Реквием по мечте

Десятки. Сотни. Тысячи. Чего? Неотправленных сообщений. Джордж писал их трезвым, но ему казалось, что он пьян. Эти слова казались чужими. При этом они были самыми искренними, что он мог донести. Самыми честными. Откровения, истории из жизни, воспоминания — есть ли смысл перечислять все, что безвозвратно удалялось? В какой-то момент Джордж перестал. Да. В один день он начал. А потом просто прекратил. Это чувствовалось странно. Необычно. Тоже неправильно. А что же правильно? Он не знает.

---

Игнорировать свои чувства — первое, что приходит на ум, когда пытаешься справиться с ними. Уничтожить их. К сожалению, не у всех это выходит успешно. Нужно пережить их. Прочувствовать. Принять. Тогда. И только тогда ты… — Джордж. Будешь свободен. — Да? — кажется, Ник зовет его уже третий раз. Джордж не слушает. — Ты в порядке? Этот вопрос приводит в странное оцепенение, ступор. Джордж привык, что он не в порядке. Что синий пожирает его, жует, глотает, переваривает. Растаптывает, втаптывает. Хочет уничтожить и уничтожает. — Ты в порядке? — переспрашивает. Голос беспокойный. Честный. Желтый. Джордж в шоке, потому что он в порядке. Потому что сердце больше не ноет, когда он слышит его голос. Потому что пальцы больше не водят по его фотографии. Потому что воспоминания перестали появляться. Парню это очень привычно. Он сроднился с этими чувствами, эмоциями, с этим человеком у себя в голове. А сейчас, когда образ, который он же поддерживал у себя внутри столько месяцев, медленно начинает рассеиваться, Джорджу страшно. И он не знает: от чего больше? Кажется, это то, чего он хотел, к чему так долго шел: к белому. К отправной точке, исходнику, листу без красок. Почему ему страшно? Ты так привык к мысли о том, что люБиШь его? Почему красный начинает пачкать этот лист? — Я в порядке, — Джордж потирает голову, поворачивает к окну. — Просто немного задумался. Тепло, которое он столько времени растил внутри себя вместе с другими ощущениями, пробивало все преграды, словно несдающийся одуванчик, проросший через асфальт. Джорджу казалось единственным правильным решением залить этот огонек водой. Поджечь пух на одуванчике, чтобы ветер не сдул семена. Не дал прорасти новым. — Уверен? — по какой-то причине Ник уточняет. Не совсем в его духе, обычно он отмалчивается. Видимо, правда переживает. Страх пульсирует. Нервный, неприятный. Хочется, чтобы прекратил. Ушел. Не уходит, как будто хочет что-то сказать. — Конечно, — он отвечает односложно. На большее банально не хватает фантазии. Почему ты боишься, Джорджи? Почему ты боишься, Джорджи? Чего ты боишься, Джорджи? Кого ты боишься, Джордж? — Есть такая звезда — Бетельгейзе, Ник. Знаешь ее? — зачем-то, для чего-то, по какой-то причине, Джордж переводит тему. — Не-а, не слышал. А что с ней не так? — Сапнап звучит заинтересованно. Но не по-настоящему, а так, когда мы пытаемся сделать вид, что понимаем, о чем речь, однако на деле ничего в вопросе не смыслим. — Существует такое созвездие… Ориона. Про него слышал? Ник мычит. — Вот там она и находится. Одна из самых ярких на ночном небе. — зачарованно вздыхает. Бетельгейзе — красный сверхгигант. — Ее можно отнести к разряду «пульсирующих звезд». — Что это значит? — Ник смеется, — Звучит странно! — Она то увеличивается, то уменьшается в своих размерах. Насколько я знаю, в наибольшей фазе расширения, Бетельгейзе достигала бы орбиты Юпитера, если бы находилась в нашей системе. — Джордж не знает, зачем он это рассказывает. Почему-то это наталкивает на какую-то мысль, за которую он не может ухватиться. — Так вот… — Джордж продолжает, — Знаешь, в чем ее проблема? — В чем же? — Нику все еще любопытно, но недостаточно. Красная. Огромная. Нестабильная. — Она может в любой момент взорваться! — Джорджу кажется, что это должно произвести впечатление. — Ну, круто? — друг не разделяет энтузиазма. — Как же ты не