Нет слов

Алекс Вляпался я на все сто! Как-то нужно выходить из этой ситуации, ломать эти долбаные обстоятельства. Это не может быть любовь! Для таких чувств нужно проникнуться человеком, совпасть с его внутренним миром, нужно переговорить 1001 ночь, нужно полюбить его образ жизни, желать видеть и трогать те милые вещи, что его окружают ежедневно. И многое другое! Я уже любил, я знаю. Причём первой любовью был парень. Мой одноклассник, но не друг. Враг. Мы с ним бились до крови, все вокруг знали, что мы ненавидим друг друга. Однажды он мне сломал нос, а я ему ребро. Это мы из-за девчонки дрались, которая ни его, ни меня не интересовала, просто принцип! Нас пытались мирить родители, учителя и даже из подразделения по делам несовершеннолетних. Придумывали всякие способы, педагогические и дилетантские. Посадили за одну парту специально, записали к одному репетитору по английскому на парные занятия, отправили в составе одной группы в автобусный тур по Европе, где мы вынуждены сидеть вместе и жить в одной комнате в разных отелях. В этом туре и выяснилось, что подростковая ненависть на самом деле извращённая любовь. Это было в Вене. В ночном отеле я матерился на Лешку во всё горло, так как он долго не выходил из душа. А он не отвечал, сидел там и сидел. Я настолько был зол на гада, что, покричав ещё минут десять, решил, что выброшу его самолично. Рву дверь, рассчитывая, что она заперта, и получаю ей по лбу, он не закрылся в душевой? Но дальше вообще странно: Лешка сидел одетый на крышке унитаза, обняв голову руками, а душ работал вхолостую. Я понял, что он даже не начинал мыться: — Ты чё? Совсем охуел, я его ору, ору! Он поднимает голову, и я осёкся, слёзы, что ли, в глазах? — Ты чё? Лёш… — это я его по имени впервые назвал. Он сглотнул и хрипло сказал: — Да терпеть нет сил уже! Херово мне из-за этого! Давай хоть в Милане попросимся в разные комнаты! Я сразу же понял, о чём он говорит. У меня в голове выстроилось сразу всё в правильную картинку. Все наши драки, подъёбы, косые взгляды, толкания на лестнице, шипение в лицо, злые шутки на уроках — это стремление быть рядом, это желание трогать, чувствовать и участвовать в жизни друг друга. Я замолчал, а Лёшка встал и пошёл мимо меня вон из туалетной комнаты. — Я тоже тебя люблю… — сказал я тихо, когда он поравнялся со мной. И Лёшка остановился. Мы целовались всю ночь, дрочили друг другу, рассматривали. А потом ещё был Милан, Париж, Брюссель, Берлин… До траха не дошло, мы боялись оба. Но любил я его очень. Оставшиеся полгода учёбы прошло в идиотской и захватывающей игре. Мы с ним бились по-прежнему, с презрением смотрели и материли друг друга, но под партой сплетали руки, мяли коленки. В школьном туалете пару раз целовались, запершись в одной кабинке. Прогуливали репетитора по английскому, находя выделенному для этого времени более нежное применение — либо у меня, либо у него дома. И ни разу не спалились! Я всё о Лешке знал, какие он видит сны, на что у него аллергия, о чём он мечтает, как он любит проводить свободное время, о том, что он в детстве заикался, и о том, что у него неродной отец. Мы с ним болтали в эпоху начавшихся мобильных телефонов все ночи напролёт. А потом школа закончилась, и я в универ, а он не поступил. Он запил, а я не помог, я увлёкся студенческой жизнью. Один раз Леха пришёл ко мне, а я ему не открыл. Тот просидел около двери два часа и ушёл. А ведь он приходил попрощаться, Лешка отправился в армию и не вернулся, стал контрактником, связал свою жизнь со службой. Мы не переписывались, не перезванивались, не виделись. И, видимо, любовь прошла, осталось только сладкое воспоминание о той венской ночи, вкус его солёного лица и его подарок — кожаный ремень, который я никогда не носил… Пожалуй, мне сегодня не хотелось бы с Лешкой увидеться… Но