Реквием по мечте

Спокойствие — понятие неоднозначное. Очень растяжимое, можно его разминать руками, топтать голыми ступнями, и оно бывает совершенно непоколебимо. Остается полностью неподвижным. Настолько, что будут ломаться фаланги пальцев, если неаккуратно прикоснешься. Его можно попытаться расколоть. Словно жеоды — достаточно неприметные камни, которые встречаются даже на пляжах. Кинешь сверху валун побольше — и раскололась. А внутри — как повезет. Может, кварц. Может, ничего. Может, в душу залез. Удачно кинув камень. Иногда только с виду кажется, что жеода крепкая — такая увесистая, большая — явно непросто будет добраться до сердцевины. Не один удар потребуется. А ударишь — и треснет. Пойдет мелкими трещинами, с хрустом драматично расколется. И уже все в твоих руках: вырезать ей сердце или бережно класть на полку, как есть. Вроде бы внешнее спокойствие и неприступность, а внутри — хрупкая красота. — Привет! Клэй почти не волнуется, когда получает приветственное сообщение почти месяц спустя после их последнего созвона. После новогодней просьбы, оставшейся без внимания. Он почти нЕ ВоЛнУеТсЯ. Как он жил все это время? Чем занимался? По каким понятиям строил свою жизнь? Сложно ответить даже самому себе. Собрать мысли в кучу и сформировать единый, полный ответ. Чтобы остаться довольным. Чтобы не разочароваться в собственном мужестве. Вот это пресловутое внешнее спокойствие. Чтобы никто не заподозрил. Чтобы сам не догадался, что переживает. Чтобы кошка подозрительно не прищурилась. Руки подрагивают, на кончиках пальцев собирается нервное напряжение — может, создаст новый источник тока. Клэй, кажется, на что-то решается. На какое-то действие, какой-то поступок, что-то такое героичное, такое тяжелое и непростое: написать ответ. Оставшаяся коррозия его тела слегка парализует движения, не дает написать слова, которые хочется сказать, может быть, оно и к лучшему. — Привет, Джордж (: Это кажется правильным. Напоминает их старые, прошлые диалоги, наполненные непринужденной привязанностью и дружескими подколами, по которым он так скучает, перечитывая в десятый раз за день. Смайлик — единственное, что от них осталось. — Как твои дела, Клэй? — Неплохо, — говорит внешнее спокойствие. Наружная, лживая оболочка; кожа покрывается мурашками. Они стремительно ползут от рук к шее, с шеи до спины, игриво заползая на копчик — Дрим выгибается в кресле. Мне плохо. Мне очень плохо. Без… Неважно. Сложно не звонить каждый вечер, собирая все крупицы положительного, что у него остались. Выскребывать что-то там из пустоты, выбирая самое лучшее, на что она способна. Самое сокровенное, теплое, живое: в чем даже самому себе не признаешься. А с Джорджем поделиться хочется. И плохим, и хорошим. Всем, что происходит. Даже если это разобьет его жеоду. Раскрошит на мелкие осколки, а внутри ничего не окажется. Никаких драгоценных камней. Лишь зияющая, грустная пустота: «может быть, и меня полюбят?» Никому не нравятся серые камни. Люди не отличат неограненный алмаз от обычного булыжника. Выкинут, отдав предпочтение фианитам. Они дешевле и сияют. — Все отлично, я полагаю. Что насчет тебя? Не всегда удается возможность разглядеть настоящее сокровище. В окружающих, в близких: пыльные улицы затуманивают блеск чужих сердец, превращая в однотонную, неинтересную массу — непохожим выжить непросто. Пытаешься раскрыться, а тебя пихают носком сапога обратно — не высовывайся. Береги свою жеоду до лучших времен, которые никогда, может, и не настанут. А