Реквием по мечте

Джордж стоит, оперевшись на подоконник, стараясь не упасть. Голову заполняют мысли, мысли, мысли, эмоции, эмоции, эмоции, чувства. Их слишком много, их слишком много, Их сЛиШКом мНоГо. Он задыхается. — Я очень рад тебя слышать… — голос Клэя слегка подрагивает, выдавая волнение. Замолчи. — Правда рад, Д-Джордж, — запинается. Замолчи. — К-как провел новый год? — Дрим затихает с каждым словом, что вылетает из его (Джорджу хочется думать) грязного рта. ЗАТкНиСь. — Прекрати, — Джордж не может контролировать резкость, которую он выплевывает с каждым словом. Воцаряется недолгое молчание, прерываемое взрывами салютов за окном. — Что? — Прекрати делать вид, что ничего не произошло, — он говорит это на выдохе, впиваясь в подоконник еще сильнее, — Я тебя прошу. Хватит. Еще одна пауза. — Я не могу иначе. Джордж не знает почему, но эта фраза укалывает его куда-то, где больно. В ту его часть, где он давно не испытывал ничего подобного. Успел забыть, как чувствуется боль внутри. Успел забыть, как рой бабочек режет его своими крыльями изнутри. Синих бабочек. Однако вместо привычной грусти, апатии, непонимания, на этот раз это ощущение вызывает невиданную агрессию. Насекомые разрывают его тело, пожирают, топчут мерзкими лапками, откладывают гусениц. С аморальным удовольствием. Джордж не видит разницы между синим и фиолетовым. Но он ее чувствует. — Неужели? — он саркастичен, — Что ж, тогда нам не о чем разговаривать. — Почему? — вопрошает Дрим на выдохе. Действительно не может понять. Нужно подобрать слова. Сформулировать фразу больше, чем несколько словосочетаний. Объяснить так, чтобы он понял. Наверное, так поступил бы здравомыслящий человек. Взрослый. Джордж всегда кичился тем, что он рассудительный и пытается не совершать поспешных решений. Что он скрывает свое отношение к неприятным ему вещам, проглатывает любые эмоции. Потому что он уже не ребенок. Потому что так принято. Люди считаются незрелыми, если проявляют себя. Если носят нестандартную одежду, слушают странную музыку. Говорят то, что осуждается обществом. И сейчас, прямо сейчас Джорджу нужно быть выше своей обиды. Выше недопонимания, своих чувств, потому что: «О боже, что он обо мне подумает, если я взорвусь еще раз? Посчитает меня истериком? Неуравновешенным? Ребенком?» Джорджу нужно быть выше фиолетовой агрессии. Выше калейдоскопа эмоций, потому что он такой ВзРоСлыЙ. Нужно. Должен. Так принято. Эти постулаты раздражают еще больше. Джордж обязан поступить по-взрослому, потому что… Почему? Действительно. Почему? Для чего? Для кого? Клэя? Какая к черту Джорджу разница, что он подумает. Парень больше не обязан считаться с его мнением. Равняться на него. Соответствовать. Грезить похвалой или одобрением. Джордж не обязан объяснять Клэю, почему он ведет себя тем или иным образом. Почему ему неприятно, грустно. Почему ему так фиолетово сейчас. — Я вешаю трубку. — он отвечает с напускным спокойствием. Руки подрагивают. Салюты больше не пускают. Насекомые жрут внутренности. — Ты не можешь говорить сейчас? — надежда читается в вопросе Дрима. Лимонная. Это так болезненно-иронично. Все это время Джордж только и думал, сколько всего он хочет сказать, если им удастся еще раз поговорить. Сколько всего он хочет спросить. Узнать. Продержись еще немного. Прямо сейчас парень прижимает к уху трубку с человеком, который может ответить на его вопросы. Который может услышать все его истории. Который, наверное, смог бы понять. Он прямо здесь, в телефоне. Можно дотронуться пальцем. Ты не можешь потерять контроль сейчас. Весь год Джордж так сильно об этом мечтал, превращая свою жизнь в гребаный реквием по мечте. — Я не могу… — он не может. Говорить и продолжать свою фразу. Продолжать и говорить. — Понимаю. Не понимает. Настолько сильно не понимает, что у Джорджа сводит ноги. — Ты не можешь меня понять. Ты не поздравил меня с днем рождения, ты не отмечал со мной 15 миллионов подписчиков, тебя банально не было рядом, когда я заболел ангиной, Клэй. — Джордж… — Ты пропустил год моей жизни просто так… И сейчас ты думаешь, что я смогу разговаривать с тобой, как будто ничего не произошло, — пальцы крепче сжимают пластик подоконника. На протяжении всего диалога Джордж сдерживался. Старался дышать