Реквием по мечте

Это непросто. Жизнь, в принципе, не самая простая штука. Но он как-то держится. Как-то в этой не самой простой штуке, живет. Стримит, сидит на стуле и не выходит из комнаты. Считает дни до приезда Ника. Четкой даты они так и не назначили, больше из-за нестабильных экзаменов. — Я хочу верить, что рано или поздно все будет хорошо, — вздыхает Клэй. — Это правильно. Нужно верить в хорошее, — поддакивает друг во время очередного созвона. Ежедневная акция, служащая отвлекающим маневром. На самом деле, очень хорошо помогает. Не обманывай хотя бы себя. — А что делать, если оно все никак не наступает? Действительно. Как быть, если очень хочется верить, очень хочется стараться, но ничего в жизни не меняется? Все встало на одной, слишком печальной точке, и не сдвигается ни в одну сторону. Самостоятельно сдвинуть тоже не получается. И выходит, что ты сидишь и молча ждешь плохого или хорошего конца. Который все никак не наступает, и верить в положительный финал становится сложнее с каждым прожитым днем. — Продолжать верить. Ведь путем проб и ошибок, когда после постоянного неудачного стечения обстоятельств, все наконец-таки пойдет хорошо, ты будешь считать, что это случилось лишь только… — Потому что я в это верил? — догадывается Клэй. — Именно. — Но это же обман! — восклицает он. — А с чего ты взял, что дело не в вере? Что было бы, брось ты это после первой неудачи? — Брось что? Веру? Ты описываешь это так, словно мы говорим о Боге. — Не так далеко от истины, но нет. Суть даже не в том, чтобы верить, а чтобы не сдаваться. Превозмогая выгорание, минутные слабости и моральные истощения. Двигаться к своей цели, раздвигать неприятности на своем пути и не останавливаться, даже если очень страшно. Потому что страх — он парализует. Сковывает движения, образует самую настоящую стагнацию. Их рассуждения всегда казались ему чем-то таким незаменимым. Сложно представить другого человека на месте Ника, никто не уступает ему в умении быстро расставлять все термины по их определениям. Трезво оценивая ситуацию, начинать сразу же действовать. Расчетливо, четко, словно по ТЗ. — Когда ты приедешь? — просто спрашивает Клэй. Признаваясь самому себе, что только и делает, что считает дни. Чтобы в какой-то момент снова отложить это в дальний ящик, когда очередной экзамен Ника перенесут. Ник молчит, прежде чем ответить: — Скоро. Я… — Что? — Должен сказать Джорджу, — это витает в воздухе. Этот простой запрос, логичное решение: Ник должен сказать. Пальцы нервно барабанят по столу. — А ты можешь не говорить? Хочется оставить это между ними. Хотя бы их встречу. Хотя бы его слабости, прикрываемые дружеским визитом. Что-то такое интимное и легкое: только их. — Не могу. Но Ник не может. Ник не может, и Дрим это прекрасно понимает. Потому что он хороший друг. И потому что он хороший друг. — Хотя бы не рассказывай, пока точно не будешь уверен, — рассеянно просит Дрим. Они с Джорджем общаются. Ну, Ник с Джорджем. И… Иногда он чувствует, как друг разрывается. Как он пытается сохранять нейтралитет, сохранять свою главную черту — объективность. Ник старается быть хорошим другом для всех. Для Джорджа, для него, и это очень здорово. Но Дрим тянет. Дрим со всей силы тянет канат внимания на свою сторону, потому что хочет проводить с Ником 90% своего времени; хочет общаться. Хочет заменить эмоции в своей душе на что-то другое. Джорджа на Николаса. Пытается закрыть дыру в сердце, заграбастав его в личное пользование. — Ладно, — соглашается он. Моментами одиночество очень душит. Не очень сильно, но не совсем приятно. Даже учитывая многомиллионную аудиторию, он совсем один. В небольшой комнате, наедине с кошкой и чертовыми чувствами. С которыми он учится жить, но каждый день проверяет злосчастный диалог, в надежде увидеть еще одно сообщение, которое он не решится прочитать. На которое он никогда не ответит. Ему страшно. В глубине души, ему очень страшно. Ведь когда-нибудь он проснется, а Джордж перестанет писать. Потому что тогда он потеряет последний шанс вернуть все на круги своя, если сорвется. Отвечать будет некому. Читать будет нечего. Дышать будет нечем. Он не должен этого бояться, но как же страшно.

---

Ник бурчит что-то неразборчивое. Они созваниваются каждый день. Проводят вместе так много времени, что он начинает сомневаться в существовании переводных экзаменов. — Чего? — переспрашивает Клэй, пригибаясь ближе к клавиатуре, хотя звук исходит из наушников. — На что похож оранжевый? — В каком смысле? Оранжевый? На оранжевый, — тупо отвечает Клэй, нахмуриваясь. — Нет же, — вздыхает друг прямо в чувствительный микрофон, заставляя поморщиться от неприятного шума, — ты не понял. На что похож оранжевый? Если бы у тебя были эмоции и цвета на выбор, как бы ты их сопоставил? — Я не стоял перед таким выбором. — Просто… Для меня он напрямую связан с чем-то таким апельсиновым, знаешь? С искристым чувством счастья, радости, когда тебя переполняют положительные эмоции. Словно пьешь сладкую Фанту. — Не знаю, — он не умеет говорить о таких вещах. Он о таком вообще не задумывался. — Я не один так думаю. Джордж… Джордж был со мной согласен. — Зачем… Зачем ты мне это говоришь? Зачем ты говоришь мне о нем, Ник? Пробуждает странные воспоминания. Странные, ноющие