Реквием по мечте

Пустота. На что она похожа? С чем ее можно сравнить? С какой эмоцией? С каким чувством? С каким цветом? Что это такое — хваленая, пустая, бесцветная пустота? Отсутствие всего, жестокое отсутствие. Что-то пепельное. Что-то серое. Что-то жесткое на ощупь, безвкусное на рецепторах. Невидимое для глаз, но такое же болезненное для души. Когда хочется, безумно хочется хоть что-нибудь для себя почувствовать. Осознать, понять, смять в руках и вложить в отчаянное сердце. А на руках пусто. Жестоко, отвратительно пусто. Болезненно, мутно, серо, гадко. Пустота бывает разной. Несет за собой какие-то остаточные, какие-то предыдущие ощущения. Счастье, радость, восхищение, грусть, боль, ненависть — они оставляют след. Разъедающий, уничтожающий след, который проедает вокруг себя пустоту. Гниющую от счастья, гниющую от боли, гниющую от восхищения, умирающую от мятной любви. Сердце стучит. Сердце бьется, и ему впервые кажется, что он совсем ничего сейчас не чувствует. Ничего, кроме такой болезненной пустоты. Кроме такой желанной, такой благоговейной пустоты. Кроме собственного пульса на запястье. Кроме тиканья часов в коридоре, пока глаза медленно очерчивают темный силуэт знакомых предметов. Кроме пальцев, сжавшихся вокруг телефона. Кроме пульса. Кроме пульса. Кроме пульса. Кроме пульса. На запястье. Наверное, он все еще что-то чувствует, но лишь вокруг. Лишь вне телесной оболочки, пока ее разрывает на части гнилостная пустота. Эмоции, которых стало слишком много. Что-то, что он еще не до конца понимает. Что-то, что ему так больно понимать. — Он сломал мне все кости, — шепчет Дрим, прижимаясь к холодной стене. — Он сломал все, что у меня было, — и это правда. Это жестокая, такая же гнилостная правда, как и его болезненная пустота. Как вынужденные, вымоленные слезы на его щеках, вызванные лишь как переизбыток. Как передоз, только без наркотиков. Только от невысказанных эмоций, которые прорезали дыру в его ребрах. Которые резали, которые жрали, которые боялись и выли, а Дрим молчал. Дрим молчал, пока не пролилось. Пока не пролилось багровым отчаянием. Пока паника не захлестнула, а руки не задрожали с почти постыдным тремором. С немужественными, сиплыми вздохами на искусанных губах. С просьбой, за которую ему даже не стыдно. Он больше не может стыдиться. Он больше не хочет чего-либо стыдиться. Он не хочет, чтобы ему было за это все стыдно. Дрим не может, а руки дрожат. Руки дрожат, и вся его комната разъедается пустотой под глазами. Пустотой за глазами, тиканьем часов в коридоре и шуршанием кошки под кроватью. Собственным пульсом на запястье и жестоким, жестоким, жестоким, жестоким осознанием: устал. По-настоящему устал. По-настоящему. Теперь все совсем по-настоящему. Это всегда было по-настоящему. Это всегда было, но ударило только сейчас. Только сейчас оно решило его добить. Это его «настоящее». Это его «по-настоящему». Этот его пульс по запястью. Эти его слезы, которые жгут кожу. Этот пульс. Пульс. По запястью. Внутри. Внутри, где ничего как будто бы уже и нет. Хотя минуту назад так резво болело. Так разлагалось, так переливалось, так вырывалось, так почти жгло и проедало. А теперь там пусто. И это по-настоящему.

