Реквием по мечте

Мелодия жестоко ездит по ушам, заезжая на обочину барабанных перепонок, больно пытаясь проползти куда-то еще дальше, чем может сейчас. В мозг, на подкорку сознания, болезненно срастаясь с памятью. Чтобы Клэй никогда не забывал, на пороге чего он стоял. На пороге чего он стоит. Еще не готов. Дрим, Клэй, Клэйтон — еще не готов к ответственности, которая так явственно маячит на горизонте вместе с надоедливым рингтоном. Веселые ноты что-то двигают в животе, порождая очередной приступ неконтролируемого волнения, ударяющего в голову, отключающего рассудок. Требуется чуть больше, чем несколько секунд, чтобы определиться: а что делать дальше? Что вообще сказать, когда он возьмет трубку? «Привет, Ник. Да, все нормально, немного перенервничал из-за трансляции.» «Привет. Протупил, у меня все хорошо.» «Извини, что заставил поволноваться. Да, ложная тревога. Не выспался что-то. Скоро пойду.» Клэй останавливается на первом варианте, посчитав его наиболее приемлемым. Сочетает в себе все, что нужно. Однако… Почему-то, когда он принимает вызов, слова предательски застревают в горле, стоит Нику заговорить. Хочется постучать себе по груди, механически заставив себя заговорить, но что-то тягучее и липкое удерживает их на месте, утягивая их назад, в глотку, засовывая между ребер, где им совершенно не место. Где они совсем растеряются, отпустят изначальный смысл, превращаясь в нервную тарабарщину, в нервный хрип, непонятный даже ему самому. Даже на каком-то инстинктивном, чувственном уровне, который он, казалось бы, должен свободно воспринимать. — Эй, привет, — спокойно здоровается друг. Это звучит так привычно, так по-домашнему уютно, что почти болезненно залезает в самые укромные уголки его души, пытаясь вернуть ей прежнее тепло. Исправить заржавевшую конструкцию обычным приветствием, сказанным не совсем обычным человеком. Если бы только это могло хоть что-то исправить… В последнее время вся его жизнь состоит из бесконечных «а если бы». Примитивный страх удерживает заготовленную фразу внутри, заблокировав выход своим тучным телом, по-хозяйски развалившись в горле и водрузив тяжелые ноги на язык. — Попробуй, — шепчет, — пошевели. И Клэй пробует. С титаническим усилием сглатывает, пытаясь проглотить испуг, восстановить самообладание, которым еще недавно на мгновение смог завладеть, с облегчением пожимая его теплые, чистые руки. Видимо, рукопожатие сорвалось. Клэй пробует сдвинуть с языка противные пятки, выплюнув их, сомкнув челюсть, пережевав остатки. Клэй пробует, потому что это единственное, что ему остается. Сдавленное: — Привет, — режет слух и кисло чувствуется на языке, который практически не сдвигается, под тяжестью страха и его конечностей. Ник молчит. Дрим успевает подумать, что друг его не услышал, и, возможно, придется повторить процедуру, придется начать все заново, придется- — Ты должен… Должен прекратить, — голос друга перебивает его мысли. — Что? — выдавливает из себя Клэй, все еще не оставляя попыток освободиться. — Ты спрашивал, должен ли ты перестать, — пауза. — Да. Да, ты должен. — По- — Это уже больше не смешно. Это уже долгое время перестало быть смешным, — Ник вздыхает, пока Клэй пытается успокоить вырывающееся из груди сердце. Так же, как когда-то его научил Джордж. Нужно всего лишь досчитать до десяти. Ничего сложного. Раз. Вдох-выдох. — Совсем не видишь, что с тобой происходит? Два. Выдох-вдох. — А что… Что со мной происходит? Цифры заканчиваются. Кожаный ошейник сдавливает шею, блокируя поступление кислорода в мозг. Блокируя поступление логических мыслей. Задушенно транслируя свои правила, заставляя им повиноваться. Снять его чуть труднее, нежели намордник. Клэй пытается сконцентрироваться на своих ощущениях и одновременно с этим вслушивается в треск чужого микрофона, стараясь расслышать слова еще до того, как они будут произнесены. Кошка продолжает шуршать чем-то под кроватью, никак не помогая. Ник вздыхает. Шумно, громко. Попадая по чувствительному микрофону, заставляя