чувства где-то под языком, чтобы можно было легко их достать и распробовать. — Просто так. Мне интересно, как ты можешь это охарактеризовать. Что для тебя радость? Грусть? Разочарование? Дрим замирает. Что-то в этом вопросе проникает в самую его суть, в самую глубину его души, аккуратно раздвигая ее стенки нежными прикосновениями. Эта нежность что-то в нем ломает. — Что для тебя любовь? Какая она? Опиши мне. — Так странно говорить с тобой об этом, — он в небольшом смятении. Не совсем понимает, как должен ответить. Как правильно поставить слова на свой язык, чтобы они не звучали жалко. Что для него любовь? — Что ты чувствуешь, когда проживаешь эти эмоции? — продолжает Ник, — Ты должен погрузиться в свои ощущения, понимаешь? Ты должен закрыть глаза, вернуться в тот момент, когда эмоция вспыхивала в твоем сознании, и… — И? — Попытаться ее понять. Попытаться почувствовать ее вкус на своем языке. Пробовать, грызть, пока не ударит в голову. Пока ее яркий свет не вспыхнет у тебя в глазах. — Он может быть абсолютно любым? — Конечно, — соглашается друг, чем-то шурша. — Каким угодно. Важно, что он твой. — Твои эмоции не могут быть неправильными, если ты их чувствуешь. Твои переживания никогда не будут ошибкой. И твой взгляд на мир — тоже. Потому что мир сам по себе субъективен. Наша реальность выглядит по-разному для каждого, кто в ней находится. Потому что моя радость — оранжевая. Моя ненависть — фиолетовая. А… — Ник вздыхает, — А твоя радость может быть белой. Хотя для меня это не имеет никакого смысла. — И даже… Даже если для меня твое восприятие совершенно нелогично, совершенно непонятно и странно — оно имеет право на существование. — Я поясняю, чтобы ты не пытался назвать «правильные» цвета, избегая «неправильных». Так не бывает. Дрим закрывает глаза, медленно опуская руки на колени, сжимая их совсем чуть-чуть. Почти неощутимо. Ткань штанов приятно мягкая, слегка щекочет ладони. Он никогда не думал о том, чтобы ассоциировать эмоции с цветами. Просто даже не приходило в голову как-либо их характеризовать. С его точки зрения, гораздо логичнее было бы поделить на сладкие и кислые. На горькие и острые. На вкусные и не очень. — А ты пробовал свои эмоции на вкус? — усмехается Клэй, все еще не открывая глаз. — Никогда не думал об этом, — с сомнением отвечает Ник, по ощущению словно бы отдаляясь от микрофона. Как будто облокотился на кресло. — Понятно. Наверное, ему нужно представить что-то из своего прошлого, чтобы попытаться распробовать свои чувства. Увидеть их начинку, дотронувшись кончиком языка. Отпрянуть, если будет острым. Откусить полностью, если что-то сладкое или пряное. Хотя, даже сладости бывает слишком много. Когда он в последний раз очень сильно чего-то боялся? Почему-то на ум приходят детские воспоминания. Немного смазанные временем, другими переживаниями и фильмами ужасов — внутри что-то знакомо, что-то позабыто дергается: в 5 лет упал с горки. Невысокое сооружение, метра полтора от силы — картинка въелась на всю жизнь. Руки оборонительно выставлены вперед, ноги запутались в бортике; сердце предупреждающе ойкает в груди — будь осторожен. Осторожничать поздно. Пару раз махнув руками по воздуху, отчаянно растопырив пальцы — летит прямо на пыльную землю, лишенную всякой растительности. Приземляться на ладошки, расцарапывая кожу в мясо — это больно. Это жжет, это неприятно, но никак нельзя сравнить с сильнейшим чувством неизвестности, когда летишь в абсолютную, как кажется ребенку, пропасть. В голове мелькают события всей твоей жизни, а сердце так отчаянно стучит в груди, словно пытается отрастить себе крылья, чтобы покинуть неуклюжую клетку, где сидит в заточении. Песок, пыль, грязь — больно въедаются в царапины и режут кожу мельчайшими песчинками, которые потом придется вытаскивать под нравоучения матери. И самое страшное в этом падении был даже не сам факт боли, а то, что было перед ним. Сама мысль о том, что он может пострадать. Сама мысль, что станет больно. Сам страх, что высота = боль. Потому что уже доводилось падать. Потому что люди не летают. Потому что песок, если смотреть с высоты полутораметровой горки, кажется особенно желтым. Яркий, въедается в глаза, словно грязь в его царапины. Стремительно ударяет в зрительный центр, как жесткий удар об землю. Так сильно выделяется, что больше не отпускает. Совсем как боль от синяков, которые со временем тоже пожелтели. Его страх — чудовищно желтый, как земля на детской площадке, куда дети растащили весь песок из рядом стоящей песочницы. Его страх — лимонно-надоедливый, как нытье от свежеполученных ранок на ладошках. Его страх — простой, обыкновенный желтый, который что-то скручивает в животе, стоит немного разнервничаться. Пряное, слегка островатое и неприятное чувство. Будто бы запихнул кучу специй себе в рот и пытаешься прожевать. Песок на языке. А запить совсем нечем. Клэй сильнее сжимает ткань штанов. С закрытыми глазами картинка его комнаты остается такой же четкой, как если бы он видел ее наяву. Позади него — шкаф в углу, с лежанкой для кошки, которой она не пользуется, предпочитая залезать на подоконник. Чуть правее — кровать из ДСП, выкрашенная дешевой белесой краской. Качество — шведское. Стены молочные, кое-где заляпанные, потому