---

Он не сразу пришел в себя. Он вообще как будто бы и не приходил вовсе. Просто встал, просто поплелся в ванную и для приличия умылся. Сполоснул лицо, даже не глядя на пустое отражение своей телесной оболочки. На что-то, что ничего не выражает. На пустоту, которая льется из глаз. На слезы, которые больше не текут, но он их слышит. Он слышит, как они отдаленно воют. Как они жалуются, как они расстраиваются, как они кричат и молят о пощаде. Он слышит, но он их больше не чувствует. Он их больше не хочет чувствовать. И это по-настоящему. Спать не хотелось. Вообще ничего не хотелось, но в комнате что-то завибрировало. Где-то на гранях между ночным шумом. Где-то на границе между тиканьем часов. На ужасе ранних минут и пульса по запястью. Что-то зазвонило, что-то затрезвонило. Но ничего не дернулось. Ничего по-настоящему в нем не дернулось. Пальцы медленно, тянуще медленно застыли на холодном кране. На железной, отрезвляющей материи. На жесткости, от которой не больно. Только холодно. По-настоящему холодно. На пальцах. На пальцах, вены которых идут по запястьям. По предплечьям, до локтя. От локтя до плеча, от плеча до шеи. От шеи до груди, в сердце. В пульс, где теперь тоже по-настоящему пусто. В мысли, от которых даже уже и не холодно. Только пусто. Только гнилостно пусто. Только часы тикают, телефон звонит, кровь течет по сосудам, кровь течет по венам, кровь дышит, а Дрим так же сипло выдыхает. Сипло выплевывает тягостную боль этой ночи. Чтение по губам. Бред, словно по-настоящему. Переживания, словно по-настоящему. Любовь, словно… Она всегда была только по-настоящему. С самого начала, только она была по-настоящему. Вне шуток. Вне приколов, вне лживых улыбок и чужих догадок в Твиттере. Она была, она есть, и она, наверное, будет. Просто это теперь… По-настоящему пусто. Следует вернуться. Следует сделать два шага назад, к белой двери и потянуть на себя. Три шага по коридору мимо тиканья часов, мимо «люльки» Патчес, мимо поворота на кухню. Мимо своего реквиема по мечте в отражении зеркала. Мимо эмоций, которых больше не существует, но они все еще отражаются. Словно они тоже «по-настоящему». Ноги не держат. Слабо, несмело наступают на дешевый ковролин и чувствуют каждый миллиметр неприятной синтетики. Проминают, унижают, стебут Дрима за слабости и неуверенность. За пустоту, которая сжирает энергию. За медлительность, нерешительность и пустой страх. Пустой, потому что за ним ничего не стоит. Пустой, потому что бояться нечего. Пустой, потому что на экране не его контакт. Не его номер, не заученные цифры, и внутри по-прежнему ничего не дергается. — Алло? — собственный голос звучит глухо. По-настоящему глухо, будто бы по горлу хорошенько хлестнули и выгнали всю звонкость. Выгнали гласные, оставив сухие согласные, а после утопив и их в холодном и мокром «ничего». Чтобы превратить связки в очередную пустоту его тела. Чтобы буквы струились пульсом по запястьям, пока он подбирает слова. Пока он ищет причину повесить трубку, хотя уже ее поднял. — Это я, — как-то обреченно здоровается Ник. — Не хочешь поговорить? Дрим не хочет. Наверное, по-настоящему не хочет разговаривать сейчас. Этим глухим, этим таким пустым голосом, который ничего не может сказать, но говорит так много. Так плохо, так жалко и так опустошенно. Так красноречиво, что достаточно простого «алло», чтобы Ник понял. Чтобы Ник прочитал его по губам, по сухой интонации и срыву на конце. По пустоте, которая сжирает матрицу экрана. — Не знаю, — честно отвечает Дрим и для чего-то усмехается, — не совсем. — Тебе это нужно, — аккуратно замечает Ник. — Давай поговорим? По-настоящему, — добавляет. И очень правильно добавляет. Очень верно добавляет, потому что… Им давно