Реквием по мечте

Чтобы стать лучше, нужно пройти через боль. Чтобы стать хуже, нужно пройти через боль. Чтобы сдвинуться с мертвой точки — нужно заболеть. Нужно прочувствовать на себе болезненность ситуации и сделать выбор. Сделать роковой, важный шаг: что предпочитаешь? Предпочтение. Предпочтение. Что он выберет? Что он предпочитает? Что он предпочтет? Ничего не делать — тоже выход. Никто не запрещает стоять на месте и никак не двигаться. Стагнация. Стагнация, отсутствие развития, отсутствие предпочтения, отсутствиеотсутствиеотсутствие. Пустота. Можно ли винить себя за трусость? За беспечность, за страхи, за эмоции и нервяк, сжирающий по самую душу? Может ли он винить себя за предпочтение? А за его отсутствие? За трусливое желание стоять на месте и держаться за дверной косяк? А за косяк обыкновенный? Вывернуло наизнанку и свернуло обратно. Паника забралась вовнутрь, уселась где-то в поджелудочной и мотает пятками туда-сюда. Ударяет редкими приступами беспричинного волнения. Какой-то остаточный эффект от его переваренного прошлого. Перегрызенного прошлого. Многострадального прошлого, породившего бессильную пустоту. Бессильный выбор ничего не делать, не двигаться дальше и стагнировать на месте. Болеть. Болеть. Болеть — он заболел. Он заболел, но бездействие лечит. Бездействие лечит, потому что ничего не чувствовать — тоже выбор. Не факт, что верный. Не факт, что он в состоянии выбирать. Ему легче, но можно ли считать это победой? Чем-то, что поможет сделать шаг вперед? Настоящий выбор, который лучше бессильного бездействия? Что-то, что круче высоты, которую он так боится? Что-то, что ярче желтого страха, который ему так сложно разглядеть под своими ногтями. Выскрести оттуда, забыв о существовании. Заменить на такую же пустоту, которая граничит с остатками чего-то из его прошлого. Какой-то мерзкий инкубационный период тупой болезни. Тупой боли, которая иногда прорезается, но ничего не дергает. Просто существует. Боль просто существует, толкает на необдуманные вещи, необдуманные поступки. Дрим просто существует, и это существование болит. Дни сменяются вязко, заставляют утопать в рутине почти с головой. Диалоги одинаковы, ситуация стабильна, пустота деспотична, жизнь — сволочь. Голова идет кругом, вечная карусель несменяемой мелодии давит на виски. Вечные мысли, от которых он почти отделался. Вечная скорбь, которую он так слабо чувствует. Больные мысли. Больные мысли, которые заполонили его голову. Больные чувства, которые еще совсем недавно раскалывали тело пополам. Которые отделяли одну половину от другой, жестоко выбрасывая внутренности на асфальт. Рациональностью под ноги. Он пережил слишком много, чтобы это ничего не оставляло. Чтобы это испарялось, никак не чувствовалось и гнило где-то на подкорке его памяти. Где-то в его прошлом, которое не вызывает больше ничего. Он пережил так много, что в какой-то момент это выплеснулось почти истошно. Он пережил так много, что это выплеснулось истошно. До крика. До душераздирающего, раздирающего, вымученного крика. Иногда ему кажется, что слюни, пропитанные болью, все еще стекают по его губам. Ему много чего кажется. Он много чего пережил. У него был выбор. У него всегда был выбор, и он всегда выбирал. Стоял на месте, двигался дальше, снова замирал на одной точке и рвался вперёд слишком отчаянно. Часто спотыкался. Не мог найти то, что ему на самом деле интересно. Что ему на самом деле важно. Когда находил, не удавалось поддержать. И собственное рвение, и собственное счастье. У него был выбор. Его не могло не быть. У него были минуты, часы, дни, месяцы, и он всегда выбирал каждый из них. Выбирал надежду, выбирал эмоции, выбирал веру и выбирал любовь. Выбирал так много всего, что телесная оболочка с этим уже не справлялась. Выбирал притворяться, лгать, шутить, язвить, обижаться и болеть. Болеть, потому что было больно. Раз было больно — значит, он это выбрал. Спровоцировал что-то, что повлекло за собой такой исход. Спровоцировал что-то, что он не выбирал. Парадокс. Будь у него возможность выбрать, полюбил бы он еще раз? Полюбил бы