что ему нравилось их трогать грязными руками. Детская привычка. На комоде, слева от входа, выложена всякая мелочевка в хаотичном порядке — никакой логической последовательности там попросту не может быть, если учитывать вкусовые предпочтения хвостатых. Подле кровати — белый коврик, который давно было пора постирать, ну или хотя бы вытряхнуть на заднем дворе участка. — Мой страх — желтый, — начинает он, для уверенности приоткрывая глаза, чтобы посмотреть на сияющий в темноте монитор. Когда попадаешь в темноту за веками, чувствуешь себя чуть-чуть незащищенным. Вроде бы знаешь пространство на все пять пальцев, но не знаешь темноту, которая открывается заместо твоей комнаты. Некомфортно. — Почему? — мягко спрашивает Ник, вновь вплотную приближаясь к микрофону. Почему? Как собрать все то, что он только что понял, в один осознанный, совсем не импульсивный, четкий ответ? Песок, раны, боязнь высоты, синяки на коленках и левой щиколотке, песок в царапинах, пыль на ладошках, сердце стучит в висках, голова кружится, песок, раны, синяк на лбу, пыль на шортах, песок, ранки, царапины в песке, волосы лезут в глаза, нужно подстричься, песок… — Я… — монитор слепит, — Просто так чувствую, — он отпускает штаны, медленно кладя руки на край стола, придвигая их к клавиатуре. — Это немного странно. Для тебя… Желтый = восхищение, его яркость слепит твое сердце, заставляя волноваться и радоваться, задерживать дыхание и бесконечно, бесконечно восхищаться. — А для меня… Яркость желтого бьет куда-то в живот. Лезет, царапает сердце, и оно падает так глубоко, что трудно пошевелиться. Вроде бы цвет один, а чувства совсем, совсем разные. Как представлю — немного в дрожь бросает. Совсем чуть-чуть. Ослепляет зрение, оставляя в огромной песочной буре, посреди большой и страшной пустыни. — Понимаю, — так же мягко продолжает друг, — что насчет грусти? Грусть. Клэй прокатывает слово на языке, наклоняя голову чуть вбок, когда протягивает руку к мышке и аккуратно щелкает, стоит экрану на секунду погаснуть. На мгновение оставляя его в тихой темноте. Насыщенное чувство. Кажется, что можно с ним жить, а оно давит и давит, накапливаясь одним большим комком из переживаний. Не уступает по яркости желтому, моментами даже сильнее страха. Бывает настолько болезненным, что хочется выть. Когда ему грустно, он чувствует что-то такое кровоточащее в себе, словно сильнейшая язва. Незаживающая рана. Бабочки, которые жрут изнутри. Болезнь, которую ничем не вылечишь. Насекомые, которых ничем не накормишь. Бесконечная кровопролитная война в собственной груди, готовая в любой момент выплеснуться наружу в виде немой истерики, когда со всей силы сжимаешь губы и пытаешься удержать кровь из эмоций внутри. Пытаешься проглотить насыщенный красный, текущий по твоим артериям. Грусть, многомесячная грусть, это ядовитый красный. Когда, вроде бы, все не так уж и плохо. Вроде бы, он живет дальше, вроде бы, все хорошо, а кости ломает. Кости ломает, по одному позвонку, по хрящику, один за одним, один за одним, потому что это костолом. Жестокий, хрустящий, отвратительный. Ломает ноги, ломает позвоночник, пригвождая к полу. Втаптывая в грязь, издеваясь над фалангами пальцев, когда они начинают дрожать. Костолом смеется, костолом брызжет слюной, ИзМыВаЕтсЯ, вытряхивает внутренности и топчеттопчетпотчет, пока не смешает с дорожной пылью. Пока хрипы не сроднятся с булькающими, отчаянными звуками из глотки. Неуслышанная просьба о помощи. Невысказанное признание. Что-то, что больше не имеет значения, когда ты мертв. Красный — жестокий, красный — яркий, и красный до боли, до боли серьезен с тем, что заставляет чувствовать. Потому что красный = бабочки. Потому что бабочки = боль. Боль = красный. — Она… — Клэй сворачивает вкладку с Дискордом, тупо пялясь на полупустой рабочий стол с парой ярлыков, — Красная. Такая острая, что больнее самого жгучего перца. Обжигает почти что до костей. Никому не советовал бы пробовать, — добавляет он, больше в качестве шутки, но Ник не смеется. — Что насчет отчаяния? — резко спрашивает мужчина. Красный — яркая артериальная кровь. Насыщенная, живая и богатая на кислород. Особенно нравится бабочкам, потому что в ней можно жить. В ней можно захлебываться, опускаться на самое дно, не бояться задохнуться. Потому что даже там есть воздух. А отчаяние… Кровь венозная. Бордовая, темная, несет в себе лишь углекислый газ. Медленная, тягучая и какая-то тихая. Какая-то почти неживая, потому что все бабочки в ней подохли. Потому что, кроме их страданий, в ней ничего больше не осталось. — Оно бордовое, — просто отвечает он. — Потому что сильнее грусти? — уточняет Ник. — Потому что больнее грусти. — Хорошо, — вздыхают на том конце, — я понял. — Угу, — тупо поддакивает Дрим. — Еще бы ты не понял. — А вот… — мнется Ник, — Если отходить от всей этой тягомотины с грустью… — Да? — Какого цвета была бы твоя любовь? Любовь. Такое сложное, такое непонятное чувство. Как можно понять его цвет? Как можно обозначить его чем-то одним, чем-то однозначным? Таким простым, как цвет. Таким легким, что сразу все ясно? Клэй снова закрывает глаза, пытаясь это прочувствовать. Пытаясь понять природу, увидеть цвет в своем воображении, чтобы он отвечал на заданный вопрос. Что он