пора было поговорить. Поговорить именно по-настоящему. Снова поговорить по-настоящему. Расставить все точки над «и», хотя Дрим знает. Дрим знает, что единственный правильный диалог — это с Джорджем. Просто осознать это… «По-нАсТоящЕмУ» — это до пустоты трудно. Это настолько трудно, что дрожат коленки. Это настолько страшно, что его пустота почти что дергается. Это настолько сложно, что кажется невозможным. Кажется таким ненужным и неправильным. Кажется, что он не готов к такому важному звонку. — Что ты хочешь мне рассказать? — спокойно спрашивает Дрим, медленно облокачиваясь на невысокий подоконник. Спиной к прохладному, пластиковому стеклопакету. Спиной к ночи, спиной к ветру, спиной к пыльной улице и рефлексии. Спиной к прошлым переживаниям и лицом к потухшему монитору. Ник коротко хмыкает. Коротко хмыкает, пока в этом смешке отчетливо слышится неприкрытая печаль. Усталость, сонливость, сожаление и что-то еще. Что-то, что не разобрать за тиканьем часов и пульсом на запястье. Что-то, что он больше не чувствует. Что-то, что он пережил и больше так не может. Что-то такое хриплое на губах и сиплое в горле: — Ничего нового, наверное. — Тогда… — Дрим закрывает глаза, — Просто скажи. Пустой разговор. С пустыми, мутными фразами. С пустыми, отчужденными чувствами в груди. С пустотой в голове, когда совсем-совсем нечего сказать. Когда чувствуешь огромную пропасть между собой настоящим и собой прошлым. Когда видишь огромную разницу, которая различается лишь временем. Получасом. Пульсом на запястье. Тиканьем часов, воды в ванной и глухим голосом. Воем, который выжрал его полностью: «Я не хочу тебя любить» — Просто скажи, — шепчет. Пустота хочет заплакать от безысходности. Пустота хочет закричать от своей беспомощности. Пустота хочет в себе хоть что-нибудь иметь сейчас, но ей не дано даже этого. Дриму очень хочется притвориться, что он в порядке. Дриму хочется показать, что он может хотя бы сделать вид, что не пуст сейчас. Дриму очень хочется, чтобы Ник не молчал. Чтобы он заполнил пустые паузы, пустоту внутри и дикое желание закрыться в своем «ничего». — У меня к тебе только один вопрос, — начинает друг, — всего один… — и он запинается. Он замирает, он подбирает слова, — Клэй. — Я слушаю тебя, — звучит очень сухо. На большее он не способен сейчас. По-настоящему не способен. — С кем ты воюешь? — резко спрашивает Ник. И нет смысла переспрашивать. Потому что и так понятно. Потому что нет глупых мыслей, способных заполнить усталую голову. — Не с Джорджем ведь. — А со своими чувствами. Со своими бабочками. С круговоротом эмоций в животе, которые перебили друг друга. Которые жестоко пережрали, перегрызли глотки и сожрали остатки. Которые оторвали крылья бабочкам. Которые болели. Которые чувствовали так много, что переливалось через край багровым ужасом. Оранжевым, постыдным чувством. Настолько сильным, что разъело все остальное. Настолько тяжелым, что опустились дрожащие руки. — Ты ведь знаешь… Чем выше ты взбираешься, тем больнее тебе падать. Тем сложнее подниматься, идти в больницу и бинтовать свои раны. В какой-то момент за тебя это делают другие люди, потому что ты больше не можешь стоять на ногах. И единственно-верное решение, Клэй: постараться эту помощь принять. Не пытаться сбежать, сваливая всю ответственность на больную голову, а отдаться тем, чьи мозги в холодном, почти грубом «адеквате». — Иначе ты просто-напросто сдохнешь. И в прямом, и в переносном. Не доползешь до вершины, замерев возле колючего подножия. Так и не добравшись до заветного, заслуженного триумфа, которого ты по-настоящему заслуживаешь. — И Джордж? — И Джордж заслуживает свой триумф. Вы оба. Каждый человек рано или поздно находит свое стремление и