она где-то там, внутри, сияет. Хочет рассказать о своем потенциале, о своих идеях, но жить нужно по утвержденному госту. По образцу. Только вот люди продолжают синтезировать фианиты. Штамповать их тысячами, миллионами. Пытаясь заменить ими настоящие бриллианты. Которые сами же превращают в пыль. Которые сами же не замечают, создавая общество, в котором нет места чему-то новому, кроме очередного плагиата «бриллиантовой» идеи. Все очень плохо. Иногда хочется, чтобы твой потенциал заметили. Хочется привнести что-то новое, другое, непохожее. Но сразу сталкиваешься с осуждением: а чем твоя жеода лучше других? Откуда ты знаешь, что внутри? Может, там пусто? Ты раскалывал? Докажи. Есть ли у тебя пила с алмазным напылением? — Да пойдет, ничего нового, наверное. Джордж всегда так отвечает. Приятная, нежная ностальгия, которая скребет по ребрам. Скребет по жеоде, настойчиво предлагая: раскройся. Рассыпься на мелкие осколки, стоит ему сказать хоть слово. Покажи, что у тебя внутри. — Ха-ха, как всегда (: Неужели совсем ничего не случилось? Глупый способ поддержать диалог. Встречный вопрос, нацеленный на более или менее подробный ответ: хочется взглянуть на чужую жеоду: вдруг там тоже что-то блестит? И не противно-искусственное, синтезированное для штампованной продажи, а что-то такое живое, чистое, настоящее: как у него? А с чего ты взял, что у тебя там что-то есть? Не забыл, как там до противного пусто? — Пожалуй, кое-что действительно произошло… Нужно быть сильнее. Нужно в сотый раз взять себя в руки. Возьмисебявруки. Закрой блядскуюгадскую вкладку. О чем он ему расскажет? Захочет набрать, вспомнит о забытом обещании позвонить? Поздравит с очередным юбилеем на канале? Попросит финансовой помощи? Пожалуйста, скажи, что ты скучаешь. — Ну, и в чем же дело? — первое сообщение, а следом второе, — ничего серьезного? Сердце стремительно поднимается в глотку, застревая там намертво, посылая беспорядочные импульсы в мозг: «вытащи меня отсюда». Пальцы подлетают, надавливая на шею, как будто это смогло бы помочь затрудненному дыханию. — Тебе как — честно? — прилетает сразу же. Я всегда знаю, когда ты лжешь, Джордж. Я знаю, когда ты пытаешься что-то скрыть. Я всегда знаю, но всегда тактично молчу. Не потому что я вежливый. А потому что слишком слаб, чтобы указать. Слишком слаб, чтобы проигнорить твое первое же сообщение. Слишком слаб, чтобы делать вид полного безразличия. Слишком слаб, чтобы признаться в своих чувствах. Слишком слаб, чтобы открыть свою жеоду, даже если там постыдно пусто. — Что за вопрос? Конечно честно. Ты начинаешь меня пугать сейчас и все такое, ахаха. До дрожи страшно сказать что-то не то. Спугнуть минутную инициативу, превратив ее в месячное молчание, смешанное с уличной пылью и нравоучениями Ника. На шею давит немного позабытая удавка — Джордж тянет за ошейник через экран. Притягивает к монитору, облизывая губы и улыбаясь — хочется взвыть, тоскливо впечатываясь в изображение перед собой — буквы плывут, подскакивая на запятых и точках. А внутри что-то постукивает без молотка. — Меня просто посещают разные навязчивые мысли разной степени абсурдности, и это немного давит на меня, ахаха, — следующим сообщением, — Разве у тебя такого не было? Каждый раз. Каждый день. Каждую минуту, каждую секунду — каждый вздох, прилив кислорода к мозгу, сопровождается вездесущими переживаниями: а как там ты? Чем занят? Может, что-то новенькое объявилось? — Да, наверное, у меня такое тоже бывает, но я просто стараюсь не