поежиться от неприятных звуков. Мысли давят на голову потуже ремешка на шее, перемещаются с бешеной скоростью, словно какой-нибудь атомный коллайдер, способный в конечном счете открыть черную дыру, стоит лишь разогнать его до неимоверных скоростей. Стоит лишь отпустить страх и дальше разгуливать по организму, присоединяясь к коррозии. Ник вдыхает. Это, конечно, не предвещает ничего хорошего. Шорохи под кроватью достигают раздражающей громкости, и Клэю почти хочется залезть под нее, чтобы достать надоедливый источник, одновременно с этим вслушиваясь в каждый звук, который он может распознать в километре от себя. Потому что это проще, чем принять и осознать то, о чем с ним хочет поговорить Николас. То, в чем он сам не решается разобраться. Никогда не хватает смелости, отваги, решимости — что еще нужно в таких ситуациях? — Я могу понять тебя, — кажется, он решает начать издалека, — я, в принципе, тебя хорошо понимал, — Клэй опускает взгляд на свои рыжие пальцы, медленно начинающие запутываться в один большой лавово-ржавый замок. — Всегда удавалось понять, какими категориями ты мыслишь, к чему ты стремишься, ведь… — пауза, — мы были в этом с тобой очень похожи. — Может быть… Может быть, я был чуть более импульсивен, чуть более нетерпелив и одновременно успешен в учебе, но это не отменяло того факта, как же сильно, — Ник снова вздыхает, — я мог сопоставить наши цели, совместив их в одно целое. В одно начинание, созданное двумя умами. — И мне всегда так сильно казалось, что я понимаю тебя. Потому что, наверное, я немного видел в тебе самого себя, — признается Ник. Сердце безбожно вырывается из груди, все еще неправильно вымокшее в черном масле, смешанном с противной ржавой пыльцой, которая должна замедлять движения, перекрывая способность жить дальше. Даже ее усилий недостаточно, чтобы приостановить волнение: — Что… Что ты пытаешься сказать? — Я ошибся. Вот, что я пытаюсь сказать. Все мы, наверное, рано или поздно ошибаемся. Мы покупаем дорогущие вазы, не имея цветов, чтобы туда поставить. Ты вкладываешься в биткоин, надеясь, что твои вложения приумножатся, но случается какой-нибудь Илон Маск, способный обрушить акции одним своим высказыванием. Все бывает. Все случается. Вернее, — пауза, — все случайно. Пальцы сжимаются до боли. — Какая-то череда случайностей, которую мы не можем предугадать, не можем предсказать. И которую совершенно не понять, — еще один вздох. — Я не могу тебя понять. — И это совершенно нормально, мы разные люди. Мыслим разными категориями, пускай мне и казалось, что это не так. Кошка раздирает что-то под кроватью, пока костяшки пальцев стискиваются с новой силой. — Опять же, все мы ошибаемся. Ник замолкает, обдумывая продолжение. — Я хочу, чтобы ты выслушал то, что я хочу тебе сказать. Потому что в последнее время ты прислушиваешься не к тем органам. — Ошибаться — нужно. Это ключевой путь к познанию себя, формирующийся опыт, который помогает больше не допускать этих самых ошибок. Исправляться, развиваться, стремиться к лучшему — понимай, как знаешь. Но… Клэй чувствует, как с каждой фразой вовнутрь медленно заползает тягучая печаль. Та, что заполняла все его существо несколькими минутами ранее; та, что не покидала его ночами; та, с которой он сроднился. Ошейник душит. Ошейник издевается, заставляет закашливаться своими эмоциями, не давая им выхода. К сожалению, это все еще позволяет понять, к чему ведет Николас. — Это не отменяет того, что думать головой все же надо. Не пускать все на самотек, отдаваясь бесконтрольным эмоциям, надежде о скорой эйфории, или мечтах о лучшем. — Все придет, стоит тебе научиться быть чуть умнее, чем остальные. На шаг впереди, знаешь. Как… — у Клэя внутри что-то трескается, — Как всегда. — Всегда так было. Ник замолкает, после чего тихо спрашивает: — Ты помнишь? Клэй не может оторвать взгляд от своих сплетенных пальцев, создающих один большой ржавый кулак. Конечно, конечно он помнит. Этого не забудешь. Это не хочется забывать. Терять тоже не хочется. — Раньше я