II
25 марта 2021 г., 13:26
1950. Северокорейские войска захватывают город Сеул в Южной Корее. Большая часть южнокорейской армии утрачивает боеспособность.
— Шевелись! — приглушённые голоса полны грубости и злости, слышатся треск рвущейся одежды, толчки в спины, спешащий топот ног, крики, и надрывающий слух плачь.
Чонгук медленно приоткрывает свинцовые веки, но перед глазами мутная пелена загораживает полноценный обзор. Медленным прослеживающим взглядом улавливает промелькнувшую форму зелёно-коричневой расцветки, и серую землю, смешанную с металлическим запахом, на которой выступили красные подсохшие пятна от частой пролитой крови. Громкие выстрелы закладывают уши, и парень жмурится, слегка поднимаясь на сгибе локтя, чтобы разузнать обстановку.
— Торопись, если не хочешь получить пулю в лоб прямо сейчас, — вновь говорит незнакомый голос, мало чем отличающийся от предыдущего.
Чонгук в полнейшем замешательстве. В голове ничего не укладывается, никакой разумной мысли. Опустив взгляд вниз, туда, где сейчас лежит собственное немощное тело, обнаруживается лужа тёплой крови от недавнего убитого человека, которая уже наполовину впиталась в замаравшуюся белоснежную ночную рубашку и серые свободные штаны, не стесняющие движений. Конечности заледенели и дрожали от холода и шока, пока голова бесконтрольно валилась на бок от тяжести. Впереди зелёный куст с грубыми оборванными ветками, которые возможно когда-то произрастали красивейшими цветами, но сейчас неприятно и больно царапают кожу лица и живота, норовя заползти под рубашку и продолжить оставлять глубокие царапины на оголённой коже впалого живота и рёбер. Через просветы редкой листвы видны вооружённые люди с автоматами, кричащие мужчины и женщины, защищающих заплаканных детей собственным телом. Страх молнией проносится по организму, прежде чем Чонгук успевает заторможено среагировать и снова уткнуться носом в кровавую и грязную землю, слыша приближающиеся мужские голоса. Они подходят к застывшему Чону, в молчании разглядывая несколько секунд, а после, будто на пробу, пиная его в бок носком берца и тыча дулом ружья в голову. Один из мужчин равнодушно хмыкает.
— Живой? — озадаченно спрашивает другой, смотря на напарника. — Дышит вроде, — Чонгук намеренно задерживает дыхание, замирая и расслабляясь, подобно лежащим трупам напротив. Молится, лишь бы не услышали бешено колотящееся сердце и внезапно накопившуюся стекающую слюну с подбородка.
— Он весь в крови и не дышит, — фыркает другой, выуживая потасканную зажигалку из кармана и чиркая ей. Секундное промедление вздымающегося огня — и зажжённая сигарета в руках, прикуренная себе. — Кто тебя на службу принимал, Линхо, раз трупа от живого различить не можешь? — усмехается, снова с силой пиная парня в бок, избавляясь от гнева, разъедающего организм горячей патокой. Чон прилагает все силы, чтобы не сжаться от пронзившей рёбра и лёгкие боли, лишь едва слышно и судорожно выпускает немного воздуха, чтобы не задохнуться, потому что снова проваливается в темноту, пока лёгкие горят. — Оставь его.
В несколько пинков они способны выбить весь накопившийся воздух.
Мужчина разворачивается, бросив дотлевающую сигарету на землю. Линхо стоит ещё некоторое время, прищурившись, разглядывает спину «мёртвого» парня, а потом тушит сигарету о его рубашку, прожигая насквозь и с неким удовольствием слушая тихое шипение прожжённой ткани, наблюдая как она обугливается твёрдой коростой вокруг следа. Он уходит вслед за напарником, пока Чонгук с силой сжимает челюсти и игнорирует головные боли от криков, слыша удаляющиеся тяжёлые шаги.
