Реквием по мечте

Пальцы сжимают холодное стекло экрана. Бывает, что прохлада обжигает. Руки краснеют, словно от действительно низких температур, кажется, еще немного — и он с дискомфортом отпрянет, отшвырнет дорогое устройство. Почему-то, пальцы начинают дрожать. Может быть, в ничтожной попытке согреться. До боли впиваются в толстый, слегка поцарапанный от падения, экран, пока в голове строятся и разрушаются здания. Пока за стеной выключают музыку. Пока очевидная мысль не добирается до головы: — Ты один, Дрим. Не Клэйтон, не брат, не сын, да даже не Клэй. ДриМ. Заложник образа, заложник экрана, заложник слов, которые с осторожностью произносит на стримах, все равно ошибаясь. Все равно оставаясь в заложниках, без попытки освободиться, выпрыгнув в окно. Нет выхода. Нет, нет, нет его. От собственного мнения остался полупрозрачный скелет, который он с каждым видео, с каждым высказыванием, с проглатываемым сожалением закапывает в бумажную могилу. Утирая остатки самолюбия остатками из банковского счета. Собственного мнения тоже, кстати, не осталось. — Ты совсем один, Дрим. За стенкой иногда копошится Ник, либо же «Сапнап». Тоже один. Вот почему приезжал сюда, к нему. Сбивались в одну депрессивную кучу, в попытке справиться со своим одиночеством. Справиться с травлей, непониманием, каким-никаким неприятием со стороны друзей, родных. Деньги решают не все. Только люди без денег позволяют себе думать, что будь у них средства, все их проблемы испарились по щелчку пальцев. У Дрима на счету миллионы, а на душе пустота. Внутри постыдный, несчастный нолик, не собирающийся сдвигаться в сторону хотя бы единицы. Хоть какого-то значения до плюс бесконечности. У Дрима на канале 35 миллионов подписчиков, а позвонить некому. У Дрима на улице стоит новенький автомобиль, а ездить никуда не хочется. Дыра в душе, которую не сможет закрыть гугол долларов. — Один. Раньше, в старшей школе, когда его пальцы так же болезненно сжимались, путались в волосах, когда факт был пугающим, леденящим, в груди зарождалась паника: «нетнетнетнет, я не хочу оставаться одним. Дайте мне иллюзию дружбы, иллюзию хорошего окружения, которому я нужен.» Было совершенно все равно, фальшивы ли твои друзья. Каждый знал, что это только до конца обучения. Каждый знал, что вся эта дружба — мерзотное притворство, и если ты начинаешь в него верить, то ты слишком наивный. А если и не знал, то догадывался. Догадывался же? Да?.. Дружба с Джорджем была исключением из правил. Их не связывали школьные, рабочие отношения, какие-либо обязательства — ничего такого не существовало в их взаимоотношениях. Это было что-то новое. Что-то настоящее, что-то другое. Необъяснимое. Что-то такое, до чего невозможно добраться с описаниями, а можно лишь понять, оказавшись в подобных обстоятельствах. Что-то с чем-то. Кем-то. Искристое, словно те витамины в продолговатых банках, брошенные в воду. Иногда с добавлением красителей, которые так быстро окрашивают жидкость в различные цвета. Сестре бы такое понравилось. Ей бы это точно понравилось. Ему и самому это нравилось. Если продолжать вспоминать кого-то… То он… Джордж, он… Кто-то, сочетающий в себе что-то с чем-то. Огонь. Яркий, пылающий, с едкими словами на языках пламени. Никогда не знаешь, согреет ли он твое сердце, либо подожжет твой дом. Может самовольно залезть тебе в душу, и какое-то время сидеть там, паразитировать, с удовольствием подпитывая собственное пламя твоими костями, разгрызая их на черные угольки. На пыльную золу, которую можно лишь развеять по ветру.