это была любовь! Пусть я и предал её! Она долго зарождалась и потом очень долго не угасала. Позже были Кристина и Марья. И вновь долгий въезд, принюхивание, привыкание. Страсть всегда на финал. После неё любовный пыл рассеивался постепенно, побеждала физиология и привычка. Но ВСЕГДА своих возлюбленных я узнавал до! Я не мог себе позволить впустить в жизнь незнакомого человека. Любовь — плод узнавания. А здесь, в Испании… Разве это любовь? Страсть в самом начале, без прелюдий и предысторий. Бах! И не могу сдерживать себя, хочу до рези в паху и остановки сердца! Я ничего не знаю про своего финика. Ни-че-го. Знаю только, что, соблазняя его, я обязательно пораню Лару. Этот её звонок вчера в коридоре! Как удар в челюсть, больно! Я же вижу, она хорошая девушка. Да и Фил к ней относится хорошо, как к человеку по-настоящему близкому и любимому. Беременность — тоже немаловажное обстоятельство! Без любви она вряд ли бы образовалась! Значит, Фил любит Лару! Что же я делаю? Весь вчерашний вечер я откровенно страдал. Выкурил столько сигарет, что могу записать в личную книгу Гиннеса! Решил, что справлюсь и остановлюсь! Проклял себя, идиота, что, поддавшись мимолётному желанию, поехал за Филом в этот отель. Рационально размыслив, поставил перед собой задачу: не видеть Фила. Это будет нетрудно. Завтра заключаем новые договоры, послезавтра улетаю в Барселону. Нужно только правильно организовать завтрашний вечер, прийти попозже, не есть в отельном ресторане, найти себе занятие, которое отвлекало бы меня от навязчивых мыслей о финике. Может, вообще стоило съехать в другой отель, но это было бы очевидной взбалмошностью в глазах партнёров и моего работодателя. Да и моё самомнение требовало проявить стойкость и хладнокровие. Всегда же получалось! Будем закалять свою волю… Решил твёрдо, больше его не увижу. Но есть то, что я не могу контролировать. Во-первых, сон. Вернее, сны. Ночью просыпался и засыпал раз десять. Всякий раз во сне видел Фила. Вот он ругает меня почему-то на русском языке, называет «козлом», кидает в меня какие-то вещи, короче, устраивает истерику в моём сне. В другом сне он танцует мне приватный танец почему-то у меня дома в Питере, на нём стринги! Боже мой! Я тут же просыпаюсь, переворачиваюсь на правый бок, чтобы сердце так не напрягалось и не бухало. Но уже в следующем сне опять Фил: он кормит меня кедровыми орешками и приговаривает: «За папу, за маму, за Лару, за моё ушко, за мои глазки, за мою шейку…» И таких коротких снов много. Самый бредовый, где я бык. Фил с красной мулетой, в ослепительной короткой жилетке с золотыми и серебряными кисточками, на ногах розовые медиас — гольфы, весь обтянутый красной тканью, на голове треугольная ушастая шапочка, из-под которой косичка с чёрным бантиком. Хорош! Я себя не вижу, но знаю, что я чёрный бык, злой и почему-то единорогий. Мы собираемся сражаться не на арене, а на площадке перед бассейном. И публики нет, только на шезлонге восседает… Лёшка. Он кричит: «Всади ему!» Кому он кричит? Мне? Или Филу? Мы ходим вокруг друг друга, лицо у финского матадора серьёзное, белое, безжизненное, но красивое. Фил машет мулетой, р-раз, и я бегу на него, мимо! Ещё раз красная тряпка, двас-с, и я опять мимо! Фил подтягивает тело в победную стойку и пропускает мой рывок. Он разворачивается, он удивлён, руками зажимает живот, там кровь! Но на нём уже не наряд тореро, он в белой шапочке, в белой курточке и в белых гетрах, как сын Пикассо на картине, красная кровь на белом смотрится страшно. Ко мне же подходит Лёшка и шепчет: «Ты даже ослика не пожалел…» Я просыпаюсь в поту! Курить! Зачем мне Лёшка снится? Больше десяти лет уже прошло! Это моё подсознание меня упрекает… Нет, я ослика не трону! Я решил: уеду послезавтра (хотя уже завтра, время шестой час утра) и не попрощаюсь