так еще раз? Полюбил бы его? Может быть, сбросил свое внимание на какую-нибудь симпатичную девочку? На бывшую девушку, которая так часто вбрасывает про него фейк ньювс? Будь у него возможность все переиграть, сделал бы он это? Вернул месяцы, вернул свое счастье и легкое спокойствие. Пустоту, от которой не больно. Пустоту, в которой хоть что-то есть. Пустоту, которая живет и радуется. Пустоту, которая расстраивается и злится. Пустоту, которая низко. И это тоже по-настоящему. Будь у него возможность, вернулся бы он в свободное прошлое, где ничего не чувствует, но чувствует так много? Неужели, он по этому всему скучает? Неужели, он по этому всему сожалеет? Неужели вот так — лучше? Хладнокровно, пусто, жестко и по-настоящему? На высоте, которую он так боится? Среди безразличной зелени, к которой он ничего не испытывает? Среди лиц, среди дней, которые он тоже выбрал? Которые он выбирает каждый день и затыкает себя по-настоящему. И убеждает, убеждает, убеждает, что так ему лучше. Что это — парадоксальная нирвана. Ты пуст, и тебе хорошо. Он пуст, и ему хорошо. Он пуст, он так чертовски пуст, в нем ничего не осталось, он достиг высоты по-настоящему, он чего-то достиг, он чЕго-то, он- Ему легче. Ему проще. Ему правильнее. Ему правда лучше. Ему легче, ему проще, ему правильнее думать, что ему правда лучше. Но это не так. Кажется, что в сравнении с наполненностью, в сравнении с кишащими эмоциями, в сравнении с болью и отчаяньем, в сравнении с дикой паникой и надеждой — его пустота, словно сущий рай. Тихая, высокая безмятежность. Высокая, потому что была так недоступна. Высокая, потому что величественна. Высокая, потому что он ее так боится. Искристая, олицетворяет чужое восхищение. Желтое восхищение, которое ему не понять. Желтое, каменное восхищение, от которого сердце в пятки. Кажется, что эта высота опускает его все ниже и ниже в пучину собственных страхов. В пучину тех мыслей, что были так недоступны, пока рядом жили эмоции. Пока они определяли его отношение, его настроение, его улыбку и злобу дня. Которые делали выбор за него, которые брали на себя экспрессивную ответственность за каждый шаг: он совсем не думал. Отпускал рациональность, которую сейчас пришлось взять за руку. Которая жестока, которая жестче эмоций, которая так резво откусывает его человечность и помещает в глубокий самоанализ, за которым больше ничего не стоит. Который создан, созван, призван лишь для галочки. Который больше ничего не вызывает и от которого ничего больше не дергается, потому что дергаться там нечему. Потому что бабочки мертвы. Потому что гусеницы вылезли. Потому что он растоптал их жалкие трупики. Бабочки мертвы — и ничего не дергается. Бабочки мертвы. Бабочки мертвы, и их кровь будет зудеть под его ногтями. Она будет шипеть у него в горле. Она будет плакать, она будет выть, она будет кричать. Молить о раскаянии, которое он не в состоянии почувствовать. Молить об осознании, которого он не в состоянии достичь и понять. Пытаться донести мысль, что убийство никогда не решает. Никогда не решает проблемы, не решает ситуации, не мирит людей и не работает лучше, чем простой разговор. Чем честность, на которую он не совсем способен. К которой он не приучен, и которая так явственно обжигает язык. Честность болезненна. Честность — она по-настоящему. Честность намного выше, намного ниже и намного недоступнее, нежели любые его высоты. Ему не больно. Ему больше не больно. Ему больше не больно, но Дрим не может быть рад. Он не может быть рад облегчению, пока внутри холодящая пустота. Пока внутри ничего нет. Нет ничего человеческого, что помогает чувствовать себя живым. Что помогает чувствовать, помогает жить дальше, ставит подножки и шепчет не останавливаться. Что-то, что иногда делает за него выбор, определяет предпочтение, поет и ликует, плачет и мычит, трясется и дрожит, наполняет и кидает в крайности. Что-то, что настолько живое, что отними его — он слишком пуст. Ему не больно, но он пуст. И это намного хуже.

---