зацикливаться на ненужных вещах, когда есть что-то важнее этого. Я думаю, думаю, думаюдумаюдумаюдумаю, и в этом нет никакого смысла. Пытаюсь разобраться в своей пустоте, достать из нее хоть что-то, хоть кого-то, хотя бы одну бабочку: может, я ошибся? Может, Ник тоже ошибается? А снаружи, в этом внешнем спокойствии, я лицемерно отвечаю, что не зацикливаюсь на подобном. Живу в цветастом, красивом настоящем, не вспоминая дорогое сердцу прошлое. Настолько близкое, что вся пустота сжимается до скрежета. Наружное притворство, которое должно защитить нежное нутро. Кажется, справляется? Хочется в это верить. Хочется верить хоть во что-нибудь. — Мне интересно, о чем ты можешь вообще думать? Я всегда считал, что в твоем программном обеспечении эта функция недоступна :) Вот как? Это шутка; очевидный, неплохой подкол, но почему-то бьет куда-то под дых, выкручивая грудную клетку, заставляя пальцы обхватывать себя руками — защищаться от невидимой угрозы. Она витает в воздухе, щекочет ноздри и кусает за губы — просит открыть для нее рот. Высунуть язык, как послушная собачка. Чтобы не пришлось дергать за ошейник. — Боже, Джордж, ахах, ты разбиваешь мне сердце): Это даже не шутка. Если от его жеоды хоть что-то осталось — это хочется сохранить у себя. Спрятать в руках, во рту. Хоть где-нибудь, хоть что-то, даже если там на самом деле ничего больше нет. Если уже давно раскололи, а он так и не понял. Не разобрался в своем нутре, которое пожрали бабочки и раздолбала коррозия, оставившая ржавые следы на его руках. — Всегда к вашим услугам, сэр-Дрим. Если это так: почему ты меня не отпустишь? Отпусти ошейник. Дай мне подышать. Хочу вздохнуть полной грудью. Хочу спрятать свою пустоту подальше, чтобы ты до нее больше не добирался: мне кажется, я больше не смогу тебе ничего дать. Там вряд ли что-то осталось. Хочу своенравно, как плохая псина, сожрать остатки дерьма на улицах, сожрать свою пустоту и не реагировать на предостерегающее «фу». Как же я хочу услышать твой голос. — Ого, спасибо, премного благодарен, но обойдусь (: Если ты меня не отпустишь — я убегу. Как та же плохая собака, отбившаяся от рук. Чтобы прохожие на улицах смотрели и думали: бедный, потерялся. Не потерялся. Сорвался с цепи, оставив единственным напоминанием — ошейник на шее. Болезненное прошлое, которое будет саднить темным шрамом, даже если кожу содрать. Перерезать глотку — не так больно. — Как жаль, — следом, — и все-таки, если серьезно, о чем ты думаешь? Тянешь за ошейник сквозь экран, и ужасные хрипы вырываются из горла: поЖаЛуЙста, ХВАТИТ. О тебе. Каждый чертов день, каждую секунду. В голове водоворот из мыслей, и они душат, душат, душат, убивают изнутри. Насекомых нет, а что-то жрет. Что-то грызет. Что-то там такое живет, и я ему не доверяю. Больше себе не доверяю. Не доверяю странной пустоте. Даже «ничего» может убить. А ошейник тянет к экрану, тянет к кривым буквам, тянет за океан, словно сильнейший магнит — хочется выть. Хочется кричать, почти до жалких слез — отпусти меня. И поэтому Дрим не отвечает. Просто закрывает вкладку, откидываясь на спинку кресла. Пытаясь сосредоточить мысли на чем-то другом. Отстраненном. Неживом. Вложиться в скрупулезный монтаж видеоролика, надеясь сжечь в экране монитора свои эмоции. Расплавить их, стереть в пыль, чтобы сдуть одним взмахом ладони. Пока что-то целенаправленно душит. Целенаправленно херачит молотом по пустоте, по иллюзии жеоды, скребя металлом по ребрам — чуть-чуть, и сломаются. Чуть-чуть, и Клэй закричит.