---

Дрим уже несколько месяцев пытается понять, когда все изменилось. Когда все сдвинулось, механизм заел, сломался: что случилось? Когда он сам перестал отвечать на чужие сообщения? Когда Джордж стал делать так же? В какие-то моменты все останавливается. Двигатель у машины, генератор на заднем дворе его дома, кулеры в компьютере. Свет выключается, когда Дрим нажимает на выключатель. Звук пропадает, стоит дотронуться до нужной кнопки телефона. Движение на улицах города замирает, стоит ночным теням опуститься на крыши зданий — люди спешат по домам. Быстрее, скорее, пока не стемнело. Маргинальные компании вылезают из своих дыр, громкими и зачастую пьяными возгласами заявляя о своем мутном присутствии. Гремят бутылки, визжат поддатые женщины; где-то тоскливо мяукают кошки. Под утро испаряются и они, залезая в тенистые дырки в зданиях; всегда было интересно, зачем они нужны. Что это? Подвальные помещения, котельные? Специальные «норы для кошек», выдолбленные для пушистых животных, либо же несовершенство конструкции? Почему оно застряло в каждом здании? Ошибка архитекторов, оставленная на благо братьев-меньших? Все-таки, да. В какие-то моменты все обречено на столкновение с неизбежным знаком «стоп». Во время движения по оживленному машинами перекрестку, перед красным светом светофора и серыми лицами недовольных чем-то пешеходов. Когда в классе задираешь случайного одноклассника, а уже через несколько минут к тебе спешат разъяренные учителя, растаскивая вас в разные стороны, хотя: — Это он начал! Когда ты в сотый раз говоришь пресловутую фразу, в попытке заручиться ПрЕсловуТыМ вниманием, а натыкаешься на безэмоциональный игнор. Оказывается, докучал с этим несколько минут назад. В какие-то моменты все останавливается. Улицы замирают, ведомые сонными прохожими. Кошки прячутся по дырам в домах, щурясь на свет от фар заблудших машин. И в эти же моменты Клэй выключает свет в комнате, впервые проигнорировав вызов на телефон с нестандартной мелодией. Его мелодией. А сейчас он до скрежета сжимает холодное стекло, до боли кусая губы, как будто бы это могло что-то исправить. В голове крутятся события прошлого, выстраивая багрово-кислую картину. Багрово-болезненный сценарий, созданный его собственными руками.

---

Когда не осознаешь до конца саму идею, ты не можешь найти правильные пути ее осуществления. Это как с задачами по физике: знаешь формулу? Молодец, применяй. Не знаешь? Думай, либо подглядывай в учебник, где написано. А о таком в учебниках не пишут. Пишут в романах, в книжках по психологии, на непримечательных сайтах в интернете. И все начинается с простого запроса, рожденного потребностью: «Как понять, что я нравлюсь человеку?» «Как заинтересовать парня?» «10 признаков, что твой лучший друг в тебя влюблен» «У меня симпатия к лучшему другу — я гей?» «Тест на гомосексуальность» «Нормальный тест на гомосексуальность» «Как понять, что я влюблен в человека» «Признаки влюбленности» «Что делать, если ты влюбился в лучшего друга» И, первое время, внутри живет надежда, что это все ошибка. Это все просто привязанность, это все не по-настоящему. Это все глупая, злая неправда, на которую нельзя ориентироваться. Которую нельзя слушать, с которой нельзя считаться. Просто н е л ь з я. — Понарошку, — как любит говорить его сестра, ставя перед ним ведерко с песком и грязной травой, — Съешь его понарошку. Клэй понарошку ест, нарочито громко причмокивая, хваля ее за вкусный обед. Клэй понарошку смотрит видосы гуру-отношений, с улыбками вещающие о превратностях судьбы. Клэй понарошку говорит фразы, которые месяцами создавались его желаниями. И Джордж понарошку отвечает тем же.