почувствовал, когда внутри что-то впервые шевельнулось? Нервяк, странный нервяк, странныйстранныйстранный нервяк, необъяснимое волнение- Страх. Желтый, царапающий желудок, страх. Медленно пожирающий страх, который разъедал его органы, заставляя волноваться и путаться в своих словах: как можно вести себя нормально, если на кровоточащую рану насыпали песка? Яркого, отчаянного песка. Он смешивается с красным, образуя болезненный оранжевый. Песчаный оранжевый, жестокая куркума. Пряная специя на десерте из песочного теста. Страх, что Джордж узнает о его существовании. О существовании его любви, определение для которой ему так сложно подобрать. Которую так сложно описать словами и невозможно понять. Природа которой прожигает его насквозь, но не дает ответов. ДжорджДжорДЖдЖоРдЖ. Его чувства не могут состоять из одного лишь страха. Должно быть что-то еще. Что-то еще, что наполняло его столько месяцев. Что-то такое масштабное, что-то такое сильное, раз заставляет дрожать в исступлении и бесконечно бояться. Взгляд медленно ползет по рабочему столу, выхватывая ярлык за ярлыком, обводя взглядом корзину, заворачивая на значок Майнкрафта и возвращаясь к правому нижнему углу — 22:12. Что-то заставляет замереть на этой цифре, тупо пялясь на то, как минуты медленно сменяются цифрой тринадцать. Затем четырнадцать. Пятнадцать. «На канале Georgenotfound началась трансляция: «ПРОХОДИМ ИСПЫТАНИЯ В ПРЯМОМ ЭФИРЕ» Сердце пронзает лимонный испуг, кислотно надавливая: — Ты здесь? — неуверенно спрашивает Ник. Хрипотца его голоса заставляет вздрогнуть. — Да-а, — тянет Клэй, с минуту смотря на всплывающее уведомление: на канале Georgenotfound началась трансляция: «ПРОХОДИМ ИСПЫТАНИЯ В ПРЯМОМ ЭФИРЕ». — Прости. Немного отвлекся. «На канале Georgenotfound началась трансляция: «ПРОХОДИМ ИСПЫТАНИЯ В ПРЯМОМ ЭФИРЕ» «На канале Georgenotfound началась трансляция: «ПРОХОДИМ ИСПЫТАНИЯ В ПРЯМОМ ЭФИРЕ» Страшно. Хочется зайти. Страшно хочется зайти. — Понимаю, — уже спокойнее отвечает Ник. Ему тоже приходят оповещения. Молчат. Как-то странно-пусто в животе. Голодный, наверное. Привычное, апатичное состояние. Ничего не чувствуешь, пытаясь воспроизвести старые воспоминания в своей памяти, чтобы чувствовать себя чуть живее. Вот они играют с Ником в Майнкрафт на прошлой неделе. Вот они играют с ним же, только 3 дня назад, в какую-то браузерную хрень. Утром съел сэндвич. Джордж стримит. Что? — Джордж стримит, — как бы «между прочим» вставляет мужчина. — Ага, — соглашается Дрим, усилием воли складывая руки на коленях. Вновь сжимая мягкую ткань меж пальцев. Концентрируясь на приятном ощущении. Делая вид для самого себя, что ему безразличен белый значок в правом нижнем углу. Чуть выше иконки времени. — Посмотреть… Не хочешь? Вздрагивает всем телом. Чуть больше, чем мышечная судорога. Чуть меньше, чем внутренняя дрожь. Он может солгать. Придумать хорошую отговорку, быстренько свинтив с темы. Избежать разговора, который не даст ему никаких хороших воспоминаний. Потому что память нужно беречь. Клэй может притвориться, что не хочет. Может налить воды в их немногословный диалог, причем в прямом и переносном. Лгать не хочется. Но он лжет. — Не хочу. — Хорошо. А пальцы предательски тянутся к мышке в правом углу стола. Язвительно скрючиваясь вокруг пластика — она так хорошо помещается в его руке. Один щелчок — и Клэй там. На другой вкладке, в другом мире, на запрещенном сайте. На трансляции, которую не должен видеть. — Ник, — начинает он, прикусывая губы. Палитсяпалитсяпалитсяпалится, — я немного устал за сегодня… Все эти воспоминания, цвета… Он палится так сильно, но ему тактактак ТАК все равно. — Используй твинк, — мрачно перебивает Николас, сбрасывая вызов. Оставляя его наедине с межкомнатной тишиной и странным, болезненным чувством на сердце — немного страшно, и как-то грустно. Оранжевый, светло-оранжевый стыд. Он пытается сопоставить всплывающие образы в своей голове, найти для них любое, мало-мальски логичное применение: хочется заглянуть за монитор. Сдвинуть жидкие кристаллы в сторону, погрузившись в абсолютную матрицу, выбравшись на поверхность уже на другом конце океана. На другом конце океана, который он никогда раньше не пересекал. Попав в абсолютную, холодную неизвестность, когда нажимает на уведомление. Трансляция загружается почти мгновенно. Белый свет ударяет по глазам, заставляя прищуриться и нахмурить брови. А когда Клэй открывает глаза, сердце по прежнему пропускает удар. И ему совсем не легче. — Почему ты выглядишь таким несчастным? — спрашивает себя Дрим, разглядывая лицо Джорджа. Кажется, что он смотрит на свое отражение, только на другом конце Земли. Впервые позволяя себе так открыто на него смотреть. Впервые за прошедший месяц. Даже не утруждая себя тем, чтобы спрятаться на левый аккаунт. В самой глубине своей души… Нет, не в глубине. Просто надеясь, что Джордж решит посмотреть список зрителей. Что Джордж наткнётся на знакомый никнейм «dreamwastaken», и что-то в его взгляде изменится. Что-то заставит написать Дриму, что он его заметил. А что-то, к чему Дрим не может подобрать цвет — заставит самого себя хоть раз ответить. Когда тебе очень страшно, только и остаётся, что надеяться. Не совершая никаких шагов ни вперёд, ни назад. Сидя в