Он пуст, но внутри иногда просыпаются отголоски чего-то почти до боли знакомого. Родные призраки эмоций, которые он не вынес чувствовать. Не вынес жить с ними дальше, нагло предал собственную человечность. Отказался от бремени, которое должен нести. И это был его выбор. Но было ли это его предпочтением? Было ли это его истинным желанием? Отказаться вот так? С дрожащими руками? С истомой на губах? С дорожками слез на щеках, как высшая степень отступления? Как поражение, как одно из многих поражение, коррозионное поражение, дезинсекция не помогла, серная кислота не помогла, абстракция образов и абстрагирование как действие — тщетно. Он так не любит проигрывать, но еще больше он не любит проигрывать самому себе. Но это тоже его выбор. Хотя и не его предпочтение. Это было не его решение. Последний, парадоксальный скачок умирающей души — настолько больно, что захотелось антибиотиков. Рецептурных препаратов, обезболивающее, уколы в пораженный участок и кислота. Больше. Больше, пока не отключится рассудок. Пока последняя человечность не сменится машинальностью и отточенностью его складных, его безболезненных действий на каждый день. Больные мысли — только их он не может контролировать. Воспоминания, которые все еще живы и пытаются ранить. Пытаются надавить на знакомые точки, неработающие рычаги, которые он вырвал с корнем. Они пытаются, они ревут от досады, они прокручивают жесткую правду каждый день, чтобы он больше никогда не забыл. Никогда не смог отказаться от своего прошлого, от которого так старательно сбегал. Которое причинило так много боли, что отказала мыслительная активность. — То есть, смотри, например: ты любишь персики. Но ты любишь персики не потому, что сам так решил, а потому что все твое окружение такое, потому-то все вокруг их едят, ими восторгаются, и ты не можешь быть другим. Ты тоже ешь персики, ты ими тоже восторгаешься, хотя после них почему-то чешется шея. Краснеет, покрывается странными пятнами, но ты продолжаешь и продолжаешь, — снова пауза, — потому что в твоем мире не знают, что на персики бывает аллергия. Ладно. — Не знаю, они стремные, да еще и летают. Представь, если бы пауки летали? — Я бы умер, — серьезно отвечает Джордж, и Клэй усмехается. — Правда. Хорошо. — Да? — мягкий голос цепляется за стенки его сердца; крюк-кошка, который забросили на скалу — крепко-крепко, не выдернешь. Впился острой и загнутой частью в коренную породу, должен выдерживать вес человека. Клэю снова, опять кажется, что Джордж заползает к нему в душу, царапая острыми ботинками по аорте, отрывая легочные вены; дыхание сковывает; ржавчина продолжает жечь горло. Вода, вылитая на него ранее, связывает его движения полностью; металл сталкивается с кислородом и влажностью, образуя рыжее окисление. Колкие иглы пронзают каждый нерв, Джордж переспрашивает: — Клэй? Хорошо. — Ты можешь мне довериться, Клэй. — Все ведь в порядке? Кажется, нет, не кажется. Клэй знает, что может. Но одновременно с этим понимает, что нет. Не способен. Физически, самостоятельно, взять мышку в руку и нажать на иконку звонка. Ему хорошо. — Тебе нужно перестать врать. Хотя бы себе. Это даже не больно. Это уже не больно, потому что болеть там нечему. Пусто, горько, трупно, разЛаГаЕтся: — Ты… Ты мой мальчик, — и губы сами шепчут ложь, упиваясь ее звучанием. Приближая что-то, чего никогда не будет. «Ты не мой мальчик» Как же ЕмУ ХоРоШо, ЧтО оН нЕ ЕгО МаЛьЧиК. А ошейник тянет к экрану, тянет к кривым буквам, тянет за океан, словно сильнейший магнит — хочется выть. Хочется кричать, почти до жалких слез — отпусти меня. И поэтому Дрим не отвечает. Просто закрывает вкладку, откидываясь на спинку кресла. Пытаясь сосредоточить мысли на чем-то другом. Отстраненном. Неживом. Вложиться в скрупулезный монтаж видеоролика, надеясь сжечь в экране монитора свои эмоции. Расплавить их, стереть в пыль, чтобы сдуть одним взмахом ладони. Пока что-то целенаправленно душит. Целенаправленно херачит молотом по пустоте, по иллюзии жеоды, скребя металлом по ребрам — чуть-чуть, и сломаются. Чуть-чуть, и Клэй закричит. КаК Же еМу ХоРошО. — Ты говоришь, что мне нужно отпустить. Быть проще. — Только вот каждый раз, когда пускаешь