---

Когда-то он сравнивал Джорджа с огнем. Эмоции, чувства, которые привносило общение с ним, поджигали что-то внутри, заставляя гореть и рассыпаться в пыль, от которой Джордж, разве что, откашляется. Отмахнется, протирая руки спиртовыми салфетками, чтобы наверняка. Ошибка, чудовищная ошибка в характеристике. Вода. Джордж — вода. Затекает во все уголки его организма, создавая бесконечные короткие замыкания на своем пути, посылая импульсы ошибок в мозг. Когда они разговаривают, в горле что-то трещит, чувствуется ржавчиной на стенках трахеи, металл окисляется: — Джордж. Иногда волнение ощущается именно так. Именно через разрушительные трещащие звуки во рту, когда каждое слово способно отодрать пласт ржавчины со стенок, обнажая зияющие дыры, которые она образует. У нее тоже есть свои потребности. — Джордж, — его имя, пожалуй, единственное, на что у него хватает сил, пока разъедающие и ржавые пульсации сковывают словарный запас. Говорят, что люди не железные или что-то в этом роде. Мама так любила говорить, когда злилась: — Мои нервы не железные, и здоровье тоже. Когда ты возьмешься за ум? Клэю кажется, что он создан из металла, потому что, когда Джордж отвечает, его словно окатывает холодной водой. Потому что он и есть вода. — Да? — мягкий голос цепляется за стенки его сердца; крюк-кошка, который забросили на скалу — крепко-крепко, не выдернешь. Впился острой и загнутой частью в коренную породу, должен выдерживать вес человека. Клэю снова, опять, кажется, что Джордж заползает к нему в душу, царапая острыми ботинками по аорте, отрывая легочные вены; дыхание сковывает; ржавчина продолжает жечь горло. Вода, вылитая на него ранее, связывает его движения полностью; металл сталкивается с кислородом и влажностью, образуя рыжее окисление. Колкие иглы пронзают каждый нерв, Джордж переспрашивает: — Клэй? «Зачем мы это делаем?» — подсказывает мозг, отчаянно орудуя сосудом с серной кислотой, отгоняя месторождения ржавых пластов. «Когда это началось?» — продолжает мозг, всеми силами спасая остатки самообладания. «Всегда ли были эти шутки?» — Ну? — Пойдем в бэдварс? «Я не могу ответить своим зрителям, почему тембр моего голоса соскальзывает в пыльную нежность, когда мы разговариваем.» — Конечно. «Что мне делать?» Чувства не возникают по щелчку, по какой-нибудь там прихоти, либо просто потому что захотелось. Клэю не хотелось. Меньше всего хотелось что-нибудь такое чувствовать, с чем-то таким сталкиваться. Это неудобно. Это невыгодно, глупо, не имеет смысла, но Джордж смеется над его шуткой, и все внутри ржавеет с опасным рвением. Механизмы заикаются, посылают сигналы в мозговые центры, докладывая об ошибке. В какой-то момент критических сообщений становится настолько много, что доклады больше не принимаются. Рациональность болезненно дрожит в своем бункере — черепной коробке, боязливо запутываясь в нервной системе. На загрузочном экране надпись: коррозия неизбежна.

---

Раньше казалось, что людям требуется много времени, чтобы полюбить. Дрим вспоминает, как бывшая описывала какие-то его сильные стороны, когда общие знакомые спрашивали достоинства его личности: за что же она его любит? А сейчас, сидя на стриме Джорджа, пытаясь поймать каждую чужую эмоцию, у него внутри делают перестановку. Мебель переворачивают, ножки стульев отвратительно скрипят по желудку, царапая что-то слишком глубоко, когда Джордж над чем-то смеется. И если Дрима спросить: «а за что он тебе нравится?» Он не сможет ответить. Дрим не может сформулировать свою