---

— Я так странно себя чувствую, — Дрим печатает сообщение Сапнапу, потирая лоб — на днях ударился обо что-то. — В каком смысле? — почти мгновенно приходит ответ. На часах час ночи, поздновато, но Ник почему-то не спит. — В каком смысле? — Клэй пробует буквы на вкус. Горчат. Какова на вкус любовь? Можно ли ее попробовать? Если боишься — лизнуть, или откусить небольшой кусочек — ну так, на разок? Можно ли не жевать, а просто выплюнуть, если не понравится? Каковы на вкус его собственные чувства? Может, они бесцветные, с небольшим привкусом боли и досады — кисловато, когда дотрагиваешься кончиком языка. А потом, делая вторую попытку — уже чуть слаще. Обманка для рецепторов. Чтобы покупались дальше. Чтобы обжигали язык, даже не замечая красной остроты. Будто облизываешь лезвие. — Я так и не могу понять, — начинает он, но останавливается. Перца в рот насыпали. — Что? — Я не понимаю, почему это называется разбитым сердцем. Такое чувство, будто и кости сломаны тоже. Ник молчит. Пустота мучительная. Иногда думаешь: лучше бы ничего не чувствовал. А потом пропадает надежда. Просто выползает через слезы, шуршит в ушах, душит в горле, пока не прокашляешься. До судорог сжимаешь кулаки, даже зажимаешь рот руками — это больше не способно ее удержать. Надежда пропадает, а место после нее остается. Большое, незаполненное — она проела себе неплохие апартаменты. Органы, до поры до времени сдавленные ее объемом, начинают расползаться, кто куда. Ребра раздвигаются, диафрагма облегченно вздыхает, а сердцу становится биться чуть проще. Что-то вроде морального спокойствия. Все встало на свои места, а пустота так и осталась. Сидит там, тихая такая. И терпеливо ждет, кто же ее сменит: отчаяние или боль? Обида или ненависть? Может, все сразу? — Потому что это костолом, — приходит ответ. Кос-то-лом. — Оно ломает тебя, пока ты не сможешь принимать эти удары и отражать их. Или пока не смиришься с болью от сломанных костей. Терпеть очень больно. Больнее, чем надежда. И больнее, чем ее отсутствие. Остро, колко, жестоко. Душит.

---

— Хей, а как там поживает кошка? — Джордж появляется через несколько дней. Как подснежники весной — неожиданно и не совсем приятно. (Подснежники на ментовском жаргоне — трупы людей, которые погибли еще зимой, но откопать их удается лишь с первой капелью). Вернее, «прорастают» они с первой зеленой травкой. — Ты всегда так оживляешься, когда спрашиваешь про нее (: Интереса к ее жизни больше, чем к его собственной. Суровая правда жизни. — Ничего не поделаешь, ее жизнь явно интереснее твоей. Глупые шутки режут не хуже скальпеля. Совершенно без анестезии, потому что под юмор ее не вкалывают. Не положено. Можешь зажимать себе рот руками — пускай врачи догадываются, кричишь ты или смеешься. Пускай затыкают уши, когда прорежется голос. — Хм, эй, ты тут? — интересуется Джордж. Спустя пару минут приходит ответ: — Да, извини. Я просто пытался поймать ее, чтобы сфотографировать, но она убегает под диван, а я не могу туда пролезть: (((( Я просто пытался как-то жить дальше.

---

— Привет! Дрим отвечает через час. Тянущий, отвратительный час борьбы с болью, борьбы с разъедающей пустотой, в которую моментами пытается прорваться хоть какое-то чувство: ну, хоть что-нибудь… — Привет. — Как твои дела? — Джордж нервничает. — Все по-прежнему. Не думаю, что за два дня что-то могло кардинально поменяться, так что можешь не задавать этот вопрос больше (: Пожалуйста, оставь меня в покое. Пожалуйста, мою пустоту тянет, будто там что-то еще есть. ПожаЛуйСта. — Хм, ну, хорошо, если ты настаиваешь, — отвечает Джордж. Молюсь. Есть Бог, нет его — совершенно не имеет значения. Хочется, чтобы что-то его услышало. Отпустило, помогло справиться с треском в груди и привкусом крови во рту — Клэй задыхается. Клэй задыхается, а Джордж пишет еще несколько сообщений, стягивая ошейник еще сильнее. Интересно, захочет ли он его сменить? На воспитательный? С шипами внутри.

