Недописанный текст той песни

      Ася успокаивалась, пока готовила ему поесть, потому что в руках оказались предметы, которые бесконечно можно было переставлять. Ковш, молоко, овсянка. Она сварит ему каши. Благо, в этом безнадежном месте, что должно было быть кухней, были хотя бы базовые продукты. Хотя на счет молока и были сомнения, но пахло вроде не пропавшим.       Из спальни снова послышался жуткий кашель, и Ася жалобно свела брови, не представляя, что испытывает человек, когда так жутко кашляет. Кажется, Глеб буквально на физическом уровне показывал ей последствия её побега. Она зажмурилась, борясь с этим чувством стыда, но в то же время проговаривая себе, что не могла по-другому в тот день.       Воздух в квартире постепенно наполнялся не только прожжённым запахом сигарет, но и завтраком, улицей и чем-то ещё. Сладковатым и приятным.       Глеб сощурился от дневного света, а затем осознал, что больше не может вот так лежать в старом болоте собственных слабостей, пока она рядом. Это одновременно и бесило, и дало силы подняться. В конце концов, он ведь сам её впустил?       Не чувствуя слабого тела, Глеб поплёлся в душ, не кинув и взгляда на Асю.       Она обернулась на его шаги и вдруг вспомнила, что так и не поменяла постель. А раз он даже отважился на душ, то нужно действовать. Убавив огонь, она ринулась в спальню, стягивая старое постельное. Может, ещё получится помыть пол, пока он не вернулся? Будет тяжело делать это под его взглядом. Он буквально пытал её им.       Найти бы, где тут швабра. Если она вообще есть.       Ася быстро расправилась с бельем, нашла новое и параллельно застилая стала заказывать швабру и ещё продуктов Глебу.       Когда с постелью было закончено, она вернулась на кухню, сняла кашу и аккуратно переложила в тарелку.       Сзади снова послышались мокрые шаги, и Ася инстинктивно обернулась. Глеб выгнул бровь, глядя на свою спальню.       — Собралась быть моей сиделкой? — выплюнул он, не чувствуя сил ни на что больше, кроме как отправиться обратно в постель. Она была такой свежей и чистой, что хотелось просто утонуть где-то среди подушек и одеяла и больше никогда не появляться.       — Нет, я… — Ася прочистила горло, нервно сжимая в пальцах тарелку с кашей. Она поставила её на тумбочку рядом с Глебом, куда когда-то он каждое утро приносил для неё чай.       Она не была уверена, что он слышал вчера её слова, но наверное это было и неважно. Хотя повторить их сейчас было бы подвигом.       — Я просто рядом, чтобы помочь, — закончила она.       — Я не просил об этом.       Глеб всё ещё пытался по-детски сделать ей больно раздраженным тоном и резкими фразами, просто потому что не мог иначе выразить свою боль от незажившей раны.       — Но ты и не выгоняешь меня, — осторожно парировала Ася, присаживаясь на край кровати и с надеждой взяла тарелку с кашей, протягивая Глебу.       Глеб молча смотрел на протянутую тарелку с кашей, мучая её целую вечность. Асина рука успела онеметь, но она не показывала этого, словно не должна была проиграть в поединке.       На секунду показалось, что он сейчас скажет что-то резкое — и Ася затаила дыхание, готовясь к очередному удару от него. Но рука всё-таки поднялась, вяло и неловко. Он забрал тарелку, даже не глядя на девушку. Наверное, это было даже больнее его злобных слов.       Ася неловко отвернулась, не зная, куда себя деть и стараясь не мешать.       Его молчание действительно было хорошим ходом. Она буквально сгорала изнутри от каждой капающей на мозг секундочки в этой атмосфере.       Глеб зазвенел ложкой в тарелке, и Ася наконец позволила себе дёрнуться в его сторону. С замиранием сердца, она следила, как он отправляет первую порцию в рот. По его реакции всё было понятно. Глеб ел скорее потому что так «надо», и это совсем не доставляло ему удовольствия.       — Если хочешь, я потом ещё что-нибудь приготовлю, — неуверенно прошептала Ася, боясь, что он снова просто проигнорирует её.       — Если это будет таким же как каша, то не стоит, — фыркнул Глеб, прекрасно понимая, что грубит ей как подросток, а она терпеливо глотает из-за чувства.. жалости? — Тебе что, жалость всю гордость задавила? Раньше ты хотя бы огрызалась.       — Я тут не из жалости, — уже тверже, чем раньше, произнесла Ася. Если он хотел от неё добиться грубости, то выходило.       — А что тогда? Нравится смотреть, как я мучительно дохну под твоим присмотром?       — Я знаю, что ты ненавидишь меня. И я это заслуживаю. Но…  — её голос дрогнул, но Ася упрямо заставила себя закончить. — Я никогда не желала твоих мучений на самом деле.       