привязанность в одну осознанную кучу из незначительных мелочей, которые каждый раз заставляют его рассыпаться на тысячи глупых шуток и глупых слов. Потому что это не так работает. Потому что это никогда так не работало. Вокруг него сидят, вымазанные в чем-то красном, чертовы чувства, без разрешения взявшие поводок контроля в руки. Нацепили жесткий намордник, запрещающий лаять на прохожих. Дрим все равно лает, даже если не слышно. Даже если нельзя. Даже если. Это всегда казалось простым, легким: — Отдайся эмоциям, отпусти разум, он тут не нужен. Казалось таким приятным не задумываться о последствиях своих импульсивных решений. Кто же знал, как далеко может зайти юмор? Погоня за просмотрами? Чужой реакцией? Кто же знал, что станет больно? Вот так просто, в один момент, когда Джорджу приспичило съязвить, потому что он, черт возьми, такой человек, Клэю, черт возьми, стало больно. Закололо между ребрами, где-то слева в груди, как раз подозрительно рядом с сердцем. Подозрительно незнакомо, потому что у него не было проблем с таким важным органом. Стёбные комментарии Джорджа сообщают, что проблемы будут. Это мандраж, тупое волнение перед очередным стримом, это ведь все так тупо, так легко, тактактактАк глупо- Дрим не может стянуть с себя намордник, который послабляют, только когда ему хочется сказать о своих чертовых чувствах, вымазанных в чем-то красном. Дрим не может стянуть с себя ошейник, давящий на шею, вызывающий кислородное голодание и фейерверки, которые появляются от сильного давления на глаза. Совсем как тогда: в их небольшой квартире в центре Орландо, когда он был совсем маленьким. Дрим ничего не может. Крупицы остатков контроля над собой разваливаются рыжей пыльцой у него в руках, потому что внутренности давно не смазывали взаимностью. И все настолько плохо, все настолько ужасно, что единственное, перебивающее все вокруг, это ликующее, дразнящее, убивающее песнопение, посвященное даже не Богу нашему Иисусу Христу: «А ДжОРДЖ не видит ОрАнжЕвОгО» «ДжОрДж и КрАсНоГО НЕ видит» «И зЕлЕнОгО» Джордж не видит оранжевого, для него это такой же серый, как и любой другой цвет той же палитры, к которой он невосприимчив. Джордж не замечает, что происходит. Ник после каждой трансляции вежливо интересуется, как его самочувствие. Подписчики спамят в чат, твиттеровский хэштег «ДНФ» взрывает глобальный рейтинг; Ник снова спрашивает, как будто бы что-то знает. Джордж не отвечает на намеки, не понимает шуток; не видит, как губы Дрима путаются в словах, в которых не должны, как буквы заикаются на обыкновенных звуках; как чужие щеки затрагивает румянец, стоит им созвониться по видеосвязи; Джордж даже не понимает, почему Дрим так хочет его увидеть. Клэй смотрит на рыжие пыльные разводы на своих руках, своей яркостью разъедающие кожу. Осторожно размазывает, пытаясь собрать осколки воедино, вернуть утерянное, построить замок из песка хотя бы в своем воображении. В голове строятся острые и болезненные конструкции из архитектурных элементов и помпезных слов- Если Джордж посмотрит на его руки, единственное, что он сможет различить на них — серые, грязные следы. Так недавно напоминавшие рычаг для управления целым организмом. Он, в принципе, даже без грязи, ничего не замечает. Двадцатилетняя машина полностью сменила свой режим работы, выплюнув и оторвав от себя фундаментальные части; перерезав провода здравого смысла, вырвав тормоза, рычаги рассыпались от давления, пока на них нещадно давили, а Джордж… Джордж даже не знает, что это происходило.