---

— Хей, Клэй, смотри, — Джордж присылает забавную картинку с двумя котами. Они лежат друг на друге, мило поджимая лапки и с серьезным выражением мордочки смотря в камеру. — Ахаха. До боли мило. Приходится насильно раздвигать губы в неестественной улыбке: хотя бы для себя. Чтобы не выть от желания нажать на иконку звонка. Чтобы не впиваться пальцами в шею, хватаясь за мнимый ошейник. Чтобы не просматривать картинку минутами, ища там хоть один проблеск надежды. Пусто. Как твои дела? Что у тебя нового? Сестра вчера позвонила мне 34 раза, просто потому что ей было скучно. Мне хотелось сделать так же. Каждый день. Когда зажимал в руке телефон с твоим контактом. Но я не стал. Хотя ошейник по-прежнему в твоих руках. И ты жестоко меня тянешь.

---

— Привет, ты тут? Давно не общались (: Всегда тут, перед сраным монитором. Осознанно и неосознанно одновременно ждет сообщения, чтобы напитать свою пустоту хоть чем-нибудь. Чтобы ребра угрожающе затрещали, заставляя отхаркивать в раковину фантомную кровь и со страхом проводить пальцами по призрачному шраму на шее. Хочется одновременно прильнуть ближе и тут же в страхе убежать. Что-то вроде космической сингулярности — опасно, но притягивает.

---

— Эй, Клэй, почему ты игнорируешь меня? Я все понимаю, но это не круто, чел:\ Как же я хочу тебе ответить. Хоть чем-нибудь. Хоть простым привет. Как же я хочу быть рядом. — Клэй???? Джордж. — Клэй. Как же я люблю тебя.

---

— Почему мне так плохо, Ник? — Клэй хрипит в трубку, хватаясь за горло, почти плача от давления на шее. Оно медленно переползает на грудь, углями обжигает плечи и он чувствует, как сгорает заживо. Ошейник тянет к телефону. — Я приеду, — тараторит Ник, — я приеду, и мы вместе с этим справимся. Просто подожди. Я… — пауза, — Не смогу разорваться на вас. Просто дождись меня. Одна неделя. Ничтожная- — Хорошо, — Дрим хрипло успокаивает сам себя, с тянущей тоской смотря на журнал звонков, — хорошо. Я дождусь. — Неделя, слышишь? И мы встретимся. Ты больше не будешь один. — Хорошо, — как мантру, он повторяет, зависая пальцем над выученным номером. Легкие всхлипывают.

---

— Серьезно, что случилось? Почему ты не отвечаешь? Потому что я хочу дышать. Пожалуйста, господи. Шатен собственноручно берет в руки молот и заносит его над остатками жеоды, которые так увлеченно пытается поглотить пустота. — Ответь мне. Я не могу.

---

Джордж пишет тонну сообщений, а внутри что-то болит. — Хватит, — хочется позвонить, выплюнуть что-нибудь злое, потому что в какой-то момент остается лишь агрессия. — Оставь меня в покое, — этого всего хочется. Но вместе с этим внутри живет потребность- Внутри жрет потребность, а у Клэя нет ничего, чем он может ее накормить. У него больше ничего не осталось. Там больше ничего нет. НетнЕтНЕтНеТНеТнет. Ничего. Господи, как же там пусто. А так хочется… Хочется объясниться, черт возьми, до безумия. Хочется, чтобы там хоть что-то было. Джордж пишет: «Что случилось, что я сделал?» И Джордж, черт возьми, ничего не делал. Джордж, черт возьми, не виноват, что Клэй его любит. Джордж пишет: «Мы можем поговорить» И Клэя разрывает от бесконечных потребностей нажать на выученный наизусть номер, чтобы ничего в итоге не сказать. «Пожалуйста, ответь мне» Пожалуйста, не усложняй все еще больше. Не ломай мою душу. «Мы решим все вместе» Не ломай мое сердце. «Клэй» Не ломай мои кости. ПоЖаЛуЙсТа, буДь мОИм мАлЬчИкОм. Притворись моим мальчиком. «Мы так долго дружим, я не понимаю…» Есть что-то трагичное в дружбе, окрашенной цветом влюбленности. Такое болезненно-кислое, с горьковатым послевкусием легкого, почти смиренного отчаяния: ты не мой мальчик. Если я выскребу сердце у тебя на языке… Может быть, тогда ты сможешь попробовать мою любовь на вкус?