искренне верил, что в жизни может быть всего один-единственный человек, способный с ног на голову перевернуть всю твою жизнь. Таким людям ты рассказываешь то, чем никогда не делился с другими, а они запоминают все твои рассказы, прося о продолжении. Вы вместе стараетесь разделить мечты, планы о будущем, достигнутые цели и цели, которые уже никак не сможете осуществить. Замок дрожит. — Когда происходит что-то хорошее, ты ждешь не дождешься, чтобы поделиться с ними, потому что они будут так же взволнованы, как и ты сам, — пауза. — Если тебе больно, они не стесняются поддерживать тебя, плакать вместе с тобой, если это требуется. Они не задевают твои чувства. Заставляют тебя чувствовать себя особенным — совершенно не таким, как остальные. Другим. — Они позволяют тебе быть самим собой рядом с ними и с радостью принимают эту сторону, превращая тебя в самого счастливого человека, которого только могли видеть посторонние. — Знаешь, почему? — спрашивает Ник, пока Клэй старается еще больше собрать в кучу дрожащие руки. — Почему? — хотя бы голос не дрожит. — Потому что они любят тебя. Таким, какой ты есть. С недостатками, совершенными ошибками, горами дерьма за плечами и сомнительным прошлым. Для них это все не имеет никакого значения, потому что единственное, что их по-настоящему волнует — только ты сам. Твоя личность, твоя суть. Ты, Клэй. — И пока где-то там, где тебя еще не нашел твой человек, ты сидишь и убиваешься по тому, кто даже не замечает твоих усилий. В силу обстоятельств принимает твои чувства, как абсолютное должное, не нуждающееся во взаимности. Дрим замирает. Здесь, в этой комнате, в своем кресле. С шуршащей кошкой под кроватью и распахнутым настежь окном. — Что? — шепчет он, — Что? Нет. — Мм? — мычит Ник. Этого не может быть. ЭтОГо не мОжЕт БЫТЬ. — О чем ты сейчас говоришь… — Клэй расцепляет замок и хватается руками за голову, путаясь пальцами в волосах, отчаянно стараясь как можно сильнее выдернуть пряди с корнем, — Я не понимаю, что ты имеешь в виду. — Я нИчеГо не пОнИмАю, — страх слезает с языка, плавно передвигаясь по всему телу, затрагивая нервные окончания, вытягиваясь в полный рост на венах, перекрывая доступ ко всем конечностям, заставляя их дергаться в мелких и еле-заметных конвульсиях. — О чем ты говоришь, о чем ты- Ник говорит очень спокойно, по всей видимости, откидываясь на спинку кресла, из-за чего слышен посторонний скрип: — Это… Очень заметно. — Что… Что заметно? — шипит Клэй, борясь с дрожащими мышцами и кишащими насекомыми внутри, — ЧтО тЕбЕ ЗаМеТнО? — Ты его любишь. — просто говорит Ник. Ник говорит это просто. Легко. А внутри у Клэя что-то раскалывается, обливаясь черным маслом, смешиваясь с кровью и чертовыми чувствами, потому что- Это самое болезненно-правдивое, что ему пришлось сегодня услышать. И даже не от своих насекомых, которые уже свыклись с агонией его внутренностей. Не от задушенной шеи, сросшейся с кожаным ошейником. И даже не от остатков рациональности, что так призрачно посылает ему свои мысли на этот счет. А от лучшего друга, которому он НиЧеГО Не гоВоРиЛ. — Мой любимый Стивен Кинг писал, что только враги говорят друг другу правду. Друзья и возлюбленные, запутавшись в паутине бесконечного долга, врут бесконечно. Ник слишком спокоен. Ник слишком состоятелен в своих мыслях, он умудряется что-то еще и цитировать, подстать ситуации, в самую точку, в самую суть, пока у Дрима внутри рушится все, что оставалось, закрепленное пускай и на шаткие липкие паутинки, оставшиеся от коконов бабочек. — Тебе нужно перестать врать. Хотя бы себе. — Открыть глаза. — Ну, знаешь… — Ник слиШКоМ спокОен, и это выводит, — Отпустить. — Да разве… Разве я его держу? — шепчет Клэй, — Разве я его когда-нибудь удерживал? Разве он смел его держать? Разве ему хоть раз позволили? — В том-то и дело, что удерживаешь его только ты. В себе. — Ты создал себе идеальный образ этого человека внутри себя и подпитываешь его своими чувствами, раскрашивая новыми цветами, придавая новые оттенки его