Реквием по мечте

Есть вещи, которые он никогда не мог для себя понять. Есть вещи, с которыми ему было тяжело жить. Есть вещи, которые не позволяли ему идти дальше. Есть вещи, которые старательно его ломали. Есть вещи, к которым он не должен возвращаться. Есть моменты, которые так приятно вспоминать. Есть воспоминания, которые причиняют ему боль. Есть его прошлое, с которым он должен мириться, чтобы постараться вытерпеть настоящее. Есть вещи, моменты, воспоминания, прошлое. И они причиняют ему боль. Они причиняют ему радость. Они не вызывают ничего. Он их не помнит. Он вспоминает каждый день. Он старается забыть. Он избегает. Он закрывает глаза и хочет отречься. Он открывает глаза и пытается идти дальше. Потому что так правильно. Потому что так должно быть. Потому что просто, черт, он должен попытаться. Потому что, черт, просто, он так долго старался. Потому что, просто, черт, у него ничего не получается. Потому что, кажется, у него почти что-то получилось. Почти ПрЕоДОлЕл что-то, до чего так сложно было дойти. Математика. Простейшая. Простейшая. ПрОсТеЙшАя. Элементарная. Сложишь много цифр, получишь большое число. Смешаешь все цвета, получишь черный. Смешаешь все те эмоции, что так бурлили в нем всегда. Смешаешь все оттенки, все полутона. Все голубые, зеленые, красные, желтые, яркие. Спокойные и неприметные. Жестокие и приятные. Простейшая математика внутри него, что пошла против установленных правил, возведя все в совсем другое уравнение. В совершенно другой результат, что так сложно сопоставить со спокойным черным. Сумма всех его цветов должна давать черный. Это же логично. Это же правильно. Это его собственный, истинно-верный закон. Почему-то он больше не работает. Почему-то у него больше ничего внутри не работает. Почему-то вся его палитра отражает лишь едкий, яркий, противный, жгучий фиолетовый. Отвратительный. Жестокий. Неприятный. Прожигающий насквозь, фиолетовый. Наверное, это очень больно. Наверное, это буро-неприятная масса из его чувств. Кислотная, кислотно-яркая. Настолько болезненная, что он почти теряет над собой контроль. Контроль. Контроль. Фиолетовый вне его контроля. Фиолетовый ему неподвластен, как бы он ни пытался закрыть на душащую ненависть свои глаза. Это не значит, что большие числа нельзя сокращать. Это не значит, что от фиолетового нельзя отмыться. Не значит, не выходит, но что-то грубо сопротивляется внутри. Нельзя сократить глубину его ощущений, в которую был погружен с головой. В которой задыхался, от которой он задыхался, и которая так прожигает ему пальцы. От кончиков, фаланга за фалангой. Фаланга-кисть-предплечье-плечо. Позвоночник, его позвоночник скручивается, его спина скручивается, его тело сворачивается, складывается в маленький и несимметричный комок. И дрожит. Джордж дрожит, с силой сдерживаясь, чтобы не забросить собственный телефон в черноту ночного неба. Нового неба. Нового года, который он начал с того, что так давно нужно было закончить. Что так давно терзало его изнутри и сжирало все жизненные силы. Бежал от того, что испытывал. Бежал во всех смыслах, пытаясь найти ответы на свои вопросы, но через физическую активность. Через спорт, который так же скоро начал забывать. Мышцы выли. Усилие наливалось агонией его желания, его потребности, его вопрошающего действия: почему? Зачем? Как так вышло? Сейчас он стоит. Сейчас он нашел в себе силы, чтобы остановиться. Чтобы не срываться на бег, чтобы не срываться, чтобы, черт, НЕ СрЫватьСя, потому что он всегда на грани. Он всегда на одной и той же чертовой грани, стоит на беговой линии огромного стадиона, прежде чем что-то толкнет его к движению. Прозвучит свисток, выстрел из