кого-то в свое сердце, после него остается стул, — что-то щекочет в горле. — Как я должен отпустить человека, если все внутри завалено мебелью, которой он пользовался, книгами, которые он читал, фильмами, которые он смотрел? Вещами, ради которых он жил и вещами, которые ему нравились совсем чуть-чуть. — У меня внутри, в моей голове, есть отдельная полочка, специально выделенная для того, чтобы помнить, чем он занимался. А ты, — щЕкОчЕт, — ты говоришь — отпусти. — Зачем… Зачем это там, только без него? — А зачем ты тащишь всякий хлам в свою душу? — тихо вставляет Ник, прокашливаясь. Ему очень хорошо. — Клэй… — шатен придвигается ближе к микрофону, — Клэ-эй, — тянет гласную, улыбаясь. — Я твой мальчик, Клэй? Слабость. Гнетущая, паразитирующая — его пустоту тянет, его ведет к мягкому голосу в наушниках. К веселым шуткам, к пыли в глазах, к пыли в горле, рыбе на зубах и песке на языке — хочется хоть что-то чувствовать. Все в конец ломается, рушится, потому что в голове проясняется новая, пока не окисленная, не испорченная истина: «Ты не мой мальчик». «Ты никогда им не был» «И никогда им не станешь» «Никогда» — Потому что это костолом, — приходит ответ. Кос-то-лом. — Оно ломает тебя, пока ты не сможешь принимать эти удары и отражать их. Или пока не смиришься с болью от сломанных костей. Терпеть очень больно. Больнее, чем надежда. И больнее, чем ее отсутствие. Остро, колко, жестоко. Душит. ПоЧеМУ еГО ТаК ДуШиТ, коГдА Он ВсПоМИнАеТ? — Клэй???? Джордж. — Клэй. Как же я люблю тебя. Почему. Красный — яркая артериальная кровь. Насыщенная, живая и богатая на кислород. Особенно нравится бабочкам, потому что в ней можно жить. В ней можно захлебываться, опускаться на самое дно, не бояться задохнуться. Потому что даже там есть воздух. А отчаяние… Кровь венозная. Бордовая, темная, несет в себе лишь углекислый газ. Медленная, тягучая и какая-то тихая. Какая-то почти неживая, потому что все бабочки в ней подохли. Потому что, кроме их страданий, в ней ничего больше не осталось. Почему это так по-настоящему? Синий — не самый яркий. Лишь для Джорджа он занимает первую строчку своеобразного рейтинга, обходя мутные желтые и коричневые тона. Синий — не самый чистый. Смотришь на него, а там куча полутонов и скрытых намерений. Что-то такое загадочное и совершенно лишено легкой безмятежности. Синий — не его любимый. Он не завораживает его взгляд, он не притягивает душу; им не хочется владеть. Его не хочется купить, выбирая среди красок в магазине. Синий — это чужое влечение. Синий — чужое не его предпочтение. Почему это все еще по-настоящему? Столько кровавого дерьма спустя, Дрим дрожащими пальцами набирает выученный наизусть номер. Открывает нежное сообщение, лишь с намерением ответить. Импульсивное, сердечное, желтое, испуганное желание- Так странно, но оказывается, что чувства оставляют след. На ладонях, когда пытаешься стереть румянец с щек. На сердце, если обливаешься слезами. И на твоей жизни, потому что ее ломает. Он не знает, что хочет ему сказать. Ничего, наверное. Просто потребность. Просто желание, просто нытье изнутри. Набирает, находит цифры в своей голове и замирает над зеленой кнопкой вызова. Почему это всегда было так по-настоящему? «Ты должен отпустить ту боль, что сидит в тебе. Отпустить человека, выкинуть его, как ты говоришь, мебель на свалку, чтобы негде было жить.» «На это, как раз, и нужно время. А просто так, ничего не делая, даже время не может тебе помочь.» «В этом весь смысл, Клэй.» Бездействие не лечит. Чтобы его гусеницы больше никогда не превратились в бабочек. Чтобы его гусеницы больше никогда не превратились в бабочек. Чтобы зачатки надежды сдохли в венозном отчаянии, захлебываясь углекислым газом. Чтобы они сдохлиСдохлисдОхЛсДоХли и оставили его в покое. — Вылезайте, — хрипит он, выскребая надежду из-под ногтей. — ВылеЗаАЙтЕ. Почему это так по-настоящему? Хочется рассказать все до б̷е̛зумия. Хочется хрипеть все, что сидит в нем столько месяцев. Все то, что взращивает его страх и восхищение. Хочется… Хотя бы на мгновение успокоиться. Почувствовать себя легко и