личности, которые… Может быть, на самом деле ему даже не присущи. — И что- — Что в этом плохого? — Ник вздыхает, — Ты не видишь реальности, зацикливаясь на иллюзорных фантазиях. Неужели ты не понимаешь, как опасна действительность, не совпадающая с фантазиями? Клэй молчит, все еще пытаясь как-то совладать с собой и сделать хоть что-нибудь. Ну хоть что-нибудь. Ну, пожалуйста.. ПОЖалуЙсТа. — Действительность? — переспрашивает мужчина, — Она? Я думал… — Фантазии неспособны причинить тебе боль, Клэй. Реальность — еще как. Рано или поздно ты разочаровываешься в своем идеале, когда видишь, что он представляет из себя на самом деле. И я не пытаюсь тебе сказать, что Джордж плохой или еще что-то — нет. Он и мой друг тоже, и я очень уважаю его, — вздох, пауза, — просто ты возводишь его личность в абсолют. А я этого не делаю. Клэй молчит. Требуется время, чтобы обработать информацию. Найти хоть какие-то точки соприкосновения с его душой, согласиться или выдвинуть контраргументы. Он должен вслушиваться в слова друга, потому что, очевидно, Ник прав, как никто другой, как никто иной, он видит ситуацию, и плохого точно не посоветует, но- Внутри трепещет, разрывается на куски болезненная тревога, вымешанная в остатках животного страха, и поэтому единственное, что он спрашивает: — Как ты узнал? — прокручивает в голове миллионы вариантов, где же, как же, что же- Они разбиваются на мельчайшие осколки: — Это видно. Как. Каккаккак видно? — Как? — голос трещит, голос фальшивит, голос срывается в пропасть его обглоданного желудка, чтобы и его сожрали тоже, лишив возможности возражать, — Я же, я же… — Ты совсем этого не скрываешь, — у Ника все слишком просто. И правдиво настолько, что даже больно. — Есть такие вещи, которые ты неспособен контролировать. Не получится, даже если очень захотеть. Какие. Какие вещи. — Например, эм… Твой тембр голоса. Он спускается в эдакую пыльную нежность, стоит тебе заговорить с ним. Сразу так раскрываешься, с новой, заботливой стороны. — Становишься ранимым. Более обидчивый, чем обычно. Тебя ведь редко можно задеть. И только очень важный человек может одной шуткой залезть тебе под кожу, вывернув наизнанку целый организм. — И… — друг замолкает. — чТО? — почти выкрикивает Дрим, подскакивая на кресле, — Что, Ник? — Нескончаемые признания в любви под видом шутки… Они, ну, не очень помогают что-либо скрыть. Клэй откидывается на спинку кресла, задирая голову к потолку. По спине ползет что-то назойливое и неприятное, пытаясь затронуть каждый позвонок. Зачем он вообще так интересуется? Боится, что узнают и другие? Что узнают зрители, сестра, мама? Не примут, откажутся, польется волна хейта? Это все не имеет значения. Это все — ничтожно. Маленькое, незначительное, тупое, глупое- Мозг, не затронутый коррозией, судорожно соображает: если знает Николас, если заметил еще кто-нибудь, значит ли это- Друг читает мысли: — Джордж не знает. — Почему ты так в этом уверен? — Не могу сказать, — впервые за вечер он уходит от ответа, — сам не знаю. Просто так кажется. Он вел бы себя иначе, если бы знал. — Ты. — начинает Клэй, чувствуя, как беспокойство нарастает где-то глубже, чем физические ощущения, оно витает в воздухе, пропитанное множественными вопросами, за которые он даже не успевает зацепиться, чтобы озвучить вслух. — Т-ты, — голос подрагивает, как и каждый нерв в теле, затрагиваемый переживаниями и ночным ветром, который так старательно колышет занавески на окне. — Что? — на этот раз Ник не обладает телепатией. — Ты не скажешь ему? Сапнап шумно втягивает носом воздух: — Каждый день ты говоришь ему о своих чувствах десятки раз, а сейчас боишься, что он уЗнАеТ? Да. Нет. Нет, не совсем, это не то- — Нет. Не совсем. Просто, — стук сердца неприятно отдается в виски, заставляя слегка морщить брови, — в какие-то моменты твоих чувств настолько много, что они больше не помещаются у тебя в сердце. Каждый день ты сидишь и говоришь себе: все, хватит. Больше я не скажу. Больше он не услышит. Больше не узнает, больше