---

Это была очередная совместная трансляция. Джордж разбирается с донатами, а Клэя жрет изнутри потребность. — Я влюблен в тебя, — это не шутка. Это уже давно вышло за рамки юмора и привлечения внимания, свою аудиторию они получили. Это все не то. Это все уже давно не шутки, в голосе нет никакой наигранности, только вот кто-то расслабил ремешок намордника, давая возможность раскрыть рот пошире. Больше ничего не сдерживает слова внутри; тормозов настолько давно нет, что Клэй может нажимать лишь на газ, сбив многолетнюю дружбу где-нибудь на перекрестке между Лондоном и Орландо, похоронив ее в Атлантическом океане. — Мне кажется, такие шутки уже потеряли свою актуальность. Сил, смелости, и решимости, чтобы наконец нажать на чертову педаль, на единственное, что у него осталось помимо пыли на руках и черноты в сердце- Этого просто нет. Просто потому что до мозга зараза не добралась. Коррозия отчаянно цепляется за нервные окончания, застилая глаза, заставляя смотреть каждую трансляцию, на которой Джордж не один, даже если чертовски хочется спать и есть, даже если хочется выйти на улицу: она цепляет, держит возле монитора, пока Джордж невинно улыбается, благодаря за донаты. Все, что рубит его сейчас на части- Все, что рубит его на части уже много месяцев — это намного больше, чем инфоповод в твиттере. Фанарт в инстаграме, теория на ютубе. Больше, чем догадки или шутки друзей, утешающие похлопывания по плечу от сестры. Это не просто заржавевшая шутливая истина, а проросшая рыжая программа в сердце, разбивающая его на части. Настолько сильно стремящаяся завладеть мозгами, что это даже больно. Губы под намордником покорно улыбаются, шепча услужливое: — Конечно, — а легкие усмехаются, пока где-то под ними, глубоко в животе, личинки и уже вылупившиеся бабочки танцуют в унисон с ржавыми лепестками, укалывая иглами своих крыльев и острых осколков куда побольнее, желая проделать зияющую дыру насквозь. Можно попытаться просунуть ржавые пальцы, с жалким напоминанием о потерянном самообладании на них, мечтая достать до кишок; можно еще попытаться достучаться до маслянистого и заикающегося мотора, покопаться на всякий случай и в нем, чтобы точно больше никогда не заработал. Просыпается страсть к мазохизму, просыпаются те самые, глупые, тупые, пустые желания, нацеленные на отключение рациональности и послабление поводка: настолько сильно хочется быть рядом, дышать одним и тем же воздухом, что становится почти неважно, насколько это может быть больно. Насколько сильно его тело может заржаветь, вместе с бабочками внутри. И это бывает даже приятно, потому что тело пытается найти в этом хоть что-нибудь хорошее; то же самое веселое времяпрепровождение, когда они вдвоем пытаются убить дракона, или же их посиделки, или же когда- Это все, конечно, присутствует. Это все, конечно, есть. Пока болезненная эйфория не сталкивается с мучительно-правдивой рациональностью, которую так долго глушил ржавый скрежет и шелест крыльев. Пока мозг не стучит кувалдой по черепной коробке настолько, что нервные окончания, вырванные с корнем, начинают выть призраками своих усопших тел. Ты Не счастлив. Я счастлив. Ты убиваешь себя. — Но ведь я люблю тебя, — продолжает Дрим, пытаясь игнорировать пульсирующую боль в голове. Я люблю его. Посмотри, что происходит. — Скажи мне, что любишь меня, — где-то в налаженной ржавой песне проскакивает фальшивая нота, дергающая за нужные оборванные ниточки. Неужели и в глазах твоих рыжая пыль? Неужели ты не понимаешь, что это не должно быть вот тАк? Смотри, Дрим. СМотРисмотрисмотри. И Дрим смотрит. Дрим смотрит, смотрит, смотрит, пока мотор обливается маслом, которое намертво смешалось с кровью, покрытой острыми осколками ржавой любви. Оно медленно, с вязкими хлюпами выливается из пробоин в конструкции, которые так и не залатали, которые никто до сих пор не заметил, потому что Джордж хмыкает, поворачиваясь ко второму монитору, а сам хозяин автомобиля с болезненной одержимостью смотрит; что-то щелкает, и правильные, логичные, не