенилась. Тело обрушилось на пол, без признаков дыхания и жизни.