понимаешь, Ник! — Звезды взрываются каждый день, камон, — Ник снисходителен, Джорджу слышится улыбка в его ответе. Красная. Огромная. Нестабильная. На что она похожа? — Но не такие! Ник, угх, я объясню. И Джордж объясняет. — Это легендарная звезда. Красная, огромная, она- Замирает. Время останавливается для Джорджа даже с шуршащим другом в наушниках. — Ну? — Ник все еще смеется. Бетельгейзе — красный сверхгигант, возрастом от 10 до 12 миллионов лет. Значительно моложе нашего Солнца, чей возраст достигает 4-5 миллиардов лет. Пульсирующая звезда, постоянно меняющая свою яркость, прямо как люди меняют настроение. Прямо как цвета, которыми окрашены их эмоции. Вокруг нее не открыто ни одной планеты. Доподлинно неизвестно: это по причине молодости звезды, либо же из-за ее превращения в красного гиганта, вследствие чего она просто поглотила все объекты, находящиеся в поле досягаемости? Бетельгейзе вращается вокруг своей оси быстрее, чем другие звезды. Все это так сильно что-то напоминает. Так сильно. Так. Сильно. Наверное, это любимая звезда Джорджа. Далекая, за 600 световых лет, она всегда светила, неизменная на своем месте. И в любой момент эта самая звезда, которую он так привык видеть на небе почти каждую ночь, этот спутник его вечеров, вдруг может взорваться. Может быть, она уже сейчас взорвалась. Просто ее гибель не успела достигнуть земли. Не успела достигнуть Джорджа. И сейчас, прямо сейчас он смотрит в окно на Бетельгейзе. И прямо сейчас она, может быть, умирает. Джордж может дожить свои дни так и не узнав, что она пыталась… Пыталась рассказать ему. Пыталась докричаться. Пыталась предупредить, что больше не станет светить в его окно. Но они слишком далеки друг от друга. Это хорошо, потому что ее взрыв может убить Джорджа. Это плохо, потому что Джордж даже не узнает. — Я почему-то ассоциирую Клэя с этой звездой, — говорит он просто. Ник некоторое время молчит. — Понимаю. — наконец, мужчина подбирает ответ. — Не думаю, — Джордж улыбается, — Даже я не понимаю. Они ничем не похожи, кроме вспышек настроения и… В созвездии Ориона всего 3 ярких звезды: Альфа — Бетельгейзе. Нестабильная. В чем-то гиперактивная. До гадства яркая. Манящая. Совсем как Клэй. Бета — Ригель. Ригель — тоже сверхгигант, только светло-голубой. Холодный. Можно отнести к пульсирующим звездам, из-за чего постоянно меняет свою яркость и размер. Расстояние до Земли примерно 770 световых лет. Иногда, когда Джордж смотрел на изображения этой звезды, ему казалось, что она захлебывается в своем же голубом. Совсем как он, потому что единственный цвет, который он более или менее видит, помимо желтого — это голубой. Единственный, который он чувствует. Гамма — Беллатрикс. Голубой гигант. Значительно меньше, чем Бетельгейзе и Ригель, но тоже очень яркая звезда. Кажется, двадцать шестая в списке самых ярких светил неба. Расстояние до Земли — 225 световых лет, она намного ближе остальных. По сравнению с Солнцем она превосходит его размер примерно в 6 раз, что не так уж и много. Между ним и Ригелем нет как таковой разницы, наверное. Их ждет та же участь, что и Бетельгейзе: превратиться в красного гиганта и взорваться, как сверхновая. Джорджу хочется думать, что Беллатрикс — это Ник. — Чем еще они похожи? — Сапнап продолжает настаивать и переспрашивать. Для чего? Парень отворачивается от окна, в которое все это время смотрел — ничего не видно. — Моим отношением к ним обоим. Почему-то это так легко вырвалось. Ник молчит. Чем-то шуршит, слышен вздох. Выдох. Шуршание. Вздох. Он всегда набирает в легкие побольше воздуха, когда- — Д-джордж, — заикается, — Джордж, но ты ведь… Да. — Что, Ник? Что такое? — Т-ты! — Сапнап задыхается. Да. — Что я, Ник? — Джордж показательно усмехается. Душу бросает из стороны в сторону. Может быть, это и сердце — сути не меняет. Это уже не имеет значения, потому что Сапнап, кажется, понял. Вроде