Интроверт, путешествующий во времени и приоткрывающий недра души

— Сокджин, прошу тебя, вернись, — обречённо вздыхает Чонгук, уже на протяжении нескольких часов обводя подушечкой пальца ободок белоснежной фарфоровой кружки. Он разглядывает давно слившуюся с светло-бурым оттенком кофе взбитую пенку, которая некогда была высокой и белой. Капучино слишком ароматное и вкусное, что аж такая редкая блаженная улыбка на лице проскальзывает, чтобы пытаться удержаться от того, чтобы не пить его во время разговора с братом, наслаждаясь полюбившимся вкусом. Только прихваченные с собой деньги кончаются, а люди в привычной манере начинают раздражать, снующие туда-сюда прямо перед носом. — Ты снова всё пропустишь? — Я не могу уговорить его. Этот зазнавшийся индюк упёрся в расследование и игнорирует в этом вопросе, сколько бы я не докапывался. Подойду то с одной стороны, то с другой, а он всё одно и тоже повторяет, словно больше других слов не знает, — напыщенно говорит Джин, недовольно ворча в трубку. — А времени уже достаточно прошло, и он угрожать начинает, что если не успокоюсь, то оставит меня в этой стране одного, без всякого там Чонгука по скайпу. Я без тебя совсем на стены от скуки и одиночества полезу. Пообещай повеселиться и отправить мне сообщение, договорились? Желание праздновать отпадает окончательно. Сокджин в научных разъездах по Египту, и у него нет времени отмечать день рождение собственного брата, находящегося в другой стране, за несколько тысяч миль от пункта остановки расположенного. Расстраиваться поначалу не хотелось и держаться было легко, но сейчас это кажется настолько бесполезным и глупым, что желание начать кричать от досады посещает голову слишком часто. Парень сжимает покрашенные каштановые корни волос до побледнения рук и выступающих вен, подавляя желание грубо послать мельтешащего официанта возле соседнего столика. Чересчур мил и слишком много извиняется, будто натворил что-то такое, за что кара жестокой смертью назначается. Такое ощущение, словно сам не замечает, как добровольно превращается в мальчика на побегушках у начальства. — Договорились, хён, — сдержанно процедил Чонгук, снова возвращаясь взглядом на скрипнувший проём двери, на заходящую небольшую толпу людей в кафе. Они продолжают смеяться, плавно перетекая с одного обсуждения на другое, сразу же заказывают десерты, на которые Чон больше не хочет обращать внимания, вновь смотря на свои руки, будто не разглядывал их никогда в жизни. — Не перетрудись, а то мне не нужна приехавшая усталая бабушка. Отпрашивайся у начальника на отдых почаще. — Конечно, — без трудностей соглашается Сокджин, после, по чьему-то не слишком радостному тягучему зову вешая трубку. Парень раздражённо отбрасывает телефон на тёмный деревянный стол, покрытый блестящим слоем лака, и тяжело вздыхает. Братья Чон всегда были дружны. Сокджин посещал художественные выставки и исторические музеи с Чонгуком, много чего показывал и рассказывал что-то интересное о известных писателях. Они вместе изучали его научные исследования, привезённые из очередного древнего города, готовили блюда, схожие с уровнем высшей кухни и смотрели сериалы по вечерам. Брат почти не появляется дома, и Чонгук никогда не отчаивается, общается с ним по видеосвязи, чтобы в очередной раз налюбоваться родными чертами лица хотя бы так, за разделявшие их километры. Часто признаются в том, что скучают друг по другу, и Сокджин любит шутить, что время проверяет их на прочность. Чонгуку смеяться не хочется, но приходиться выдавливать этот неискренний смех наружу, потому что брат хочет его услышать. Чонгук не общительный. У него есть знакомые и друзья, но в разговорах привычнее вести мысленный диалог самим с собой, также придумывая ответы на них. Раньше это сильно ранило, но спустя годы он уже привык, да и не жалуется. На столе парень оставляет кружку с допитым до дна капучино и несколько чаевых, чтобы приподнять настроение официантам в такую непогоду, всё равно зная, что некоторые это воспримут не как «Дождь и слякоть — это не конец жизни, ты можешь улыбнуться и немного передохнуть от работы, прежде чем начать снова.», а как «Спасибо за кофе, сегодня я в хорошем расположении духа, поэтому можешь забрать их себе.» На самом деле это даже немного обидно с их стороны, но люди такие разнообразные — чтобы их понять, целая наука нужна, и зацикливаться на каждом мелочном поступке было бы слишком муторно для самого себя. Чонгук выходит из кафе, в котором успел согреться и подсохнуть, под сильный ливень, капающий с серого гремящего неба. Ветер разносит различные листовки по улице вместе с блеклыми цветами осенних листьев; тёплая толстовка покрывается крупными холодными каплями, моментально впитываясь, тёмные джинсы раздражают плотно облегающей тканью, а челка, спадающая со лба, постоянно откидывается ветром или подрагивающими заледеневшими пальцами. Люди с чёрными и прозрачными зонтами прячутся от непогоды, или вовсе сидят на лавочке в промокшей одежде, потому что абсолютно всё равно. Обычно в глазах этих людей отражается усталость от мира или равнодушное спокойствие, но в Чонгука это страх не внушает. Он не имеет право вторгаться в чужие жизни и опрашивать причины. Да и не хочет. Может, это и ложь вовсе, но он об этом никогда не узнает. Ему двадцать два года отроду, а в доме проживает пропадающий брат, важность которого слишком значима, одомашненный рыжий ласковый кот, когда-то подобранный с улицы, и трущийся о ноги при приходе, и пустая квартира, погружённая во мрак с плотно закрытыми шторами. Чонгук удушается этой пустотой, которая сравнима с бесконечной пропастью, часто бредит во сне и просыпается в холодном поту, чаще задыхаясь, вместо того чтобы улыбаться неизвестности. В следующий миг он пишет сообщение Джину о кошмарах и через минуту получает успокоение с дорогими для сердца словами вне зависимости от суток и времени. Чонгук прожил достаточно, чтобы отвязаться от брата, но не достаточно, чтобы сердце свыклось с одиночеством внутри. Он снимает мокрую прилипшую одежду, кидая в корзину с бельём, набирает горячую ванну с пушистой пеной, мечется между лавандовым и шоколадным маслом для кожи, которое имеет согревающий эффект, и действует как некое успокоение. С помощью горячей воды Чонгук создаёт ложный эффект теплоты в душе, когда там безумно холодно, когда ещё и тело огнём горит; дышать становится совсем нечем из-за душного пара. Жаль, конечно, что эффект этот временный, даже не позволяет создать достаточную мощь для забвения мыслей, только разрастается больше, но как-то всё равно становится. По крайней мере иногда это лучше, чем кутаться в одеяле с головой и прижиматься спиной к холодной стене. Музыка из включённых колонок доносится до ванной комнаты, и парень улыбается уголками губ, откидывая голову на бортик.