свободно, отбросив всю МоЛеКуЛяРнУю тяжесть, которая давит на него, со всей силы опуская на землю, лицом в грязь, зубами по желтому, пугающему песку. Вдох. Выдох. Дыши ровно, на панихидах не истерят. Кажется, что ему уже легче. Кровавый вдох. Сиплый выдох. На панихидах так себя не ведут. Почему все слишком по-настоящему? Этого больше не существует. Это в прошлом. Почему оно такое настоящее? Почему оно такое живое? Его чувства — самое живучее, с чем он сталкивался, потому что… На самом деле, он совсем не хочет их убивать. Он не хочет собственноручно давить на кадык, заставляя проглатывать выползающих гусениц. Он не хочет зависеть от сообщений, которые поступают ему на телефон. Ему нужно поставить себе окончательную цель, потому что он не справляется. Потому что он должен по-настоящему, насовсем, сильно- Убить бабочек, и все слова, что он так хотел сказать. Иначе… Они загрызут его заживо, хороня в кроваво-красной боли, стекающей по губам. ПоЧеМу. Пульс. По запястью. Внутри. Внутри, где ничего как будто бы уже и нет. Хотя минуту назад так резво болело. Так разлагалось, так переливалось, так вырывалось, так почти жгло и проедало. А теперь там пусто. И это по-настоящему. Почему это настолько по-настоящему? — Больше никогда мне не звони. — холодно. Это очень холодно. Клэй смотрит на телефон в своих руках. Протяженность вызова: 00:01:59. Пальцы сжимают холодное стекло экрана. Бывает, что прохлада обжигает. Руки краснеют, словно от действительно низких температур, кажется, еще немного — и он с дискомфортом отпрянет, отшвырнет дорогое устройство. Почему-то пальцы начинают дрожать. Может быть, в ничтожной попытке согреться. До боли впиваются в толстый, слегка поцарапанный от падения, экран, пока в голове строятся и разрушаются здания. Пока за стеной выключают музыку. Дрим уже несколько месяцев пытается понять, когда все изменилось. Когда все сдвинулось, механизм заел, сломался: что случилось? Когда он сам перестал отвечать на чужие сообщения? Когда Джордж стал делать так же? В какие-то моменты все останавливается. Двигатель у машины, генератор на заднем дворе его дома, кулеры в компьютере. Свет выключается, когда Дрим нажимает на выключатель. Звук пропадает, стоит дотронуться до нужной кнопки телефона. Дрим моргает. Раз, два, три — комната расплывается и складывается в четкие предметы вокруг. Казалось, что на воспоминания уйдет целая вечность. На осознание, на анализ и быстрое сердцебиение — прошлое доставляет беспокойство. Хотя, нет. Не прошлое, а его влияние на настоящее. Только это. Ничего более, наверное. Казалось, чтобы вспомнить всю историю, ему потребуется несколько часов. Каждый день, каждую минуту и изнывающее напряжение в груди. Несколько месяцев, которые сложились в одно четкое мгновение за темнотой его век. Одно четкое слово. Один четкий посыл. Осознание, стоящее ему стольких усилий. Осознание, которое не может вот так закончится. Осознание, за которое ему пришлось побороться. С кем ты воюешь? Сейчас он до скрежета сжимает холодное стекло, как будто бы это могло что-то исправить. В голове крутятся события прошлого, выстраивая багрово-кислую картину. Багрово-болезненный сценарий, созданный его собственными руками. Это не может вот так закончиться. Он много пережил. Он так много осознал за это время. Опыт, опыт, опыт — получил слишком много. Полезные, бесценные часы самокопания и бесчисленных диалогов с Ником. Мысли, которые сжирают, бьют, убивают и насилуют. Бабочки, обиды, скорбь и зелень на его губах. Чтение по ним же, кровь на руках и волнение. Жжет, режет, гниет. Коррозия. Отторжение. Между самой-самой «высотой по-настоящему». Что он предпочитает? Что ему больше нравится? Что он сильнее любит? Кого он любит? Пустота сжирает. Пустота сжирает в Новый год. Пустота сжирает: «А моего звонка ты дождешься? Дождись. Дождись. Дождись моего звонка». Дождись, когда я захочу хоть что-нибудь почувствовать. Он звонит ему каждый Новый год, пока музыка шумит за дверью. Он звонит, пока сердце стучит. Он звонит, пока мозг придумывает очередную шутку. Он звонит ему сейчас, и это по-настоящему. Хотя