своём кресле, разглядывая человека, который даже не знает, что ты смотришь. Которого боишься настолько, что остаётся лишь смотреть из своего темного, серого угла. Сидя в речном иле, не пытаясь пробраться в бескрайний океан, в который впадает твоя река. Прожигая, топя свою жизнь, прекрасно это осознавая. Но ничего с этим не делая. Недостаточно просто понимать. Важно действовать, переступать через парализующий, сковывающий страх. Преодолевать его. Преодолевать себя. «Какой цвет тебе нравится?» — строчит глупую приписку к своему пожертвованию… Он уже отправляет пожертвование… Хотя прекрасно знает ответ. Преодолевая и предавая одновременно. Делая шаг вперед, отступая несколько назад. Щелкает пальцами, заправляет выбившуюся прядь волос. Так и не подстригся. Думает о чем-то отстраненном. Думает, как раньше мог спросить это напрямую, не утруждая себя глупыми никнеймами. Думает, зачем он все это делает. Думает, что… Ничего страшного не случится. Но как же страшно. — Синий, — буднично отвечает Джордж, совершенно не задумываясь перед ответом. Не погружаясь в эмоции, который этот синий привносит в его жизнь, — он самый-самый яркий. Клэй — не фанат голубых вещей. Его не привлекают темно-синие покрывала и лазурная гладь океана, до которого ему рукой подать. Фотографии голубой планеты не вызывают никаких эмоций. Нептун, Земля: какая разница? Синий — не самый яркий. Лишь для Джорджа он занимает первую строчку своеобразного рейтинга, обходя мутные желтые и коричневые тона. Синий — не самый чистый. Смотришь на него, а там куча полутонов и скрытых намерений. Что-то такое загадочное и совершенно лишено легкой безмятежности. Синий — не его любимый. Он не завораживает его взгляд, он не притягивает душу; им не хочется владеть. Его не хочется купить, выбирая среди красок в магазине. Синий — это чужое влечение. Синий — чужое не его предпочтение. Сердце не бьется быстрее, когда видишь красивую голубую картинку. Ничего внутри не меняется, вселенная не схлопывается, все остается будничным, все остается серым- Но Джорджу он нравится. Джорджу нравится голубой, Джорджу нравится фиолетовый, Джорджу нравится розовый, и он никогда, никогда не сможет увидеть зеленый. Зеленый, который Клэй так любит. Зудящий зеленый, где-то там, под ребрами. Где-то там, в самой его хаотичной, необъяснимой глубине. В простом, человеческом сердце. Ему не нравится синий. Его не привлекают скрытые намерения, его не восхищает гладь Нептуна, и ему все равно на голубую краску в магазине. Плевать на сияющие крылья бабочек Морфо Дидиус, которых так любит его сестра. А на сердце что-то предательски щелкает, когда Джордж слегка улыбается: — Самый-самый яркий. Джордж прищуривается, и внутри привычно ухает что-то искрящееся и желтое, с громким всплеском падая, окунаясь в огромное синее море, которое состоит из всего, чем он так сильно восхищается. Которое состоит из нескончаемых причин, за которые он так сильно любит. Он очень его любит. Настолько много, что судорогой сводит все внутренности. Так сильно, что хочется быть рядом до безумия. Так сильно, что был готов отправлять сотни сообщений, содержащих в себе самые чистые, самые живые эмоции. Состоящие из синего, из насыщенного восхищения. Ни разу не сблизившись с получателем по-настоящему. Его восхищение = синий. Его восхищение = самое искрящееся, что в нем только есть. Его восхищение = Джордж. Чувства — они сложные. Сияющее синее восхищение Джорджем, желтый страх признаться — это ярко смешивается в его сердце, стремительно проникая в кровь, раскрашивая ее в другой, неестественный цвет. Образуя совершенно новый оттенок — он не думал, что для любви можно использовать такие взаимосвязи. Клэй очень любит зеленый. Любит смотреть в окно на сочную листву деревьев. Они привычные. Вокруг очень много зеленого. Выходишь на улицу — все зеленое. Все такое яркое, все такое-такое красивое, что душа невольно сжимается. Зеленый — он в воздухе. Дрим им дышит, Дрим им живет, Дрим чувствует, как страх и восхищение формируют в нем что-то новое. То самое чувство, описание которому так сложно придумать. Слова для которого так сложно подобрать. Цвет, для которого он не сразу почувствовал. А Джордж любит синий. Джордж любит непонятную яркость, больше даже от безысходности. Потому что больше ничего не может увидеть. Не видит вездесущность зеленого, не видит ярчайшую зелень за окном, не понимает, какого цвета у Дрима глаза. Джордж, общаясь с ним, ничего это не видел. Как же он может заметить это сейчас? И как бы Дрим не старался сбежать, как бы он не отмахивался, выскребая синее восхищение из своей глотки, стирая переписки, не отвечая на звонки и обрезая мятные заросли своей любви, Джордж призрачно протягивает ему лейку. Призрачно протягивает ему лейку с синим, глубоким и океаническим восхищением, чтобы было чем питать свои чувства. Протягивает через экран, как бы Клэй не прятался. Как бы Клэй не отмахивался, пытаясь закрыть вкладку и не смотреть: он продолжает. Он смотрит, он слушает, и где-то в самой темной, в самой зеленой глубине, с ужасом понимает, как сильно он любит «синий» на своем экране. Настолько сильно, что собственный зеленый скручивается в обжигающий узел, как один большой лесной пожар. «Синий», от которого он так бежит, впитывается