«Ты якорь мой, Останови же меня, задержи. Ты якорь мой, Ты не даёшь мне оторваться от земли. В яростных океанах, через волны которых Ни за что не прорваться, Ты якорь мой, Останови же меня, задержи, Явись и останови и задержи меня.» Skillet — Anchor

Чонгуку нужен кто-то, ради которого захочется жить и не натянуто улыбаться, но кроме Сокджина, отчасти заменяющее сосущее чувство в такие моменты, никого нет. А душе нужно полное чувство тепла и успокоения. Он что, многого требует? Ночью не получается заснуть из-за бессонницы, а утром нужно отправляется на работу бариста, чтобы заменить приятеля чисто из-за деловых отношений, и продолжать радовать фальшивыми улыбками и (не)вкусным кофе в соседнем кафе. Благо, эта работа вынуждает выйти из дома крайне редко. Но жизнь, видимо, не учитывает моральное состояние Чонгука последние полгода, ей неважно, улыбается ли он счастливо, или страдает депрессией и грустью. Она подкидывает ему сны счастливой жизни, которой никогда не было, и неожиданные сюрпризы, от которых глаза и руки дёргаются в судорогах. Отчётливо помнил и то, что засыпал тревожным сном на смятых простынях в глубочайшей тишине под звуки разбивающихся о крышу дождя капель, всегда действующие как наилучшие снотворное, которые он когда-либо находил.