глупые мысли сбиваются навязчивой тревогой: Проигнорировал… Неужели? Почему? ДжОРДж почему ты- Приходят донаты, шатен спокойно отвечает на них, улыбается, ДжОрДж уЛыБаЕтСя, и все внутри должно таять от вида этой улыбки, от вида Джорджа, но паникапаникапаникаПАНИКА- — ДжордЖ? — дрожащие нотки просачиваются липкостью сквозь обращение, мотор зависает и больно жует провода вокруг, пока рациональность, пока рассудок пытается пробиться сквозь мандраж и звуки оповещений на фоне. Смотри. Дрим смОтРит, хватаясь руками за края стола. — Что? И это больше не пресловутое и наивное: «Как он мило улыбается» «Ямочка забавная» «Интересно, о чем он думает» «Кот пробежал на заднем плане» Дрим не просто смотрит, он видит. То самое, о чем так сильно пытался сказать все это время спасавшийся от глупого поглощения рассудок, пока горло сжимает ремешок намордника и паническое давление ржавых мыслей: Джордж проигнорировал. Он не ответил. Может быть просто не услышал? Отвлечен донатами? Может быть… Может быть, он просто тебя не любит? И Клэй это знает. Клэй это знает. Клэй же это знает? Клэй видит неприкрытую, прозрачную реальность, пачкая стол ржавыми и маслянистыми отпечатками пальцев, пока на горло давит кожаная удавка. Что-то внутри адски захлебывается, бабочки жуют кишки, собираясь откладывать на них свои яйца, пока скрежет и шелест их крыльев больно давит на барабанные перепонки вместе с дрянной мелодией, которую Джордж установил на оповещения о донате. Нутро поет свою любимую песню, предлагая повторить унижение: — Ну же, спроси еще раз, ну же, тебе станет легче, тебе нужно- — Зачем ты так? — спрашивает что-то еще, натягивая ремни до предела. Теперь либо он задохнется, либо порвет свой намордник, отбросив кожу в сторону. Лицо Джорджа пронзает новая эмоция — непонимание. Брови сужаются, глаза лихорадочно бегают с одного монитора на второй: — Чт- — Я же… — Дрим опускает взгляд на вымазанные в любви руки, — Я же не железный, я же… У меня тоже есть… Чертовы чувства. Шатен поджимает губы, смотря лишь на взорванное окно чата. Думает, что игра на просмотры. Донаты, резонанс, подписки- — Тоже есть чувства. Болезненная, светлая искренность сочится из отчаянного ответа, капает на стол, смешиваясь с бурыми пятнами; Джордж моргает, и Клэю кажется, что что-то на секунду мелькает на серьезном лице. Что-то другое. Что-то с чем-то. — Зачем же так, — совершенно все равно, сколько клипов появится в твиттере после этой трансляции. Сколько раз Ник спросит, все ли хорошо. Подпишется ли лишняя тысяча человек. Говорить продолжает что-то болезненно-чувственное, что-то, что было внутри всегда, но никогда не говорило, перебиваемое бабочками и их вечной баталией с мозгом. Теперь у него вся власть, может сказать что угодно, может сделать все- — Я ведь действительно тебя люблю. Так сильно. Смотри. Количество зрителей, наблюдающих за спектаклем переваливает за 250 тысяч — абсолютный рекорд для Джорджа. — Зачем же ты так со мной поступаешь. Неужели… — Неужели будет лучше, если я перестану? Это диалог с самим собой, на который его так сильно пыталась вывести собственная, практически задушенная рациональность. Намордник нещадно давит на шею, губы, на всю голову — ему так сильно не нравится, что Дрим начинает понимать. Что Дрим начинает видеть, анализировать; наконец-то, спустя столько времени, размышлять. Все это время внутри жила призрачная надежда о взаимности коррозии. Хотелось видеть в каждом слове, в каждом звуке невесомый намек на что-то еще; что-то большее, чем дружеский флирт, что-то другое, что-то- Пожалуйста, хоть бы что-то еще было, — иногда, среди ночи, проскакивали мысли, прерывая и без того беспокойный сон. Но ничего нет. Чего-то с чем-то — попросту не существует. Его нет. И никогда не было. А так хотелось, так сильно хотелось верить, так сильно хотелось. — Не знаю, — Джордж пытается реабилитироваться, отшутиться, — Эм… — пытается подобрать слова, жуя свою губу, пока внутри Клэя жрут что-то другое, уничтожая последние крупицы веры в положительный ответ. Нужно