даже! Если он сам придёт, не открою ему дверь… Как Лёшке когда-то… Блин! Но сейчас-то это не будет предательством! Наоборот, это правильно! На завтрак явился к самому открытию ресторана, в семь, знаю, что мало кто так рано приползает. Никого и не было. Потом сразу сбежал в порт. Осуществляю свой план. Работа клеится неважно, я туплю, много раз возвращаюсь к одним и тем же формулировкам. Опасаясь, что в таком лихорадочном состоянии неврастении напортачу, отправляю документ по электронке другу, тоже юристу, чтобы посмотрел незамыленным взглядом. Он мне тут же показал пару ляпов. Ладно, хоть у меня ума хватило не подписывать всё сразу. Испанцы уже устали нервничать, поэтому подписывают договорённости и шумно выдыхают. Ну вот, следующие пять лет будем жить по новым правилам, выгодным нашему российскому пароходству. Обязательная церемония — закрепление дружеских переговоров вином и жирной едой. Не задумываясь, соглашаюсь, пью, тяну время. Прошу, чтобы меня отвезли в музей Пикассо. Пепе воспринимает просьбу нормально, считает, что русский отдаёт так дань уважения принимающей стороне, а ведь Малага — родина великого художника! Стою перед картиной «Поль на ослике» и прощаюсь с Филом. Всё будет хорошо! Стою до закрытия. Потом ещё убил час на прощальный ужин с Пепе на улице Лариос, хотел зайти в Кафедраль, но тот был закрыт. Едем в отель. Я сделал всё, что мог! Но вновь есть то, что я не могу предусмотреть. Когда я приезжаю в «Апельсины», буквально крадусь через первый этаж, оглядываясь, взлетаю на свой пятый, чтобы закрыться в номере, и вижу, как у двери, подпирая её затылком, по-турецки сидит Фил. Как? Я же простился с ним! Всё, уходи! Я мотаю отрицательно головой, стараюсь не смотреть ему в лицо, не видеть белого, измученного финика. Но вижу, круги под глазами, белые губы, растрёпанные, грязные волосы и вытянувшийся в струнку позвоночник — ведь он дождался меня, я здесь. Я сглатываю и громко говорю: — No! А Фил подскакивает, делает ко мне шаг: — Yes! Я отстраняю его рукой и открываю дверь. О! Я мужественный человек! Я стойкий оловянный солдатик! Я подонок! Я всё же поворачиваюсь к нему и говорю по-русски: — Прощай! И захлопываю дверь. Слышу за дверью: — Прощай? No! Open! И я стою у двери, прижался к ней, вжался ухом. Что он там делает? Он уходит? Он здесь ещё? Слышу, он проводит по двери рукой и дышит на уровне моего уха. Он лёг на дверь? Мы всё же лежим друг на друге? Что за безопасный секс? Или это уже где-то было? Фил! Уходи! Никому не нужна эта любовь! Я не буду писать, звонить, искать! Уходи! Я могу поцеловать тебя на прощание, вот так… через дверь… Он слышит мой поцелуй, но не слышит моих мыслей. Он начинает стучать в дверь, барабанить, бить! Он требует! Требует открыть! Требует взять его! Требует пожалеть его! «Ты даже ослика не пожалел…» — всплывают Лешкины слова из сна. Нет, не могу, я неделю приручал его, а сейчас кину? Открываю, хватаю его за руку и дёргаю на себя. К чертям все планы, все расчёты, все сомнения… Он пришёл, он здесь, ему не страшно, а я его люблю! Какие могут быть колебания? Фил И всё-таки он открыл! Я дождался его губ и его рук! Может, все эти предчувствия целый день были напрасными, он вовсе не думал сбегать? Просто работа? Я сидел под его дверью два часа, я решил, что он не придёт. Нужно было ещё вчера бежать за ним! Лара была права! Она весь вечер мне впаривала, что я дурак, чтобы я шёл к нему, что даже, не зная языка, можно понять друг друга. Она подбивала меня переспать с ним! Беременная называется! Я и без её советов готов! А он? Он сбежал! И даже по-русски «прощай» выучил! Его нет целый день, я забил на пляж, на обед, на Пабло, на экскурсию в крепость, я — пограничник, не пропущу нарушителя, я дождусь его… И вот он открыл мне и сразу нырнул в меня, а я в него. Приходится даже