внутри так холодно. Хотя внутри прежнее волнение, словно бы он совсем не старался. Потому что не хотелось. Потому что было больно, было очень больно, но любить хотелось. Не хотелось, чтобы болело. Хотелось, чтобы любило. Гудки, гудки — он может не брать. Он может не отвечать, он может это закончить именно так, на кривой и фальшивой ноте. Джордж может и определит свое предпочтение. Джордж может, но отвечает глухим: — Алло? Дыхание ровно, осуждение слепо, эмоции сдохли и лишь умирающе стонут. Сердце стучит, осознание жрет и бултыхается словно утопающий в детском лягушатнике. — Зачем ты взял трубку? — неуверенно спрашивает Дрим, — Снова? Зачем снова? Почему это так по-настоящему? Неужели, это на самом деле? Неужели, он настоящий? Неужели, он- Джордж не отвечает. Тягостно молчит, пока Дрим в очередной раз через себя переступает. Делает шаг, делает второй. Прекрасно осознавая, почему это делает. — Зачем ты снова позвонил? — спрашивает Джордж, и его голос звучит почти жалко. Он почти дает ему что-то, с чем Дрим не может справиться. С чем он не умеет работать и с чем его не познакомило собственное осознание. Собственный опыт, обозначенный жестокой пометкой — «негативный». — Потому что я хотел… — Дрим запинается, — Потому что очень хотел с тобой поговорить. — О чем? Для чего? — между строк. О чем, для чего, почему, зачем, как — не имеет никакого значения. Не играет никакой роли, о чем они поговорят. Что они решат, к чему они в итоге придут и продержаться ли хоть одну минуту. Осознание — вот что важно. Его осознание. Его слишком позднее открытие, которое маячило каждый день. Которое он знал, но воспринимал как топор. Как нож, как дробитель, как пресс с тонным давлением на грудь. Как страшную, пугающую судьбу. — Я не знаю, — Дрим улыбается. Дрим улыбается, и он не совсем уверен, что это — что-то искреннее. Что это — по-настоящему. — Разве ты хочешь, чтобы все так закончилось? — спрашивает почти неслышно. Проглатывая буквы, проглатывая словосочетания и проглатывая что-то настоящее. — А ты? — парирует голос на том конце океана и звучит слишком обреченным. — Я не хочу, — пауза, — чтобы так. Никогда — так. А ты? — инверсия давит. Проглатывает волнение и давит. Давит на себя, давит на Джорджа, давит на них, давит на их прошлое и несуществующее будущее. — Как думаешь, что такое «мятный»? Как думаешь, что такое любовь? Что такое иррациональность в принятии решений, сумбур в голове и тахикардия? Как думаешь, что такое любовь вне физических аспектов? Химия? Выброс эндорфинов? Инстинкты? Потребность быть рядом, потребность- Выбор. Что ты выберешь? А что ты предпочитаешь? Чужое предпочтение. — Это вкус, — глухо отвечает Джордж. — А если цвет? — Дрим вновь улыбается. Губы разъезжаются в тонкую линию, раскрывая покорность, — А что, если это цвет? Что тогда? — экран теплеет. Но не от нагрева аккумулятора. Пальцы больше не такие холодные. — И цвет, — он соглашается не сразу, — Просто я его не вижу. Дрим улыбается почти отчаянно: символизм. Стекловата — на вид мягко. Желтая, белая, бледная — хочется смять. А сомкнешь ладони — и руки в стекле. И руки в стекле. Руки в стекле — ему не отмыться. Занозы в коже. Занозы в крови, кровь в занозах — больно. Ему больно. Теплым рукам больно, пока смыкаются вокруг собственной гильотины. Вокруг шанса, вокруг еще одной попытки, которую он себе дал. Еще одной возможности разобраться в том, что он сам предпочитает. Волнение сосредотачивается на треморе души, которую так жестоко загнал в неприятные рамки на «высоте по-настоящему». Волнение концентрируется и трансформируется в язвительность. Дерзость. Не в том плане, что как-то ярко, вульгарно, жестко, удивительно. Хотя и в нем тоже. Дерзость — она хватает за запястья. Она заламывает руки и тянет до земли, пока не опустишься на дрожащие колени. Дерзость — это приятно. Хамство, граничащее с невольным страхом — чистые инстинкты из-за непривычки. Чистая боль, которую кроме укола — уже никак не выразить. Осознание. Может быть любым. — Может быть, ты предпочитаешь его не замечать? — шутка, юмор, бред — он так