Она сжала пальцы в кулак, чтобы удержать себя от желания схватить его за руку, за одежду — за что угодно, лишь бы снова обрести опору.       Глеб скривился так, словно хотел ударить кулаком по стене, но сдержался.       — Я не ненавижу тебя, — прошипел он, стискивая зубы. — Блять, Ася, я всё ещё не могу тебя ненавидеть, как бы ни хотел.       Повисло молчание, в котором, кажется, было слышно только как барабанит сердце — её или его, а может оба.       — Сироп ещё… — захрипела Ася, не выдерживая. — Надо выпить ещё сироп. Я принесу.       Она резко вскочила с места, будто спасаясь бегством, и принялась рыться в пакете с лекарствами, дрожащими руками выискивая нужный флакон. Когда она вернулась в спальню, её взгляд словно прирос к полу. Даже не хотела знать, смотрит ли Глеб на неё.       — Ты спала? — недовольный голос Глеба резал слух, но одновременно с этим Ася вдруг поняла, что он разрешил ей посмотреть на него.       — Дремала, — почти беззвучно, боясь спугнуть его настрой, ответила Ася, поднимая глаза и протягивая ему сироп одновременно.       Взгляд Глеба автоматически наткнулся на шрамы, покрывающие её запястье. Господи, как же давно это было. Как давно она пыталась убить себя в ванной его брата. Он помнил свежие раны и измученные бинты, а сейчас на их месте остались только бледные полосы. Как раньше её запястье уже никогда не будет выглядеть: чисто и без шрамов. Но и боли тоже больше нет, остались только рубцы.       Израненная кожа не станет такой, какой была до порезов.       Глеб поднял взгляд на Асю, цепляясь за  холодный серый цвет её глаз.       Но на месте раны вырастет что-то новое.       — Ты изменилась, — криво улыбнувшись, он схватил её дурацкий сироп. — Едва заметно. Но я заметил.       Ася сглотнула, волнительно перебирая в голове предположения, что именно увидел Глеб.       — Ну, я смогла пойти на терапию. Групповую. Для жертв насилия, — заправив пряди волос за ухо, она опустила взгляд, но сразу же подняла обратно. — Две ложки сиропа, Глеб.       Парень закатил глаза, но последовал указаниям. Честно говоря, ему было уже всё равно, что там будет с его легкими. Но вид мыши, с которым она просила принимать лекарства, его забавлял.       — Значит, терапия идёт тебе на пользу.       — И всё же не думаю, что терапия работает так быстро, чтобы ты уже заметил результат.       — Значит дело в тебе. Тебе стало лучше. Забавно, что это произошло именно тогда, когда я всё-таки оставил твою жизнь в покое.       — Дело не в этом.       — А в чём? В Тёме?       Ася глубоко вздохнула, словно физически проглатывая его издёвку. Стальной взгляд зеленых глаз напротив и не думал давать поблажки, прожигая кожу насквозь.       — В том, что ты делал для меня все эти месяцы, — тяжело начала она, снова набирая в грудь воздуха. — Мне было очень плохо после того, как мы переспали. Но сам факт того, что мы переспали невероятен для меня. Я не могу представить себе человека, которому бы доверилась в этом плане. А тебе доверилась. И этот опыт в любом случае был бы очень болезненным. Но в конце концов… я очень благодарна тебе. Ты правда заставлял меня чувствовать себя в безопасности рядом с тобой.       Глеб смотрел на неё и чувствовал, как в груди больно трещит по швам  что-то, за что он всё это время цеплялся.       Месяц. Месяц он убеждал себя, что ей плевать. Что её уход — это самое лучшее доказательство, как мало он для неё значил. Что ей плевать на него так сильно, что она живёт припеваючи.       Он гнал любые воспоминания о ней. Старался ненавидеть, презирать, забывать. Любое другое чувство было смертельно опасным. Его рвало на части, а она улыбалась. Весь этот месяц. Он медленно умирал, а ей было без разницы.       Так он себе говорил каждый день. Каждый ёбаный день.       И вот теперь ему хватило лишь пары фраз, пары сломанных интонаций и её жалобного вида, чтобы поверить в совершенно иное, потому что, сука, он хотел, чтобы так и было. Хотел так сильно, что никакая злость уже не могла это остановить.       Чтобы её тоже рвало на куски, чтобы она не спала ночами и думала, бесконечно долго думала, зачем поступила с ним так.       Он хотел выцарапать из груди это противное чувство, которое шептало ему, что он доверчивый идиот, ведь по факту было уже всё равно на голос разума.       Ему нужно было, чтобы она призналась. А он — поверил.       — Ась…       — Нет, я серьёзно, ты можешь не верить и…       — Это очень плохо, что я хочу тебя сейчас? — перебил Глеб, хватая её за запястье и притягивая ближе. — Блять, я месяц думал, что ты с ним. Месяц видел тебя перед глазами. И невероятно хотел прикоснуться. И наорать тоже хотел. Поверить не могу, что ты пришла. Мне нужно было оказаться при смерти, чтобы это случилось, но ты пришла. И теперь я хочу тебя. Хочу так, чтобы ты… блять, чтобы просто ты была со мной тут рядом. Бесконечно долго.       Ася метнула взгляд к своему запястью, не веря тому, что он наконец прикоснулся к ней. Он так крепко держал, что на секунду она испугалась, что может запаниковать, но на деле она словно почувствовала наконец себя в нужном месте.       Не среди дурацкого пластикового мира, не с натянутой улыбкой и попытками забыть всё дерьмо в своей жизни, а прямо здесь, живой.       Она едва успела открыть рот, как Глеб притянул её ближе, заставляя упасть на его грудь.       — Скажи, что скучала. Скажи. Скажи, что я не один убивался по тебе, — прошипел он ей в шею, заставляя кожу мгновенно покрыться мурашками. Ася на мгновение — буквально инстинктивно — испугалась их контакта, но тут же утонула в нём, в невесомо ощущении его губ, еле касающихся её кожи.       Его тело не ощущалось враждебным или опасным. Это было странно, и Ася точно не могла знать, в терапии дело или нет, но эти прикосновения были пропитаны безопасностью. Может, она убедила себя в этом из чувства вины? А может запах Глеба так сильно вписался под кожу за те времена, что сейчас её телом наконец коснувшись его, чувствует себя хорошо?       — Я скучала. И мне правда было очень жаль, — пропищала Ася, упираясь ладонью в его тяжело вздымающуюся грудь.       — Тише, — перебил Глеб, чувствуя, как в груди что-то приятно оборвалось.  Её извинения не нужны. Только она и её желание. — Блять, мышь. Ну за что ж ты так со мной? Я все еще тебя не прощаю. Но пиздец как хочу тебя целовать до потери сознания. Ты лишила меня целого месяца с тобой, ты хоть понимаешь это?       Глеб смотрел на неё так, словно удерживал внутри себя целую бурю, с трудом не позволяя ей вырваться наружу.  А она все продолжала жалобно хлопать глазами, как мокрый котёнок.       Как же хитро, мышь. Обводить меня вокруг пальца в который раз… но мне так, блять, это нужно.       Он опустил лицо к её виску, почти не касаясь кожи, и прошептал:       — Ещё скажи, что хоть раз подумала обо мне.       Ася на секунду зажмурилась, ловя его дыхание на своей щеке, прежде чем произнести практически беззвучно, словно признается в чём-то постыдном:       — Каждый день.       Глеб рванулся вперёд так, будто окончательно сорвался с цепи, повалив Асю на спину. Их губы столкнулись, сначала неумело и сбивчиво — он целовал её жадно, как утопающий хватает воздух. Ася судорожно вцепилась пальцами в его футболку, не чувствуя больше ни лица, ни тела. Он словно всё забрал за одно мгновение.       Глеб оторвался на секунду, уткнулся лбом в её лоб, пытаясь отдышаться. Вся его буря наконец-то вырывалась наружу.       — Блять… — выдохнул он. — Если планируешь снова бежать, то лучше делай это прямо сейчас. Я серьёзно.       Ася безмолвно замотала головой, закусывая губу до сильной боли.       Под её пальцами бешено колотилось сердце Глеба, а каждый его вдох начинал сопровождаться хрипом. Она мягко надавила на его грудь, призывая улечься обратно.       — Тебе надо отдыхать, — прошептала она. — Прошу. Давай поспим. И я обещаю, что когда ты проснёшься, я всё ещё буду тут. Я больше не хочу бегать, даже если становится очень-очень страшно… Я просто так боялась, что… я не могла снова просто объявиться в твоей жизни, потому что без меня тебе должно было быть лучше, понимаешь? Но сейчас я никуда не уйду, обещаю. Только если ты не скажешь, что хочешь этого.       — Это серьёзные слова, мышь, — прохрипел Глеб, поддаваясь её попыткам уложить его.       — Я не обещаю, что это будет легко. Но по крайней мере, теперь я точно знаю, что готова бороться.       — Откуда ты это знаешь? — их голоса становились всё тише, а веки тяжелели. Ася устала от недосыпа и нервов, а Глеб от слабости в теле. Им обоим хотелось одного — провалиться в сон в объятиях друг друга, как раньше.       — Впервые за месяц я почувствовала себя дома, — коротко выдохнула Ася, закрывая глаза и слушая ритм его сердца. — И я не хочу терять это больше. Никогда.       Глеб чувствовал, как на месте его ран затягиваются шрамы. Как по крупицам отпускает то, что душило его бесконечное количество ночей. Вернуться к прежним ним — Глебу и Асе — не получится, да.       Но начать строить заново на руинах того, что осталось — они точно смогут.       И под этот крошечный клятвенный шёпот в собственных мыслях он наконец позволил себе заснуть.