в мятные джунгли, прорастая голубыми бутонами на их нетронутых стеблях. А ведь они почти зажили. Синий начинает цвести, начинает зудеть и скребется изнутри, словно живой. Его мятные чувства образуют симбиоз с чужими вкусами, в надежде найти свой выход. В надежде, что хотя бы так он сам сможет принять их существование. Наконец принять, что Клэй очень его любит. И должен жить с этими чувствами, а не прятаться от них за многотонным слоем океанической воды. Ему совсем не нравится синий. Его не привлекают скрытые намерения, его не восхищает гладь Нептуна и ему все равно на голубую краску в магазине. Плевать на сияющие крылья бабочек Морфо Дидиус, которых так любит его сестра. Ему не нравится, как синий лезет к нему в душу и строит свои порядки. Смешивается с желтым страхом. Холодными волнами обливает его с головы до ног, не давая отдышаться. Ему Не НрАвИтСя, как безразличие смешивается с нежным «самый яркий». Потому что, как бы ему не нравилось… Оно начинает. Синий — не самый яркий. Вокруг множество эмоций, множество цветов. Они все имеют совершенно иное, более весомое и красивое значение. Синий — глупый, чересчур навязчивый. Он в ванной, стоит зайти помыть руки, он на улице, смотрит с неба, он на клавиатуре, в градиенте подсветки. Синий — у него на сердце, сплетается с желтым волнением, образуя мятные, зеленые чувства, проедая себе все больше и больше места с каждым днем. Потому что он любит Джорджа. Потому что Джордж самый-самый яркий. Дрим им бесконечно, до синего, восхищается. И всем, что Джорджу так сильно нравится. А Джорджу синий нравится. Потому что, вообще-то, он сам̧ы̷й͘-́са̛м̴ый̸ яркий. И прямо-прямо-прямо сейчас. Прямо на его глазах, он на мгновение выключает камеру: — Сейчас буду, чат. Нужно отойти на 5 минут. Что-то дергается под ребрами — а вдруг? А вдруг, он не просто в туалет или за водой? Вдруг, за этим смазанным движением, что-то стоит. Что-то, что он не в силах прочитать, в очередной раз запоминая. Сохраняя в воспоминаниях, которыми стоит дорожить. Что-то в нем надеется, и взгляд против воли падает на телефон. Если он не отвечает, это не значит, что не ждет. Клэй ждет больше всего на свете. Методика Николаса не работает. Почему? — Я тут, — Джордж махает в камеру, хотя прошла всего минута, — жду важный звонок, — поясняет он, махая телефоном в руках, демонстрируя какой-то цветастый силиконовый чехол. — Понятно, — вслух отвечает Дрим, даже не замечая, как неотрывно следит за движениями чужих рук. Пальцы крепко обхватывают металлический корпус телефона, выбирая наиболее удобное положение. Большой палец парит над экраном, словно ищет отсутствующую кнопку включения — на новых Айфонах ее больше не делают. Джордж поправляет растрепанные волосы второй рукой, аккуратно заправляя выбившуюся прядь за ухо. Дрим чувствует это движение на своих волосах; вздрагивает. Шатен секунду смотрит прямо в камеру, прежде чем рассеянно, почти мельком, ухмыльнуться: — Еще минуту, чат. И я… Полностью в вашем распоряжении. Что-то в его голосе заставляет насторожиться. Невысказанная угроза, замалчивание- — Что ты собираешь делать, Джордж? — шепчет Клэй, глаза бегают туда-сюда, пытаясь выцепить, найти ответ на свой испуг: он немного нервничает. Совсем немного, что-то до скрежета знакомое шевелится в его животе. Похоже на отпущенных бабочек. Похоже на песочный страх, который он закрыл у себя в сердце. Потряси, и можно будет отсчитывать время, как по часам. Джордж медлит. Улыбка сползает с его лица, освобождая место другому, более спокойному выражению, и он вновь бросает слишком серьезный взгляд в камеру — смотрит прямо в душу. Карие глаза мнут диафрагму, мешая вдохнуть. Разглядывает телефон. — Что ты делаешь? Слегка наклоняет его, и экран загорается, открывая стандартную картинку для заставки. Фантазией Джордж никогда не отличался. Дрим нерешительно переводит взгляд на сосредоточенное лицо шатена. Брови сдвинуты на переносице, губы поджимаются в тонкую линию — почти хмурый. Собственные пальцы нервно сжимаются на краешке стола, срастаясь с ним в новый строительный материал — не отцепишь. — Джордж, — Джордж его не слышит. Песок высыпают на глаза: Дрим моргает. Раз, другой — желтая грязь уже в крови. Уже закупоривает сосуды, затрудняя кровоток, спеша построить песочный замок у него в желудке. Такой хрупкий, что лучше не пинать. Джордж вновь смотрит в камеру и беззвучно что-то шепчет. Недопонимание: — Что? — шепчет Дрим, пытаясь откашлять песок, на мгновение отпуская стол, чтобы дотронуться до шеи. Давит на кадык. И Джордж, как будто бы слышит, медленно повторяет сказанное. Заставляет читать по губам, продолжая смотреть в камеру. Губы вытягиваются в тонкую линию, обнажая зубы — К. Язык слегка толкается между зубами, выглядывая лишь на мгновение, чтобы создать иллюзию звучания — Л. Это очень похоже на Л. Шатен облизывает губы; почти улыбается, и язык за зубами отступает назад, дергаясь во рту: Э. Телефон на столе дергается, но Клэй с широко раскрытыми глазами продолжает смотреть на Джорджа, который продолжает сжимать свой непропорционально-большой телефон в руке, медленно, и уже громко, отчеканивая последнюю букву его имени. Его. Имени. — Й. Легкие наполняются пылью и зудят, когда он вынужденно вдыхает. На экране