Он некоторое время лежит неподвижно, стараясь не смотреть на убитых людей, сдерживает рвотный позыв от гнилого запаха и крови. Было бы очень странно, если бы труп встал на вполне рабочие ноги и понёсся куда глаза глядят. Чонгук медленно ползёт назад, постоянно оглядываясь по сторонам на наличие военных, и искренне пытается понять происходящее вокруг, всё ещё ссылаясь на сон, который решил отличиться от остальных наличием большей реалистичности и звуковых эффектов. Какого чёрта он вообще полон реальности и насыщенности? Ощущение опасности и липкого страха, скребущегося по стенкам пустого желудка, пугает. Включается режим выживания, неизвестно когда появившийся. Возможно именно в эту секунду.
Везде, куда ни глянь, здания. Они многоэтажные, полуразвалившиеся, а некоторым удалось уцелеть и быть пригодным для продолжения жизни. На некоторых была красивейшая роспись на всю площадь стены, привлекающая всеобщее внимание, а на некоторых были рисунки поменьше, но не менее красивые. Некоторые были безобразными — надписи, которые даже вдали, не то чтобы вблизи разобрать можно было. Некоторые шрифты граффити были потрясающими и яркими, что глаз не оторвать, но всё сплошняком покрыто толстым слоем пыли и крови, обезображивая творческие порывы юных деятелей. Чонгук выискивает более разрушенные здания, не чтобы окончательно умереть от случайно свалившихся на голову балок, а чтобы укрыться и не быть найденным. Заострённым взглядом заприметив одно из таких серых развалившихся зданий, парень передвигается ползком, задевая многочисленные трупы, от которых омерзительная тошнота подкатывает к горлу. По пути едва не проваливается в бессознательное состояние снова, пока получал неслабые пинки в рёбра, отчего стал реже дышать, потому что каждый вдох сопровождается искрами боли и чернотой перед глазами. Всего-то неудача, прошедшие военные заметили. На миг Чонгуку кажется, что он теряет сознание, но бомбы врезаются в уши остро заточённым ножом, резко и без предупреждения, потому что оно никому не нужно. Никто не станет предупреждать о том, под каким углом вонзят новую порцию боли, не спросят, выживешь ли ты, будет ли больно. Потому что знают, что будет больно, а дыхание собьётся к чертям.
Тогда он снова осматривается. В здании пусто, холодно, воняет кровью и горьким сигаретным дымом, от которого першить в горле начинает. Чонгук осторожно прислоняется к бетонной стене перед входом, где по-прежнему за разбитым окном слышатся крики и стрельба. Здесь, возможно, был склад или проводился ремонт, который все бросили, когда убегали в ужасе. Разбросанные пачки сигарет, засохшие банки, не только из-под краски и затвердевшие кисти, железная раскладная лестница, валявшиеся доски и ящики, картонные коробки, лужи воды, много пыли и мусора. С правой стороны видна лестница на второй этаж, только Чонгук не уверен, что там не будет разбитых окон.
Тем не менее, всё равно, придерживаясь руками за рёбра, привидением пробирается под лестницу, где в углах тонкая паутина и мелкие пауки, а сквозняк с улицы охлаждает тело до мурашек. Парень осторожно опирается спиной о стену, медленно оседает на пол и утыкается носом в свои дрожащие колени, промачивая штаны нахлынувшими слезами. Он сейчас больше всего желает проснуться. Оказаться в объятиях тёплого Сокджина, который скажет что нечего бояться, что это всего лишь сон. Он просто желает жить, а не быть избитым, неизвестно за что. В чём провинились люди, что сейчас получают пули в голову, кровь и переломанные конечности? Чонгук почти не дышит, но оно загнанное, как у трусливого кролика. Усиленно старается унять нарастающую дрожь и панику, попытаться закрыть глаза и проснуться после долгого сна, но с горла срывается тихий дрожащий стон, будто зовущий на помощь и кричащий о том, как больно, а в ушах стоящие крики и топот людей не дают забыться ни на малейшую секунду. Он и не понимает, насколько далеко они, реальны ли, или кажутся фантомными. Вот так закончатся дни, в тихом местечке за лестницей, которая в одну из бессонных ночей обрушится на него? В сопровождении пауков вроде как не страшно, но даже умирая от голода он и пальцем не прикоснётся к этому омерзительному существу. Днями и ночами Чонгук будет выжидать солдатов, которые придут однажды, спустят на него целую обойму пуль, и покинут помещение, как ни в чём не бывало, пока разлагающийся труп не сожрут насекомые. Парень по-максимуму сжимается в стену спиной, окаменевшей кожей начиная чувствовать рельеф стен и режущие мелкие камни, которые хочется расцарапать, лишь бы убрать. Не хочется, но придётся пережидать и терпеть.