бы, Джордж напрямую ничего не говорил, но Ник первый, кто на самом деле теперь знает. Первый, кому он признался в этом. После себя. — Ты говоришь о… Бетельгейзе с такой любовью, — тихо. Ник делает это тихо. Он шепчет, боясь того, о чем говорит. Джордж одновременно жаждет это слышать, и страшится, как последний лист плюща дрожит от ветра в осенний вечер. — Наверное, так и есть. Ник молчит, затем решается. — Ты что… Что… — Не может найти слова. Пытается, — Как давно? Джордж закрывает глаза. Как давно? Сотни воспоминаний, разговоров, мыслей проносятся мимо с бешеной скоростью, образуя огромную воронку из прошлого. Джордж по-одному вытаскивает моменты из нее и просматривает каждый, прежде чем вернуть их обратно. Как давно? — Уже достаточно. Я не знаю, сколько, — он и правда не может это с точностью сказать. Сапнап глотает воздух. Так громко. Джорджу хочется сказать ему, чтобы он попил воды. Сдерживается. — Кл… — Ник начинает, обрывается. Молчит. Джордж не переспрашивает. Ждет. Сейчас он чувствует себя Бетельгейзе. Никто не знает, когда она взорвется. Никто не знает, сколько времени на это уйдет. Просто рано или поздно это произойдет. А пока все в относительном порядке — пульсирующая звезда то увеличивается, то уменьшается. Как… Его пульсирующий страх, тоже красный, привычно сидит на плечах, постукивая по лопаткам. — Почему ты не говорил? — друг говорит чуть спокойнее, дышит ровнее, резких вдохов стало меньше. Джордж не рассчитывал на такую паническую реакцию. Почему Джордж не говорил? Наверное, большую часть времени парень даже не понимал, что чувствует. Когда понял, пытался запихнуть это поглубже. Стереть из памяти и сердца. Но все, что от него требовалось — принять. Бетельгейзе взорвется. — Я не знал, как. — Джордж говорит очень спокойно. Почти обреченно. Почти отчаянно. Тем не менее — спокойно. Джордж пытался залить свой огонь. Чем больше он лил, чем больше дул — тем сильнее пламя разгоралось. А когда, кажется, оно стало тускнеть — Джордж испугался. Он же так хотел его потушить, почему же он боится? Не потому ли… — Черт. — Ник произносит еще пару ругательств, видимо, пытаясь осмыслить сказанное, — А Клэй… Он знает? Что единственное, чего он хотел на самом деле: разделить свое тепло? — Я похоронил свои собственные чувства под шутками и насмешками, — это звучит очень горько. Это горько. — Он не знает. Это очень-очень горько. Но больше не настолько, чтобы ранить Джорджа. Ник молчит. Вдыхает еще раз: — Мне всегда казалось, что я понимаю тебя, — зеленая грусть, больше похожая на жалость проливается сквозь его слова, — Как же я не понял, — Джордж слышит, как Ник проводит руками по лицу, втирая в кожу круги. Настолько сильно, что это больше похоже на удары. Это горько. — Мне жаль, что я… — это горько. — Подожди, я не это имел в виду! — Ник быстро оправдывается, тараторит. Парень не слушает. — Не оправдываю даже своих ожиданий. Но я, правда, ничего не могу сделать. Я так много пытался, Ник. Если бы я мог, я бы… — это горькогоркьоГорькоГоРЬко — Я бы решил эту проблему. Чем больше я пытаюсь что-то сделать, тем сильнее топлю себя же. Не могу игнорировать, не могу жить с этим. А когда достигаю определенной гармонии — мне плохо, потому что я так сильно хочу- — Чтобы он ответил тебе. — Сапнап завершает предложение за Джорджа. Не просто на сообщение. А тем же. Его голос спокойный. — Но это невозможно. — он все еще спокойный. Страшно? Да. Джордж принимает этот страх. Принимает свои чувства, потому что нет смысла от них бегать. И нет резона бегать за ними тоже. Нужно просто с ними жить. И он готов. Все еще страшно. — Это невозможно. — Ник вторит ему. Совершенно разбитый. Разрушенный этим признанием, этим откровением со стороны Джорджа. А Джордж, он спокоен. Ригель сможет прикоснуться к Бетельгейзе только в том случае, если последняя взорвется. Джордж спокоен, потому что он готов понять это.