его собственного телефона что-то загорается: — Я знаю, что ты здесь. — Почему ты мне не отвечаешь? — Зачем ты смотришь мои трансляции? — Мы можем поговорить? Пауза. — Позвони мне. «Жду важный звонок.» Дрим с ужасом хватает телефон в руки, перечитывая их снова и снова. Снова и снова, пока песчаная буря внутри не начинает царапать желудок, проедая дорогу к сердцу — оно испуганно колотится в груди, измученно пытаясь избежать такой ужасной участи. Никому не захочется попасть в мясорубку из камней. — Пожалуйста, позвони мне, — телефон дрожит. Руки тянутся на клавиатуру, к горячим клавишам — сбежатьсбежатьсбежать- Ты же этого хотел? Ты же хотел, чтобы он тебя заметил? Почему ты убегаешь? Остановись. Посмотри своему страху в лицо и ответь. Столько кровавого дерьма спустя, Дрим дрожащими пальцами набирает выученный наизусть номер. Открывает нежное сообщение, лишь с намерением ответить. Импульсивное, сердечное, желтое, испуганное желание- Так странно, но оказывается, что чувства оставляют след. На ладонях, когда пытаешься стереть румянец с щек. На сердце, если обливаешься слезами. И на твоей жизни, потому что ее ломает. Он не знает, что хочет ему сказать. Ничего, наверное. Просто потребность. Просто желание, просто нытье изнутри. Набирает, находит цифры в своей голове и замирает над зеленой кнопкой вызова. «Ты должен отпустить ту боль, что сидит в тебе. Отпустить человека, выкинуть его, как ты говоришь, мебель на свалку, чтобы негде было жить.» «На это, как раз, и нужно время. А просто так, ничего не делая, даже время не может тебе помочь.» «В этом весь смысл, Клэй.» Слова друга всплывают в воспаленном сознании. В дрожащих руках — их можно смять. Можно выкинуть, не прислушиваясь. Или просто сделав вид, что понял. И только сейчас. Только сейчас, по-настоящему, только-только сейчас, Клэй понимает его слова. Понимает, в чем же весь смысл. Понимает, что все делал не так. В голове страшная, ужасающая догадка: бабочки вылезли, а гусеницы остались. Чувствует, как отчаянно цеплялся за свои зеленые чувства, как в тайне ждал сообщения, как насиловал себя каждым проигнорированным звонком, на самом деле никак не прорабатывая свою проблему. Не делая никакого усилия над собой, чтобы воспринимать это проще. Чтобы на самом деле отпустить. Чтобы его гусеницы больше никогда не превратились в бабочек. Чтобы его гусеницы больше никогда не превратились в бабочек. Чтобы его гусеницы больше никогда не превратились в бабочек. Чтобы зачатки надежды сдохли в венозном отчаянии, захлебываясь углекислым газом. Чтобы они сдохлиСдохлисдОхЛсДоХли и оставили его в покое. — Вылезайте, — хрипит он, выскребая надежду из-под ногтей, — ВылеЗаАЙтЕ. Больше всего на свете ему хочется просто ничего, черт возьми, больше не чувствовать. Никогда. Ничего из этого. Не чувствовать. Он самый-самый яркий. Настолько, что прожигает насквозь. Расщепляет мышцы, плавит кости и дырявитдырявитДыРявИТ, как же сильно его дырявит, истощает, уничтожает, разрезает напополам, вываливая кишки на мягкий ковер подле кровати. Распарывая брюхо полностью, выпуская гусениц, отрывая их коконы, топча ногами. Измывается настолько, что до безумия страшно. Красный режет, красный вырезает очередное сердце на его душе, имитируя взаимность. Создавая ее ничтожную иллюзию. — Отпусти меня, господи, пожалуйста. Вскакивает с места, шатаясь из стороны в стороны, практически врезаясь в холодную стену за спиной. Он не должен был запускать эту трансляцию. Не должен был думать, вспоминать, снова погружаться в эти эмоции, давать мятному свободу, давать свободу своим чувствам. Он должен был послушать Ника. Послушать его на самом деле. Понять, какую мысль он закладывал. Что пытался донести. Он должен был просто ответить, какого цвета его любовь. Просто описать мятную нерешительность в груди. Просто пойти дальше, закрыв глаза на болезненное прошлое. Хотя бы один чертов раз действительно отпустив. Он должен был дождаться, когда Ник приедет. Когда он приземлится в аэропорту, ступит за борт самолета и будет рядом. — Отпусти меня, — голос дрожит, боже, он дрожит всем телом, цепляясь за футболку. — Я нЕ ХоЧу эТоГО ЧуВСТВоВатЬ, — хрипит, удар за ударом, удар за ударом, удар з̶А̡ уД̕аРоМ̴, что-то стучит по легким. Что-то ковыряет их острым концом, зарываясь так глубоко, так глубоко, что Клэй невольно стискивает зубы. Стискивает зубы и истерично сотрясается каждый клеточкой своего тела. Вжимается в холодную стену, пытаясь найти в ней свой выход, свой прохладный отрезвитель. Горло что-то стягивает, давит так сильно, что хочется выплюнуть собственный язык. Отгрызть к чертовой матери. Пальцы ползут по лицу, зарываясь в волосы, спускаясь к шее и со всей силы стараясь разжать невидимые тиски, открыв доступ к обжигающему воздуху. Легкие рубит на части. Легкие филигранно разрубают невидимым топором, и Дрим делает отчаянный, венозный вдох; трясет, словно припадочного. — Что для тебя любовь? Какая она? Опиши мне. — Такая режущая, что умереть можно. Что-то жжет щеки. Что-то выползает из разрубленных и тлеющих легких, царапая трахею, вылетая из горла вместе с хриплыми вздохами. Руки дрожат. Руки дрожат, сжимают телефон, и единственное, чего ему сейчас хочется: признаться. Набрать чертов номер, он же тут, он прямо