пистолета, звонок на его телефон, который заставит его сорваться на паническое действие. На еще одно усилие, обусловленное лишь обидой и страхом. Зачем же ты мне звонишь. Зачем же ты мне звонишь. Зачем же ты звонишь. Почему сейчас? Почему именно сейчас, когда он наконец-таки для себя окончательно все понял. Когда он решил остановиться, решил перестать убегать, решил перестать романтизировать, решил поставить для себя четкое «стоп» и нажать на чертов тормоз. Джордж решил отпустить свое чувство. Свои чувства. Свои цвета, которые почти смог различить на желто-голубых контрастах. Что такое мятный? Он не отвечает. Джордж не задает вопросов. Наверное, он никогда не погружался в глубину такого понятия как ненависть. Агрессия, что может пожирать настолько же сильно, насколько это делает любовь. Злость, что следует за любимым цветом. Цвет, который он не видит, который не может воспроизвести в собственной памяти, но так явственно чувствует. Отвращение, враждебность, неприязнь — а что первопричина? Что создало и взрастило в нем этот едкий, болезненный цвет? Страх. Страх вспыхивает мгновенно, страх работает на инстинктах. Страх существует по чистой инерции, по чистому желанию выжить и существовать. Когда первичные потребности в безопасности закрываются, страх вылезает из самых неожиданных дыр. Острыми когтями он царапает, он предупреждающе проводит по затылку, кокетливо останавливаясь на шее. И нажимает. И давит, чтобы на секунду перекрыло кислород, и Джордж испугался. Джордж почувствовал, что ему страшно. Сердце дрогнуло в груди, пальцы зацепились друг за друга в тугой замок, а пульс подскочил до тахикардии. До необъяснимой, дерганой точки в его мозгу, когда рациональность заплетается в своих же корнях. Боязнь смерти. Боязнь одиночества. Боязнь высоты. Клаустрофобия. Мегалофобия — страх может быть любым. Чем больше развивается человечество, тем сложнее становятся его страхи. Древние люди вряд ли боялись космического пространства, так как не знали, что это такое. Чем больше Джордж любит, тем сильнее он боится этой любви. Во всех смыслах. Страшится яркого, разрывающего чувства. Страшится, что оно его сожрет. Страшится, что прочувствует сильнее, чем когда-либо, а выбраться не сможет. Боится, что оно его покинет, одновременно с этим — бесконечно моля о пощаде. Любовь. Любовь вспыхивает мгновенно, любовь отчасти инстинктивна. Мягкими подушечками пальцев она проводит по лицу, останавливаясь на подбородке. Гладит, сжимает; сердце дергается. Давит, предлагая приоткрыть губы, нежно внушая теплые и сахарные мысли: ничего страшного, больно не будет. Пальцы скользят в рот. И это не больно. Поначалу, пока эйфория и сладость чужих скользких и приятных конечностей гладит язык. Пока аккуратно считает зубы, пока намекает на конфеты. А потом она бьет. Потом она лезет пальцами ему в самую глотку, грубо дергая за язык со всей силы, заставляя вспыхнуть такое же яркое, такое же едкое, такое же мгновенное чувство — страх. Страх, что сладость отложилась на зубах ноющим, болезненным и гнилостным кариесом. Страх, что зубы выпадут и ему нечем будет пережевывать свои чувства. Получится только глотать. Глотать свои переживания, глотать чужие пальцы, давиться сладким и бояться сепсиса. Страх, что он задохнется от таких любимых, когда-то нежных и сладких рук, которые сейчас его душат. Красный. Неприязненный, пугающий, отвратно-блевотный красный, что лезет к нему в горло, глухо царапая по стенкам рта. Пробегает мурашками по затылку, спускаясь к спине. Жесткий, отрезвляющий и острый красный, к которому так страшно прикасаться. Который был сладким послевкусием, но словно лезвием царапал язык. Красный, что ужасом