— Эй, очнись, — доносится издалека, словно находишься в глубокой яме, замурованной под землёй, а возле правого уха чувствуется горячее дыхание после тихого шёпота. Чонгука, витающего где-то между границей сна и пробуждения, будто резко вытащили и приложили лбом о бетонную стену, поэтому он вскрикивает и инстинктивно зажимается, защищаясь руками, выставленными впереди. Испуганно распахнув глаза, парень видит взволнованного незнакомца с ярко-огненными рыжими волосами. Он грязный и пыльный, начиная от лица и заканчивая одеждой, одетый в слегка отличающуюся форму тех военных, но различить это довольно-таки трудно. Не обращая внимания на исходящий запах крови от тела, парень прижимает отдёрнутую руку к своей груди, и продолжает вглядываться в слезящиеся глаза Чонгука, пытаясь найти долю осознанности. — Ты ранен? Как тебя зовут?
— Кто ты? — хрипло спрашивает парень. Незнакомец вновь аккуратно опускает руку на плечо, и настойчиво сжимает, но не слишком, стараясь не повредить возможные раны. Но у Чонгука итак боль по всем участкам тела, как пуля распространяется, несмотря на то, что в месте сжимания раны не присутствуют. — Я Чонгук, но не думаю что это сможет помочь. Кажется, где-то в груди рёбра переломаны вдребезги, даже встать не смогу самостоятельно, — несмело отвечает, внезапно складываясь пополам в приступе кашля, и задерживая дыхание. — Но вот ты… — он кивком указывает на кровоточащую рану в руке, которая окрашивает чёрную кофту парня в более бардовый цвет.
— Нам нужно убираться отсюда подальше, в безопасное место, — торопливо произнёс незнакомец, выглядывая из-за лестницы и проверяя обстановку. Вроде чисто, слышатся какие-то посторонние звуки за стенами, что уже в обыденность принимаются. На рану он должного внимания не обратил, поэтому и на вопрос не ответил. — Я Ли Феликс. Мы сможем выбраться, если ты соберёшься и доверишься мне. В лесу есть лагерь, они помогут, — Феликс дожидается заторможенного кивка парня, и осторожно поднимает его за плечи, опираясь на стену. — Держись за меня и помалкивай. Извини если будет больно, ты должен перетерпеть. Нам нужно быть максимально быстрыми.
— Ты не те монстры, скажи же, пожалуйста, — всхлипывает Чонгук, также медленно оглядываясь, пока мир превращается в единую кашу. С каждым коротким, по мере возможности, быстрым шагом они с трудом продвигаются на второй этаж по лестнице, пока Феликс пыхтит, сжимая чужую руку в своей, перекинутой через плечо. — Феликс, я сам справлюсь, отпусти, — пытается выдернуть ослабевшую руку из хватки, но всё тщетно, Ли сжимает слишком крепко, не позволяя.
— Если бы я был бы монстром, то сдал бы тебя этим недоумкам, или, ещё хуже, убил был сам и самым жестоким образом. А я, поверь, умею делать это. Но сейчас я оказываю помощь, так что глупо верить в то, что я плохой, — хмуро отвечает Феликс, больше перетягивая вес тела парня на себя, и при очередной попытке вырвать руку не выдерживает, тихо шипя и хмуря брови. — У тебя рёбра в крошку, куда собрался? Не понимаю как ты выжил вообще. Ты не сможешь прожить так долго, у нас уже так не один человек умер, пока мы не спасли двух медиков. Поэтому нам нужно поторапливаться, пока рёбра не сломались полностью. Они потом превратятся в единое подобие перемолотых костей и тогда никакие медики не смогут помочь.