взять себя в руки, собрать своих насекомых в кулак, раздавив на тонкие струйки их отвратительно-красных внутренностей, с удовлетворением вытеревшись чужой агонией. Клэй чувствует себя максимально глупо и потерянно, пока внутри бушуют чертовы чувства, а напротив сидит человек, которому они предназначаются. И этот человек ищет способ, как от них отвертеться. Откреститься, отшутиться в ответ. Забыть после трансляции. — Неважно, — он почти хлопает в ладоши, когда слишком резко перебивает еще не начавшийся ответ, — Ха-ха, просто шучу- Хотя сил «просто шутить» уже больше не остается. Джордж почти благодарно и с облегчением улыбается в камеру, когда как Дрим пытается найти внутри силы, чтобы выйти со стрима. Выключить компьютер, распахнуть окно настежь, впустив прохладный воздух к себе в комнату. Посадив кошку на колени, вместе наблюдая за темнотой ночи. Вместе прислушиваясь к хрипам захлебывающегося в печали сердца, пока где-то там, на другом конце Атлантики, Джордж будет даже не догадываться. Джордж даже не перезвонит. — Я думаю, что мне уже пора. Нужно закончить некоторые дела, — на ходу придумывает Дрим, почти сознательно заставляя мотор заткнуться. — Какие дела? — спрашивает шатен, скучающими движениями поглядывая в камеру. — Да так, ничего особенного, — продолжает мужчина, оглядываясь на шебуршания кошки под кроватью, — У меня свидание, — ложь выскальзывает легко. Настолько, что создается ощущение, будто бы это правда. Скучающим тоном, искусственно-скучающим тоном, который как будто бы смог скрыть едкую неправду от чужих глаз. Чат сменяют новые и новые сообщения- Черт подери, чужие люди реагируют; его подписчики задают тысячу и один вопрос, пока на лице Джорджа не дергается ни один мускул, прежде чем он наклонит голову, — А, да? — Нет, — сдается Клэй, борясь с обидой и разочарованием на душе, — Нет. Ничего… Ничего такого. Просто прикалываюсь, — его хватает на короткое, — Пока, чат! — после чего он сразу же отключается от звонка в Дискорде. Бабочки печально оседают на дне желудка, продолжая жрать внутренности, но уже с меньшим энтузиазмом. Чернота ночи прожигает дыру в его окне, маняще зовя на улицу. Кошка играет с какой-то бумажкой, шурша на всю квартиру. А несколько мгновений спустя Клэй получает сообщение от Ника: — Ты в порядке? Хочется полностью выплеснуть всю свою душу, каждую крупицу проживающей в ней ржавой привязанности, разрушающей его тело; хочется пожаловаться, хочется попросить приехать, потому что одному совсем тошно в этом белоснежном и марком доме. Хочется, чтобы Ник знал. Не Сапнап, не Пандас, а Ник, с которым они так давно дружат и который смог бы понять, наверное, все. Хочется банально разрыдаться, как в детстве, когда обидели, а рядом нет родителей, чтобы успокоить. Очень хочется, чтобы сейчас пришла кошка и помурлыкала у него на коленях, мило тыкаясь своей мордочкой ему под руку. Хочется, чтобы приехала сестра, а он бы заказал ей новый бабочкарий, лишь бы мама разрешила ей пожить с ним. Бабочки ее больше не интересуют. Пальцы замирают на клавишах, не в силах определиться, с какой буквы начать. — Клэй? — повторяет друг, а затем, — Ты же тут? Да. — Да, я тут, — набирается ответ. — Все в порядке? И снова тупик. Снова много чего хочется, снова так сильно хочется высказаться, выплеснуть всю свою ржавчину и горечь, которая так долго накапливалась внутри, разрывая внутренности на мелкие острые части. — Ты можешь мне довериться, Клэй. — Все ведь в порядке? Кажется, нет, не кажется. Клэй знает, что может. Но одновременно с этим понимает, что нет. Не способен. Физически, самостоятельно, взять мышку в руку и нажать на иконку звонка. Внутри идет ожесточенная битва за право управлять ржавой и скрипящей конструкцией. Клэй молча сидит, примеряя на себя все новые и новые амплуа, переодеваясь в различные костюмы, надевая все новые и новые маски, переделывая свою начинку заново. Мелькают мысли, что он смог бы себя исправить, мог бы что-нибудь, мог бы- Ты даже не можешь сказать правду своему лучшему другу. Чего