застрял комком в глотке и на дрожащих руках. Красный, что инстинктивен и является механизмом защиты. От чего? От любви. От синего. От такого сладкого синего, что у Джорджа на секунду сводило от удовольствия зубы. Челюсть невольно падала, грубая слюна тянулась вдоль губ, открывая проход поглубже. Дальше, дальше, в глубь горла. По самый локоть, пока не доберется до сердца и не сожмет до непозволительно-пугающей дрожи. Болезненно-сладкая, болезненно пробирает до костей и почти сжигает инстинктивность. Почти отключает сознание, потому что рациональность давно развязалась. Потому что его страх, его банальная потребность в безопасности отключилась, когда кто-то нежно постучал пальцами по подбородку, обещая, что больно не будет. Но больно было. И больно станет, когда отключится эйфория. Когда пропадет сладость на рецепторах, а слюни больше не получится проглатывать. Когда рука выдернет его сердце с несуществующим корнем, а после себя ничего не оставит. Даже глумливого плевка. Грубое, жестокое ничего. Грубое, глухое, острое, яркое, отвратительно-неприязненное ничего, с еле-заметными следами голубой и наивной влюбленности. С озорными, юркими каплями страха. С болью, с бесцветной и безразличной болью, которая больше не чувствуется. Что-то внутри него сломали. Что-то сломали, и его пережеванные цвета начинают срастаться так, как умеют: криво, больно, жестко, неправильно. Голубая влюбленность смешивается с его острым страхом, образуя на стыке еле-заметный фиолетовый. Лишь маленький, ничтожный зачаток, который так сложно найти внутри всепоглощающей, бездонной пустоты внутри. А потом Джордж глотает свои синие слюни. И ломается окончательно.

---

Джордж чувствует себя сломанным. Джордж чувствует себя разбитым. Джордж чувствует себя пустым. Джордж чувствует, что все его эмоции смешали, размешали остатки красок в стакане с водой, оставив после себя мутное содержимое. Поковыряли кистью. Проткнули его насквозь, и у него не получается даже сжать кулаки. У него не получается сделать над собой усилие, чтобы встать со своей линии. У него не получается даже бежать от этого, у него не получается пожать этому руку, у него все поломалось и отказывается работать по собственным правилам. Ядрено-жестоким, но хотя бы справедливым. Никакой справедливости. Никакой справедливости. Эмоции не поддаются, эмоции ему больше не поддаются, не поддаются человеческим понятиям в виде справедливости. Дрим выломал внутри него что-то почти насквозь, а потом попытался заделать дыру одним-единственным звонком по самую душу. Звук рингтона царапал его насквозь. Ноты, словно пальцы, раздвигали его зубы, раздвигали его гортань, раздвигали стенки его сердца, а потом дергали со всей пронзительной силы звука. Голос. Его голос, его мягкий и чудовищно-виноватый голос, для которого у него внутри уже нет никакого места. Там лишь пустота, бесчувственная боль, голубой, красный, ядрено-фиолетовый. Нечитаемые, невидимые, непонятные чувства. Восхищение, оранжевая радость, розовый стыд — этого больше не существует. Джордж этого больше не может чувствовать, потому что это цвета, которые он не видит. И цвета, которые он, казалось бы, не понимал никогда. Словно его радостные, его чистые оранжевые эмоции из спортзала — они никогда не существовали. Желтое восхищение фейерверками — этого никогда не было. Розовое, не самое приятное смущение — ему все равно. Его переполняет лишь пустая, четкая, самая настоящая ненависть, и больше нет места ничему настоящему. — Как думаешь, что такое мятный? Как он может понять, что такое мятный? Как он может понять чувство, цвет, эмоцию, которую он никогда не видел? Никогда не понимал, никогда не чувствовал