ровнее, контролировал эмоции, пытался остановить насекомых, кишащих внутри. Но с каждой фразой, с каждым словом с той стороны они заходились все сильнее. Разъедали, словно кислота. У Джорджа нет ничего, чем ее можно загасить. Это даже больнее, чем год молчания. Дыхание срывается, вдохи получаются рваными, как будто он вот-вот заплачет, но слез нет. Только боль. Адская, острая, жующая, пожирающая. Пульсирует, как Бетельгейзе, расширяясь с каждой новой попыткой Клэя ответить. Ученые предполагают, что красная звезда поглотила все планеты вокруг себя. Кажется, что его боль сжирает все внутренности. С удовольствием обсасывает нервные окончания, разгрызает кости, чавкает. Наслаждается. Сияет от счастья насытиться. Плюется кровью, обнажая грязные зубы. Боль не имеет цвета. Она прозрачная и принимает облик того, что человек чувствует. Если Джорджу больно, пока он смеется — она оранжевая. Если Джордж сильно ударился локтем, боль зеленая. А сейчас, когда чувства сильнее, чем любая сломанная нога — боль синяя. Ярко-синяя, с безумным кровавым оскалом. Капли смешиваются с синим. Джорджу нужно предотвратить это, смыть, залечить, но он не хирург, чтобы самостоятельно себя оперировать. Зашивать органы. Бороться с болью за право дышать. Клэй жесток. По-настоящему жесток. Это осознание прошибает, поддразнивания насекомых внутри. Поддразнивая синий. На самом деле… Джорджу на самом деле очень хочется рассказать Клэю все. Каждую эмоцию, каждое событие — вспомнить все. Показать, какой была его жизнь без него. Показать, что он мог быть счастливым. Доказать, что больше не больно. Но его разрывает. Потому что он хочет. Но не может. Не обращая внимания на то, как поступил Дрим — Джордж все еще разговаривает с ним сейчас. Он все еще не положил трубку, не послал. Все еще подбирает слова, долго думает над ответом. Джордж все еще любит. Настолько сильно, что ему больно. А Клэй жесток. Клэй отвратителен. Пытается сделать вид, что ему небезразлично. Хотя, вероятно, позвонил со скуки, раз сам не знает, зачем. Джорджу больно, потому что любит. Джорджу БоЛЬно, потому что не того человека. Сейчас он стоит напротив окна и дрожит. Дрожит из-за синего. Любви. Дрожит из-за красного. Страха. Дрожит из-за зеленого. Тоски. Дрожит из-за желтого. Восхищения. Дрожит из-за оранжевого. Радости. Все эмоции смешиваются. Джордж не может этого вынести. Его живот светится огнями изнутри, грозясь пробить плоть. Напоминает фейерверки, зажигаемые этой ночью. Джордж не может терпеть. Его внутренности горят, бомбят, разрываются, бесконечно болят. Он горит. А Клэй не может понять, зачем позвонил. Джордж не хочет этого чувствовать. Джордж не хочет терпеть такого отношения к себе. К своим чувствам. К своему фейерверку. — Клэй. — он старается звучать максимально твердо. Максимально уверенно. Но голос дрожит. Трепещет, словно чьи-то крылья. Собеседник улавливает резкость: — Да? Джордж решается. Вдох. Выдох. Так будет лучше. — Я тебя очень прошу, Клэй. Безумно. С небольшой иронией в голосе, даже не дослушав, парень выпаливает: — Для тебя все, что угодно! О, неужели? В таком случае… Задерживает дыхание. — Больше никогда мне не звони. Молчит. Потрясенный. Джордж чувствует это. Джордж чувствует это! — Я не хочу тебя знать. С титаническим. Зверским. Мучительным. Усилием, Джордж отрывает телефон от уха. Несколько секунд смотрит на неизвестный номер. Щелчок. — Я смог, — парень тяжело выдыхает, и уже двумя руками сжимает злосчастный подоконник, — Я смог! Он давно заметил, что салюты не пускают. Тихо, ничего не слышно. Темное небо освещается только Луной. Почему-то Джордж слегка поеживается, когда смотрит на нее. Холодная. Белая. Пустая. — Я… Смог! Джордж смог. Смог преодолеть свою слабость. Смог поставить на место свои чувства. Смог положить трубку. Конечно, он смог. Конечно, он поставил Клэя на место. Отомстил, унизил. Хочется придумать еще что-нибудь: растоптал! Это было правильным. Единственным правильным решением. Он был обязан, он был должен поступить именно так. Ради себя. Ради своего счастья. Он должен быть свободен, должен быть отомщен, должен быть счастливым сейчас… Клэй больше не позвонит. Это чертовски правильно. Это верно. Так должно быть. Но это невыносимо больно. Это невыносимо. Больно.