много имеет в виду. Он так много имеет в виду, и раскрывает свое предпочтение. Раскрывает свои чувства, раскрывается полностью и кладет их на чашу правосудия. Фемида, рассуди, в чем он не прав. Джордж замирает. Вон там, за океаном, Дрим может чувствовать его оцепенение. Его непонимание, его раздражение и вопрос. Дрим может слышать его рваный вздох, прежде чем он вешает трубку. Джордж вешает трубку. Джордж выбирает повесить трубку. Джордж выбирает. А что он предпочитает? Дрим хмыкает: какая глупость. Физическая неспособность, дальтонизм, расстояние и пять тысяч километров. Общая глупость, несостоятельность, высота по-настоящему. Бабочки мертвы, их трупы возвышаются на его собственных костях. На его ребрах, которые ему выломало собственное бессилие. Пустота. Пустота — чем она питается? Нужно ли ей что-то? Может ли она болеть? Наверное, пустота болит, познав наполнение. Наверное, пустота скучает по чувствам. Наверное, они живые, когда как пустота — мертва. Наверное, это зависть. Наверное, это скорбь. Наверное, пустота тоже может- ОСозНаНиЕ. Он его любит. Все еще, всегда, раньше — это не важно. Последовательность — ложь, предрассудки — ошибка, общество — мразь. Можно продолжать прогрессию до бесконечности. Это пусто. Это до бесконечности пусто. Это больно, это тяжело, это красное, это желтое, это — мятное и синее. Это фиолетовое, розовое и не имеет значения, какого цвета. Какой оттенок полутон принимает при свете дня, ночи или ультрафиолета. Джордж этого не увидит. Джордж никогда этого всего не увидит, никогда этого ничего не почувствует. Джордж не сможет его понять. Джордж его не любит, и этот последний звонок в новом году должен поставить точку. И он ее ставит. Но не звонок. Конечно, это не звонок. Конечно, это не звонок. А Дрим. Даже не Дрим. Клэйтон. Не псевдоним, не пресловутая маска для общественности и микрофона. Не забавное прозвище, скрывающее за собой что-то такое настоящее и почти мечтательное. Не сопровождение на панихидах. Да, Джордж этого не увидит. Да, Джордж этого никогда, может быть, не поймет. Да, Джордж не узнает, как ему было больно. Как ему все еще больно, где-то на затворках пережитого прошлого. Где-то на границах собственного достоинства и холодного телефона в руках. Никогда не узнает. Но Джордж и не должен. Просто не обязан сталкиваться с его чувствами, с его скорбью и вытекшим сожалением. Джордж не должен этого видеть, этого понимать, этого чувствовать и знать. Очень хочется, чтобы он знал, конечно. Чтобы тоже чувствовал, чтобы понимал каждый день, чтобы видел, чтобы понял. Чтобы понял чувства, которые Дриму было некуда девать. Чтобы понял страх, который вылезал наружу. Чтобы увидел причину всех поступков, всего молчания, всего бреда и тупых шуток. Но Джордж не хочет. И Джордж не должен этого хотеть. Дрим его любит. И в животе не так пусто, и бабочки что-то там шуршат, и сердце как-то колотится — он его любит. И это больно. Это сладко, это кисло, это зелено или искрит страхом — не имеет значения. Не имеет значения, потому что Дрим готов поставить точку. После звонков, после года молчания, после необъяснимых высеров на интервью, да после чего угодно вообще. После чтения по губам и бессонных ночей. После обид, после разговоров с Ником и сильнейшего отрицания. Он его любит — да. Это больно — да. Он на него обижен — да. Он на него зол — да. — Я люблю тебя, — Клэй шепчет свою шутку в пустоту, мучаясь от того, как много он имеет в виду. Как МнОгО. И это абсолютно нормально. Без идеализации, геройства и чего-то там лживого. Его эмоции — они нормальны, и он готов их чувствовать. Свою боль, свое минутное отчаяние, свою злость и обиду. Свое счастье и волнение, свой трепет и свою любовь. Потому что эмоции — они в груди. Они в сердце, они на душе, они в голове — их не нужно глотать. Они не во рту. Их не нужно пережевывать — они не на зубах. Они не в животе, их не нужно переваривать. Ими нужно жить, пока есть. Позволять им болеть, зудеть, избивать, расстраивать, радовать, как бы ни было тяжело. Потому что иначе ты не сможешь с ними справиться. Ты не сможешь их