хочет дотронуться до сладкой виктории , даже двигаясь по чуть-чуть, преодолевая километры одним шагом. У каждого свой путь. У меня, у тебя, у Джорджа — так вышло, что нас столкнуло. Так вышло, что ты захотел изменить маршрут, прибившись к самостоятельному путнику. И он готов тебе помочь, указать верное направление — спокойно, дружелюбно, вежливо. Так вышло, что все получилось по-настоящему. Что все получилось настолько по-настоящему. Настолько. Настолько. Настолько. Ничего не чувствует. Настолько настоящее, что разрезало брюхо. — Но, Клэй. Он не станет уходить со своей дороги, просто потому что ты сбился со своей. Это глупо. И замолкает. И сказать ему больше нечего. И сказать его пустоте нечего, потому что там дико пусто. — Пусто тебе? — вновь спрашивает Ник, словно что-то знает. Словно он прочитал каждую его мысль. Словно разобрался, словно… Дрим молчит. Опять молчит и не может подобрать глухих слов. Найти такие же пустые мысли, которые бы так хорошо описали его состояние. Его пустоту, которая осталась после чего-то страшного. Его опустошение, которое так живо чувствуется. Которое… В котором заснули все его бабочки. Каждая. И ничего не шевелится. Ничего не дергается так… — По-настоящему, — признается он. — Мне по-настоящему пусто сейчас, — пульс на запястьях. Пульс на запястьях, пока губы дрожат. Пока что-то далекое, что-то такое незнакомое пролезает к нему на ладони. Жмется всем телом, маленьким таким комочком и пытается успокоить. Что-то такое невесомое, что-то такое простое, чистое и будто бы совсем ничего не весит. Высокое. Далекое раньше, но слишком близкое сейчас. Желанное и пугающее одновременно. Приятное, незнакомое облегчение. Забрался на вершину горы. Сквозь тяготы, сквозь непогоду и сильнейшую боль. Конечно, это другая вершина. Конечно, он срывался. Не один раз, пока ветер хлестал по щекам. Пока пальцы дрожали, а ноги висели над пропастью. Пока губы шептали молитвы и хотелось верить в лучшее. Пока его решимость медленно, чертовски медленно разбивалась об отвесные скалы. Стонала, выла, кровоточила и ревела навзрыд с каждым новым переломом. Ломал кости. Ломал кости своей решимости, ломал кости своей мечте, а по ночам читал молитвы. Пел панихиду своей цели, совершая так много ошибок. А сейчас он здесь. На другой вершине. На той, что чуть ниже. На той, где можно отдохнуть и впервые осознать произошедшее. Продумать каждый свой шаг и передохнуть. Продолжить путешествие или остаться здесь. Остаться здесь или начать спуск. Начать спуск или не начинать ничего. Он ведь может остаться здесь навсегда. Замереть в этом пустом, высоком состоянии. Почувствовать забытую легкость. Почувствовать, что он хоть чего-то достиг. Что он почти сорвался, что он сорвался, но в последний момент что-то подняло его наверх. Что-то отняло эмоции и привнесло хладнокровие. Что-то его убило. Что-то убило его бабочек, и они больше никогда не полетят. Они больше не взлетят. Это по-настоящему. Все это было по-настоящему. Было, есть и будет. Эта высота— она по-настоящему. Дрим может выйти с ней из комнаты. Дрим может с ней жить. С ней… С ней правда проще. С ней правда легче. С ней он на вершине. Не на той, конечно. На другой. Немного разбитый, но на вершине. — Тебе плохо? — спрашивает Ник. Дрим хмыкает. Дрим хмыкает так же спокойно. Так же глухо, так же пусто, так же безэмоционально и слишком по-настоящему. Слишком честно все выходит, потому что в пустоте нет места лжи. В ней помещается либо ничего, либо что-то до боли настоящее: — Мне легче, — просто отвечает он. — Правда? — Да. Да, правда, — тоже глухо. — Я ощутил «высоту по-настоящему». — Что это значит? — так же глухо спрашивает Ник. — Все еще боюсь упасть. Просто это больше не больно.