останавливать его — это слишком сильно, слишком глубоко, нечем дышать! Хочу медленно, хочу чувственно, хочу осознанно! Целую сам, губами, языком только провожу по зубам, не лезу в гланды. Целую в колючую шею, он стонет, прижимает меня к себе так, что я повис. Подталкивает под задницу, и я скрещиваю на нём ноги. Буду целовать так, хотя теперь я выше его! Целую в переносицу, в закрытые глаза, в лоб. Меня несут в комнату, и мы падаем в его постель, он тяжёлый, и он весь мой! Алекс отрывает меня от себя и начинает раздеваться. Смешной! У него не получается, я сажусь и помогаю ему, забираю галстук, выбрасываю в сторону балкона, вытаскиваю рубашку, медленно расстёгиваю, запрещаю ему снять рубашку через голову, смеюсь. В четыре руки, мешая друг другу, расстёгиваем ремень, и туда же его — к галстуку. Хватаю его за руки, я сам дальше! Зубами хватаю собачку молнии и веду вниз, упираясь носом и лбом в бугор, и уже руками (зубами не умею) расстёгиваю и спускаю вниз штаны, не откладывая на потом, хватаюсь за резинку белых трусов и спускаю их тоже. Прямо передо мной его член, длинный, но не толстый, с фиолетовой головкой. Он, как сабля, воинственно возвышается из острова чёрных волос. Я беру его в руку, поднимаю глаза на Алекса: — Ооо?! — лукаво сообщаю ему, он почему-то испытующе, недоверчиво смотрит на меня. Он думал, что я буду трепетать от страха? Нет! Я хочу его! Я не боюсь. Даже если будет больно! Алекс зарычал и стал срывать одежду уже с меня. Это было несложно: ни галстука, ни пуговиц, ни ремня, ни даже лифчика! Всё снимается одним движением руки. И вот я голый перед ним, открытый, его собственный. Алекс гладит, ласкает, водит языком, добирается до моего скромного естества, которое тоже стоит и лоснится. Он захватывает мой член в рот, ё-о-о-о! И как-то там у него быстро получается меня уговорить, я позорно выстреливаю в него, как будто не занимался сексом где-то лет пять и вот, дорвался! Алекс глотает! Чёрт! Даже не знаю, приятно это, что ли? Он отрывается от меня и говорит: — Ооо?! Я отвечаю: — Sorry! Он улыбается и отрицательно мотает головой. Не простит? Гад! Мой сеньор помидор! Он не останавливается, он продолжает меня нацеловывать, он оживляет меня вновь, мои руки вновь тянутся к нему, я опять на его коже рассыпаюсь кончиками пальцев. Алекс крутит меня, трогает везде, целует везде, даже в задницу! Он тянется через меня в тумбочку, достаёт презерватив и баночку с кремом. Я буду участвовать! Выхватываю презерватив и сажусь перед его членом, растягиваю резинку, встряхиваю и умело надеваю на его рог, чмокаю в прорезиненную головку. Алекс стонет и валит меня на спину, задирает ноги — очень высоко, практически к нему на плечи — и смазывает задний проход. Очень много смазки, он легко входит внутрь пальцами и медленно их там поворачивает! Я замираю, напрягаюсь. Он тоже замирает, дует мне в лицо. И тихо, протяжно меня зовёт! Пробует моё имя разными интонациями: — Фи-и-и-ил. Фи-и-и-ил? Фи-и-и-ил! Фил… Я расслабляюсь, и он опять начинает мять пальцами анус, а правой рукой держит меня за член, в какой-то момент моё сознание отключилось, как мне хорошо от его рук! Он что-то шепчет, я не слышу, он дует в лицо, я улыбаюсь, я уже хотел крикнуть: — Входи! Но не понадобилось, он маленькими толчками стал продвигаться во мне, и не больно, вернее, больно не так, как я ожидал! Алекс смотрит на меня внимательно и нежно из-под моих же ног, толкается, двигается сначала очень медленно, а потом карие глаза обесцветились, и всё запестрело вокруг, мы кончили, заорав одновременно! У нас опять дуэт! Ах ты, кабальеро! Ах ты, ублюдок! Я же теперь останусь в Испании! Попрошу сексуального убежища! Есть такое? Алекс отпустил со своих плеч мои ноги и вытянулся на мне! Спит, что ли? Нет, трётся о меня щекой, медленно-медленно. Потом долго