отпустить, и посмотреть им вслед с пониманием. С чувством, что ты их ПеРежИл, а не выгнал. С чувством, что все правильно. С ОБлЕгчЕнИеМ, а не страхом: о боже, они вернутся. «О боже, они вернутся, и мне придется бороться с ними дальше. Мне придется насиловать себя каждый день, пока они не сожрут мое сердце. Пока они не убьют меня окончательно, заставив проиграть в этой бесконечной битве за кислород.» Он пойдет дальше. Он не будет звонить, он не будет плакать, он не будет выть и страдать. Дрим все это пережил. Дрим все это понял. Дрим познал свои эмоции. Дрим познал каждый цвет, окрашивающий его жизнь в разные состояния. Дрим знает, что такое любить, даже если это больно. Дрим знает, что отпустить — это не человека. Это не Джорджа, это не их вечера, это не его воспоминания, это ни прошлое, ни настоящее, это даже не будущее. Это его чувства, которые он сдерживает. Которые он избивает, которые он не отпускает и не дает им жизни. Дрим знает, что он его все еще любит. Дрим знает, что ему все еще хочется его любить. Просто это… Холодно. Это пусто. Это спокойно, и это чуть легче. Это не вот та самая блаженная легкость, но это — намного легче. Проще. Это — Реквием по его мечте. Заунывное, трагичное произведение за упокой. В музыке — за упокой людей. Их многострадальных душ, которые так важно проводить в последний путь. Которые так важно отпустить. В жизни — за упокой его чувств, которые он так старательно пытался похоронить на протяжении всех этих месяцев. Реквием по мечте — это больно. Это было больно, это было тяжело, но в этом вся суть. На панихидах надрываются. Льют слезы, слушая чистый хор. Проникаясь тягостными, нудными нотами, которые так ярко трогают по самое нутро. Но с панихид уходят. Домой, где никто не поет. Домой, где тихо, где может быть пусто. Где может кого-то не хватать. Где может быть все еще больно, пока не отпустишь. Пока не поймешь, что реквием завершен. Он допет, а ты все еще плачешь. Прошло так много времени… А тебе все еще больно. Это был… Его реквием по мечте. Его панихида на сотню дней. На сотню страниц в диалоге с Ником, на сброшенные звонки и часы стримов. Это были его чувства, и с ними ничего не сделаешь. Можно только принять и идти дальше. Идти дальше, позволяя себе вспоминать. Позволяя себе жить с этим воспоминанием, которое чуть-чуть ноет, но больше не жрет. Не режет, а спокойно живет внутри. Которое поет: «я люблю его» и кидает последнюю горсть на крышку их отношений. Которое заканчивает панихиду, начатую в честь них же. Которое улыбается и больше не плачет. Которое любит и будет любить дальше. Просто это больше… Не реквием о его чувствах. Не реквием о его мечте. Не реквием о его любви. Не реквием о его любви к своей несбыточной мечте. Это больше не реквием. Даже не стекловата. Что-то с чем-то, сквозь мертвых бабочек и вылезших гусениц. Сквозь запутанные фразы, самую-самую высоту по-настоящему. Новая, почти легкая глава его жизни, которую ему хочется прожить. Ему хочется, чтобы она жила. Чтобы и он жил вместе с ней. Чувствовал это дальше. Двигался дальше. Настолько по-настоящему, что это почти низко для его восприятия. Это все еще больно. Это легко, но и тяжело одновременно. Это — персиковая безмятежность и розовый стыд. Это — желтый страх и бордовое отчаяние. Это синий, это мятный, это зеленый и оранжевый. Это — все его эмоции. Ошибки, импульсивность, глупость и безумство. Паника, ужас, нервяк и тахикардия от нескончаемого волнения. Это была его стекловата. Это был его реквием, и даже не важно, в честь чего был исполнен. Важно, что он закончен. Важно, что он его дослушал. Джордж ставит косую черточку. Перечеркивает их связь, их шутки, их прошлое, их будущее и давит срывающимся «не звони мне больше». Чиркает, чиркает, чиркает, почти ощутимо заболевает тоже. Дриму все еще хочется так думать. Дриму все еще хочется видеть в этом какой-то намек на продолжение. Дриму хочется почувствовать на этом какую-то вылезающую из-под ребер надежду, какой-то знак не останавливаться- Остановись. Джордж выбирает бросить трубку. Дрим предпочитает поставить на этом точку.