ты стоишь, если даже на это неспособен? Где-то под кроватью что-то пинает кошка, скребя когтями по ламинату. На улице проезжают машины, свет от их фар с любопытством заглядывает в его окно. Монитор показывает неотвеченное сообщение в Дискорде. А Клэй самостоятельно снимает с себя кожаный намордник, задушено открывая рот, чтобы попытаться вдохнуть полной грудью. Пальцы отчаянно цепляются за невидимые ремешки, отрывая их с титаническим усилием; Клэй вдыхает второй раз, третий. Впервые за столько месяцев, сдерживающий фактор покорно лежит у него в руках, смешиваясь в одну отвратительную кучу с рыжей пыльцой, которая въелась в подушечки пальцев. Въелась в подкорку сознания, не давая соображать. Мертвым грузом на экране маячит сообщение, полное дружеского беспокойства и заботы. Дрим не был готов принять это. Не был готов сказать, что все очень, и очень плохо. Уже много месяцев, уже несколько лет. С тех пор, как начались шутки. Да даже еще раньше. Ник переживает, Ник не дальтоник, он все прекрасно видит, может быть даже чувствует, где-то на уровне элементарной связи между ними двумя, что… Что-то сдвинулось и пошло не туда. Сломалось, развалилось, рассыпалось на невидимые частицы и жжет губы, пытаясь заставить открыть рот и проглотить. Ник задалбливает вопросами, и Клэю приятно, Клэю до щемящего мотора приятно, что у него есть такой хороший друг. Но сил, решимости, уверенности, чтобы признаться в том, насколько все в полнейшем дерьме — найти не получается от слова совсем. — Клэй? — еще одно неотвеченное сообщение. Бывают состояния в жизни, когда хочется лезть на стену и кричать каждому встречному о том, насколько тебе плохо. Люди хватаются за малознакомых, ненадежных слушателей, надеясь, что, выплеснув свою боль и горечь — им полегчает. И на какое-то время это помогает, правда до очередного эмоционального взрыва, когда опять понадобится выкричать свои чувства. Бывают состояния, когда тяжело настолько, что это даже не формируется в слова. Не преобразуется в мысли, этот груз висит на каждом мускуле, давит на каждый нерв; когда пытаешься открыть рот, чтобы вздохнуть — тянет только сильнее. Что уж говорить о просьбах о помощи, простом рассказе, животном вое? А бывают состояния, когда ничего вообще не хочется. Абсолютная апатия, поглощающая целиком, не оставляя возможности выбраться. Окружающие скептически твердят: — Возьми себя в руки, начни уже хоть что-нибудь делать, разбери срач в своей душе, — а грязь и внутренняя пыль давят настолько, что даже злиться на них не получается. — Ты тут? Кажется, его уже давно тут нет. Истинное «я» рассыпалось под гнетом отвратительно-болезненной коррозии, пожирающей с каждым словом, с каждым вздохом. С каждым прожитым днем, который начинался с вызова в Дискорде и чьих-то карих глаз. Куда делся прежний Клэйтон — относительно уверенный в себе, относительно довольный жизнью, относительно… Счастливый, с ямочками на щеках, когда широко улыбается? Руки сами тянутся к кожаному ошейнику, ощупывая и изучая. Впервые за столько времени, Клэй прикасается к призрачному предмету, явственно чувствуя железную застежку и ряд круглых отверстий, за которые прицеплен длинный повод. Впервые за столько месяцев, осознается очевидная зависимость. Пальцы судорожно нащупывают застежку, пытаясь расстегнуть; болезненно путаются между собой. Настолько сильно дрожат руки. Настолько сильно становится жутко. В животе снова заводится привычный механизм, нацеленный на заворот кишок, на перемолку всех внутренностей — волнение поднимается по лестнице как можно выше, стремясь разогнать сердце и посеять привычную панику. Взгляд метается по комнате, выхватывая отдельные элементы, в поиске хоть чего-то, за что можно зацепиться. На экране монитора горит сообщение от Ника. И, снова. Впервые за столько месяцев. Отчаянно отрывая руки от ошейника, Клэй нерешительно кладет их на клавиатуру, примеряясь с клавишами. Вдох. Выдох. — Я не в порядке, — это все, что удается написать, прежде чем тишину комнаты разрывает звук вызова в Дискорде.