не- Вздох. — А потом просто, тоже, ну, в какие-то моменты, понимаешь, что тебе хочется побыть немного эгоистичнее, чем ты уже есть. Тебе хочется говорить, делать, прикасаться… Говорить, — выдох, — делать, прикасаться, любить, даже если это не имеет никакой отдачи. Потому что это выплескивается наружу, переливается через край, как бы ты это вовнутрь не запихивал. Какими бы пластырями не заклеивал, оно льется, льется, льется, льется, а потом… — вдох, — Становится неважно, насколько это больно. Неважно, сколько вылилось. В любом случае — не останавливается. — И так продолжается, пока внутри ничего не остается. Пока ты не истощаешься, оставляя внутри ничтожную пустоту, которую ты даже готов потерпеть, если рядом будет человек, улыбка которого смогла бы ее восполнить. Дрим оборачивается на очередной шорох — кошка вылезает из-под кровати, деловито потягиваясь и слегка царапая ламинат, — И поэтому я… Как-то разрываюсь на части. Мне очень, очень хочется, чтобы он знал. Правда. Но одновременно с этим я панически боюсь того, что он может мне ответить. Что он сделает, как он отреагирует. — А он… — Он никак не реагирует, — завершает за него Ник, еще раз вздыхая, — я понял. Не очень хочется концентрироваться на буре ощущений, поднимающейся и волнующей привычный порядок организма, потому что, уделяя этому внимание, только погружаешься в пучину еще глубже, чем был. Надо бы отвлечься, может быть, потискать кошку, может быть, поиграть в Майнкрафт, снова запустить стрим — очень помогает держать лицо, очень- — Я не знаю, что мне делать, — это всегда само вырывается. Превозмогая самоконтроль, проходя преграды из насекомых и воющих нервов, стука в голове и шорохов кошки, решившей занять себя пинанием вещей на полках. Это всегда что-то такое отчаянное, что-то на уровне «ПоМоГИ МнЕ», когда понимаешь, что ты посреди моря, без спасательного жилета. За сотни километров от суши, где тебя могли бы услышать. Они не так часто говорят о своих чувствах. Они живут, они испытывают, они проживают, но никогда, черт возьми, не говорят. Потому что не принято, потому что не научили, потому что: «Ты же мужчина». Если он мужчина, это не значит, что он кремень. — Что мне делать, Ник? — шепчут губы, пока рука тянется к ним, чтобы закрыть себе рот ладонью. Щекочет. — Отпустить. Постараться воспринимать это чуть проще, чуть легче, знаешь, изменить свое отношение. Не так близко к сердцу. Разве ты не думаешь, что человек, который раньше заставлял тебя смеяться, пока ты держишь телефон, не должен заставлять тебя разрываться на части? — Тебе так легко сказать «Не принимай близко к сердцу». Откуда тебе знать глубину моего сердца. Откуда тебе знать, где у него «близко». — Ты так просто все это говоришь. Ты говоришь, ты так, — он почти срывается. Клэй почти переступает черту между осознанностью и каким-то астралом, созданным бесконечным воем внутри, смешанным с шорохами и одновременно с этим, душащей тишиной на улице. — Ты говоришь, что мне нужно отпустить. Быть проще. — Только вот каждый раз, когда пускаешь кого-то в свое сердце, после него остается стул, — что-то щекочет в горле. — Как я должен отпустить человека, если все внутри завалено мебелью, которой он пользовался, книгами, которые он читал, фильмами, которые он смотрел? Вещами, ради которых он жил, и вещами, которые ему нравились совсем чуть-чуть. — У меня внутри, в моей голове, есть отдельная полочка, специально выделенная для того, чтобы помнить, чем он занимался. А ты, — щЕкОчЕт, — ты говоришь — отпусти. — Зачем… Зачем это там, только без него? — А зачем ты тащишь всякий хлам в свою душу? — тихо вставляет Ник, прокашливаясь. — Что? — Прости, — вздох, — будем называть вещи своими именами, Клэй. Несчастная любовь — это как боль в горле, что ли. Вполне совместимая с жизнью, слегка неприятная, но и не зацикливаться на ней невозможно. Ненадолго помогает, скажем, чай с медом, а еще — время и молчание. Потому что когда разговариваешь — только больнее становится, знаешь? Даже дыхание перехватывает. — Время