перед ним, прямо в его ничтожных руках. Джордж прямо здесь, только набери, только позвони, только сделай шаг в неизвестность, только попробуй, ты никогда по-настоящему не пытался. Ты прятал искренность за маской шуток, надеясь, что ее воспримут серьезно. Телефон расплывается. Раздваивается, смешивается с темнотой его комнаты, почти в ней растворяется, пока пальцы сжимают его так крепко, как только могут. Пока плечи ссутуливаются так сильно, что это причиняет боль изрезанным легким. Губы изгибаются в гримасе, настолько чудовищной, что он может почувствовать ее яд на своем языке — горчит. Надтреснутое горло захлебывается воздухом. Уже ничего не давит, ничего не рубит, а болит так, словно вырвано с корнем. Выдрано с такой яростью, чтобы больше не зарастало. Хочется рассказать все до б̷е̛зумия. Хочется хрипеть все, что сидит в нем столько месяцев. Все то, что взращивает его страх и восхищение. Хочется… Хотя бы на мгновение успокоиться. Почувствовать себя легко и свободно, отбросив всю МоЛеКуЛяРнУю тяжесть, которая давит на него, со всей силы опуская на землю, лицом в грязь, зубами по желтому, пугающему песку. Вдох. Выдох. Дыши ровно, на панихидах не истерят. Кажется, что ему уже легче. Кровавый вдох. Сиплый выдох. На панихидах так себя не ведут. Кажется, что его отпустило. Кажется, что не так больно. Что красный на время стерся, освобождая тело от жестоких оков. Клэй облегченно и изможденно улыбается, прижимая дрожащие ладони ко лбу. И кажется, что он справился. Кажется, что все не так плохо. Что все будет хорошо. Просто нужно верить и жить дальше. Верить и жить дальше, пока не добьёшься своей цели. Слезы медленно катятся из глаз, обжигая щеки, стекая по подбородку. Щекочут шею, капают на футболку, и он больше не может их сдерживать. Легкие разрубили на ровные кровоточащие куски, чтобы удобнее было вытаскивать один за одним. Горло сдавили, что ничего, кроме хрипов, не получается из себя выдавить. На панихидах не плачут. Рваные вздохи медленно выплевывает изрешеченная грудная клетка, когда Клэй позволяет себе первый, жалкий всхлип. Первый, режущий всю гордость насквозь. Нет. На них, как раз-таки, надрываются. Терпеть больше не получается. Слезы катятся, слезы стекают, слезы смешиваются с венозными рыданиями, пока Клэй сжимается в ничтожный, маленький комочек, медленно сползая по стене на пол. Обхватывая тело руками, пытаясь заткнуть себе рот руками. Пытаясь заставить свое сердце замолчать, пытаясь заставить зеленый изнутри заткнуться. — Я не хочу тебя любить, — скулит Дрим, руками засовывая зеленые всхлипы обратно, надавливая на язык, залезая пальцами в глотку, царапая почти до крови. Сейчас стошнит, — Я Не хОчУ ТеБЯ ЛюБиТЬ, Джордж. Почему, если внутри пустота, то ее заполняет ненависть? Может быть, ей просто нравятся пустые пространства? Клэй игнорировал его всего ничего чуть больше месяца. Клэй игнорировал свои эмоции, запихивая их в трахею почти насильно, соединяя с пищеводом, прочной леской из нержавеющей стали. На всякий случай. Как он должен выбраться из ямы, в которую он сам же себя загнал. Как отпустить боль в желудке, как выблевать ее на пушистый ковер, как перестать проверять соцсети, и… Как же затушить мяту в своем сердце, если это так, так больно? Притяжение — это особенность зеленого. Это особенность любви — тебя тянет, и ты не можешь от этого спрятаться. Привязан тягучими лианами, которые сильнее и сильнее душат. Сильнее и сильнее сжимают своеобразный ошейник на твоей шее, стоит попытаться вырваться. Что, если Джордж протягивает ему руку взаимности, которую он не знает, как взять. И поэтому Клэй ломает ему пальцы своим молчанием? Что, если он ужасно ошибается? Что, если? — Отпусти меня, — пальцы во рту душат. Много раз делал он отчаянные усилия сосредоточиться и снова отложить телефон, забыв гребаный номер, но тело не слушалось. Клэй искал что-то похожее везде, но встречал только в своем сердце, и образ этот скрашивал его страшное, чудовищное одиночество. Взращенная, отчаянно-венозная надежда, что он сможет разобраться. Сможет двигаться дальше, душой оставаясь на той же точке. Сердцем находясь в другом городе, на другом конце океана, утопая в другом человеке. Задыхаясь от чувств, сглатывая их с каждым приемом пищи. — Сними с меня ошейник, — на тело накатывает чудовищная, ужаснейшая паника. — О͝тп̸у̷̧̕ст̨̨и͝͞. Его любовь — мятная. Горьковато-сладкая, с насыщенным острым запахом и леденящим послевкусием. Его любовь — отвратительно-коричневая, неприятного грязного оттенка. Его любовь — смесь зеленого восхищения и страха, скрещенного с красной, с отчаянной грустью. С венозным отчаянием, в котором должно дохнуть все живое. «Жду важный звонок». А моего звонка… Ты дождешься? Его чувства — самое живучее, с чем он сталкивался, потому что... На самом деле, он совсем не хочет их убивать. Он не хочет собственноручно давить на кадык, заставляя проглатывать выползающих гусениц. Он не хочет зависеть от сообщений, которые поступают ему на телефон. Ему нужно поставить себе окончательную цель, потому что он не справляется. Потому что он должен по-настоящему, насовсем, сильно- Убить бабочек, и все слова, что он так хотел сказать. Иначе… Они загрызут его заживо, хороня в кроваво-красной боли, стекающей по губам.