и никогда не хотел? — Это вкус. Проще ответить так. Проще заглушить свое негодование, свой страх, свою любовь — одной простой отмазкой. Это вкус, это просто вкус, и ему не придется пробовать мяту на вкус. Заглядывать в холодный зеленый, для которого у него внутри слишком пусто. И до которого ему совершенно фиолетово. — А если это цвет? Что тогда, Джордж? А что тогда? Что изменится в его жизни, впусти он к своему фиолетовому такой прохладный мятный? Такой чужой, такой невидимый для него цвет. Что-то вроде серого, к которому он ничего не чувствует, и который он совершенно не может различить на фоне других зеленых оттенков. — Цвет, который я не вижу. Мятный — это просто цвет, который Джордж не видит. Который Джордж никогда не смог бы разглядеть, как бы сильно он не пытался напрячь зрение. Это просто оттенок зеленого, для которого нет места в его жизни. — Может быть, ты предпочитаешь его не замечать? Разве он может сделать хоть что-то с оттенком, который не видел? Который чувствовался прохладой на его языке, но внутри — никогда. Внутрь эта примесь горечи и тонкого аромата никогда не попадала. Там был зеленый. Зеленый. Яркий. Печальный. Серый. Панический. Непонятный. Джордж не может его понять. Джордж знает, что зеленый есть. Джордж знает, что он существует, но может лишь почувствовать на собственной шкуре. А заметить… Заметить… Увидеть этот цвет. Увидеть это чувство. Увидеть эту эмоцию. Зеленый. Зеленый. Зеленый. Его любимый цвет. Его любимый цвет, а Джордж даже не может его увидеть. Джордж не может этого понять. Джордж смог бы понять печаль, которую чувствовал. Джордж смог бы понять этот цвет лишь на почве прежних, болезненно-грустных ассоциаций. Но увидеть… Заметить. Прочувствовать не ассоциативную печаль, а сам мятный? Мысль, которую затрагивает другой человек. С другими проблемами. Другими желаниями. Другими эмоциями. С «цветовосприятием», что никогда не было слепо. Джордж страдает дальтонизмом. Джордж страдает от синего. От любви. Джордж страдает дальтонизмом. Джордж страдает от фиолетового. От ненависти. И, к сожалению, он не может заметить между ними никакой разницы. Хотя иногда… Иногда. Иногда, пока он с замиранием сердца пытается отвести дрожащий взгляд от экрана телефона, ему очень этого хочется. Увидеть эту разницу. Увидеть эту красную примесь, что присосалась к любви в его груди. Увидеть этот едкий, напуганный страх и постараться успокоить пустую бурю в груди. Найти пугающую разницу между желтым и серым оранжевым. Разглядеть холодную разницу между зелёным и мятным, чтобы наконец ответить Дриму на его вопрос: — Что такое мятный, Джордж? Это ведь не просто цвет, который он не видит. Это ведь не просто вкус, освежающий уставшее дыхание. Это не просто хладная примесь пережеванных эмоций. Это чьи-то яркие, чьи-то такие же серо-зеленые, чьи-то очень яркие, непонятые чувства, которые у него не получилось разглядеть, потому что он страдает дальтонизмом. Потому что Джордж при всем желании, при всем, ПрИ вСеМ, при всем его изуродованном желании, не смог бы увидеть. Хотя иногда… Иногда, пока он с замиранием пустого и фиолетового сердца, пытается отвести дрожащий взгляд от экрана телефона, ему… Ему безумно хочется понять. Увидеть цвет, который никогда не видел. Найти в себе отголосок хоть чего-то, кроме собственной пустоты и всепоглощающей ненависти. Найти ответ на чужой вопрос, чтобы ответить и на свой тоже. Наверное, мятный — это очень счастливый цвет. Потому что Джордж не может его чувствовать. Не может его видеть и не способен его понять, пока внутри такая безысходная, такая отчаянная, такая напуганная и грубая ненависть, заставляющая нажать на сброс по-настоящему.