лечит? — презрительно бросает Клэй, вырывая самое сомнительное из цитаты, — Время? — Ты должен отпустить ту боль, что сидит в тебе. Отпустить человека, выкинуть его, как ты говоришь, мебель на свалку, чтобы негде было жить. На это, как раз, и нужно время. А просто так, ничего не делая, даже время не может тебе помочь. В этом весь смысл. — И неужели… Больше ничего нельзя сделать? Это как-то ошарашивает. Как-то прибивает и свои, и чужие крылья к стене, больно стуча молотком по чувствительным местам, вбивая гвозди как можно глубже, не давая никакой возможности освободиться, оставив надежду при себе. Оставив крылья, с которыми ты летал. Оставить их, чтобы на ногах столкнуться с правдой, которая тебя опустит на тысячи километров вниз. — А ты сможешь найти иной способ? Достучаться до него? Еще кучу раз сказав о том, как ты его любишь? Количество не решает. Будь ты хоть тысячу раз серьезен, это не имеет абсолютно никакого веса, потому что первые десять — ты шутил. Щекочет почти больно. Почти царапает, словно бы тонкие и аккуратные лапки, принадлежащие цветастым насекомым, стремятся вытащить наружу своих владельцев, только не через вспарывание брюха. Скорее, их больше интересует перерезанная глотка. — Если вы не станете чем-то большим, чем друзья, будет сложно быть просто друзьями, — добавляет мужчина, замолкая. — Не замечаешь? Замечаю, — хочется ответить. Я понимаю, — хочется ответить. — Ты каждый день живешь в диапазоне между отчаянием и надеждой, которую создаешь себе сам. Каждый день убиваешь себя, говоря слова, на которые не получаешь ответа. И наивно спрашиваешь меня: а что же ты должен сделать? — А разве есть иной выход, кроме как научиться абстрагироваться от все крепчающей зависимости? Отпустить боль, пока она не стала управлять тобой, загоняя в худшее и худшее болото? Хочется много всего ответить. Больше всего хочется оправдаться за себя, за свою глупость, за свои решения, но- — Я не хочу тебе зла. Честно. Никогда не хотел. Мои слова мотивированы тем, что я переживаю за тебя. Переживаю за Джорджа. Будь я чуть мягче — услышал бы ты меня? Слышишь ли меня сейчас? — пауза, вздох, — Способен ли понять? Насекомые вылезают наружу, пытаясь разорвать давление ошейника на шею, когда пролезают изо всех щелей, заползают в трахею и пищевод, лишая какого-либо контроля над ситуацией; Клэй закашливается, пытаясь услышать Ника, пытаясь хоть что-нибудь ответить, судорожно хватаясь за горло, почти засовывая пальцы в рот, желая только одного: чтобы они вышли. Вылезли, убрались подальше, дав ему вздохнуть полной грудью; свободно выпрямиться, не боясь боли, жрущей изнутри. Пожирающей всякие силы, создающей новые и новые страхи; новые и новые болезненные импульсы в конечности; в руки, в ноги; доходящие почти до мозга, заставляя хвататься за голову неслушающимися руками. — Ты понимаешь меня? — повторяет Ник чуть спокойнее. И Клэй пытается выдавить из себя хоть что-то, пока комок из патологических и багровых эмоций ползет наружу, принимая свой естественный облик, никак не связанный с трепещущей маcкировкой, скрипящей и питающейся им уже столько месяцев. Со всей силы он кусает губы, понимая, что хочет разрыдаться. Хочет вздохнуть, освободившись. Отодрать с шеи ошейник, не обращая внимания на оставшийся след. Совершенно искренне, выплеснув всю душу, отпустить проклятых бабочек, чтобы улетели. Даже они заслуживают свободы. Заслуживают дышать полной грудью, радуясь свежему воздуху, а не задыхаясь его ржавой кровью. И неважно, что Джордж не услышит. Неважно, что Джордж не узнает. НеВАЖнО. Тело вздрагивает один раз. Затем другой. Третий. Грудь сдавливает невидимой бетонной плитой, резко навалившейся на легкие. Стремящейся раздавить его полностью, размазав кровавые останки по светлому полу. Дышать слишком сложно. Царапающие прикосновения жгут все внутренности, мысли заполняют повторяющиеся «что ты делаешь, что ты делаешь, что Ты делАеШЬ"- Бабочки медленно вылезают изо рта, совершенно не заглушая хриплого: — Да. Я понимаю.