изучающе смотрит на моё сонно-счастливое лицо. Опять тянется к тумбочке, достаёт сигарету и зажигалку, поднимается надо мной и пытается уйти курить на балкон! Нихрена! Не дам! Хватаю его за руку, и вновь он оказывается на мне! Забираю сигарету и зажигалку, приподнимаюсь над подушкой и прикуриваю сам, жадно вбирая в себя смолу. Дым тонкой струйкой в него! Интересно, тут сигнализация не сработает? Алекс удивлён, но улыбается. Он устраивается рядом со мной, и мы курим одну сигарету на двоих, она гуляет от одних губ к другим, пепел стряхиваем в бокал, стоящий на тумбочке. Класс! Как хорошо не говорить! С девчонками (а это было уже) требовалось, во-первых, не заснуть и не закурить, ибо это почему-то их оскорбляет. Во-вторых, там нужно было спросить, участливо смотря в глаза: тебе было хорошо? В-третьих, во время самого секса подбирать правильные слова, а то девушка может подумать, что ты имя её забыл… Хм, бред! С Алексом ничего не надо говорить. Во-первых, не поймём друг друга, во-вторых, и так всё понятно. Мне было хорошо с ним, а ему со мной! Потом Алекс хватает трубку отельного телефона и по-испански много говорит. Но я понял, он звонит в обслуживание номеров, заказывает вино. Нам приносят вино и орехи! Он наливает в один бокал и так же, как сигарету, мы по очереди выпиваем целую бутылку. Алекс кормит меня орешками, я облизываю его пальцы. Но ночь длинна, и мы занимаемся любовью ещё несколько раз, как будто не можем насытиться. Мой анус превратился в дышащую дыру! И плевать! Буду дырявым! Между сексом лежим друг на друге, разглядываем. Я вожу указательным пальцем по его лицу, ногтем разделяю ресницы, причёсываю густые брови, шепчу: — А-ле-хан-дро! Хм! Алехандро Каб-рос! Он вдруг выгибает бровь, изумлён. Закрывает мне рот пальцами, цокает языком, мотает головой осуждающе. Что я такого сказал? Он не хочет, чтобы я вообще говорил? Ладно! Показываю, что я закрываю рот на замочек, и уже молча изучаю его ухо, шею, грудь… Временами я проваливался в сон, но меня всегда будят, будят мой член и мою страсть… Мой кабальеро! Уже утром Алекс разбудил меня ещё раз. Но в этот раз он был одет. Целует меня, перебирает мои волосы, смотрит внимательно и грустно мне в глаза. Я понял, ему надо уходить, куда? Неужели, так рано на работу? Но почему такая печаль? Алекс берёт меня за руку и снимает со среднего пальца серебряное кольцо в виде змеи. Со своего безымянного пальца снимает золотое кольцо с красным камнем. Надевает на меня, а мою змейку напяливает себе. — Leave? — с ужасом спрашиваю я. Он кивает головой, и я вижу, что у двери стоит собранный чемоданчик на колёсиках! Как? Я начинаю задыхаться, в глазах что-то защипало! Он уткнулся лбом в мою грудь и просто сказал: — I love you! Резко встал, сунул какую-то карточку мне в руку. Пошёл к двери, поднял чемоданчик, повернулся и сказал: — Прощай! И его нет. Я сижу, голый, в его постели, с дырой в заднице, с перепачканными бёдрами, вокруг сигаретные пары, сжимаю карточку, по щекам катятся слёзы… А чего я хотел? Завтра нам с Ларой всё равно нужно было уезжать! Просто случилось так, что ему уезжать нужно было ещё раньше… Влюбился? Но ведь от этого не умирают! Может, он был прав, когда вечером сказал мне сначала «нет», когда не впускал к себе в номер? Он знал, что будет трудно расставаться, «расставание — это маленькая смерть». Стихи женские, но правда беспола. Что-то болезненно трепыхается и умирает во мне! Нужно вставать, идти к себе, а то сейчас придут номер убирать… Встаю, ищу одежду. Неудобно одеваться с карточкой в руке. Что на ней? Визитка!

«Зав. юридическим отделом судоходной кампании «Северный путь» Козлов Александр Борисович телефон… адрес… е-мэйл…»

А ниже твёрдым почерком написано ручкой: «If you are going to Russia, find me!»* * Если будешь в России, найди меня! (англ.)