Чонгук тихо вздыхает, ступает на бетонный потрескавшийся пол, доходя с парнем до окна.
— Почему нам нельзя спуститься через главный вход, откуда я пришёл? — озадаченно спрашивает Чонгук, хмуря брови. Не «дошёл», а «доковылял» скорее. Чонгук неосознанно превратился в беспомощного человека на грани возможной смерти, какая милость.
— Там военных много, прибьют как муху или запихнут в ряды к остальным, — Феликс стоит позади, и, выглянув вниз на пробу, продолжает придерживать парня за талию. Головокружение часто одолевает в последнее время, поэтому и сегодняшний день не стал исключением. Уцепившись за край бетонной стены, Ли выглядывает вниз, и, сосредотачиваясь, из-за чего всё становится более размазанным, замечает одного молодого парня, также смотрящего наверх.
— Ликс, скорее, — грозно шепчет он, шикая и оглядываясь назад. — Спускай его. Они армию сюда тащат, надо выметаться!
— У него рёбра переломаны, Сынмин, что я могу поделать-то за такое короткое время? — обречённо отвечает Феликс, переводя хмурый взгляд на парня. — Чонгук, ты боишься высоты?
— Д-да, — дрожащим голосом ответил парень, глянув на серьёзное лицо. При таком выражении страшно заикнуться. — Я никогда не прыгал с этажей. Там должен быть другой выход. М-мы н-найдём его, и…
— Его нет! — шикает. — Мы должны прыгнуть, слышишь? Иначе все трое будут убиты, — Ли обхватывает ладонями плечи, сильнее сжимая их и пытаясь мысленно настроиться к отказу парня. Чонгуку не понять; сам Феликс множество раз с крыш спрыгивал, и не такой высоты, и с верхних этажей, и голова-то целая притом осталась, до сих пор мыслить здраво умеет. — Это быстро. Видишь? — он указывает вниз, спрашивая напускной лёгкой интонацией. — Там высокая трава. Сынмин поймает и ты упадёшь ему на грудь. У нас нет выбора, Чонгук. Здесь невысоко, уверяю.
— Я… не смогу, Феликс, не смогу, — Чонгук дрожащими руками обнимает себя, отрицательно мотая головой и отходя от края как можно дальше. Всё равно даже на перетёртые в крошку рёбра, он и инвалидом сможет выбраться из здания, хоть ползти будет, лишь бы не прыгать. Слишком высоко. — Я найду другой выход.
— Нельзя Чонгук, там всё обвалено, — рычит Феликс, хватая отдаляющегося Чона за руку. Жалобный полу-вскрик полу-писк прознает душу самую малость, и это препятствие в действительности становится не страшным. — Мы прыгнем вместе. Ты сможешь, доверься мне и останешься цел.
— Нет! — вскрикивает он, отпихивая от себя Ли, пытаясь выкарабкаться из хватки, и почти падая на бетон, но оказывается в стальном, с нажимом сжимающем кольце рук, прижимающих ближе к груди. — Цел? — усмехается Гук, продолжая бесполезно ёрзать. — Я уже сломан!
— Мы все сломаны, Чонгук-и, — тяжело вздыхает Феликс, обнимая брыкающегося парня, и отходя к окну.
Ким, ожидающий внизу, резко падает на траву, вытягиваясь в расплющенную струнку, издали замечая подъезжающего военного, что оглядывается по сторонам, выискивая чужаков или нарушителей порядка средь подчинённых людей. Ли прижимает к себе тело Чонгука крепче, и, утыкаясь ему в взмокшую шею прохладным носом, закрывает глаза. Кажется словно они вот-вот сейчас совершат подвиг, значимый и одновременно пустой, словно на месте стоишь несколько часов подряд, взвывая от того, как хочется пошевелиться и в месте с тем усиливая собственную жажду к победе над выдержкой остальных участников. Но они оба не стоят на месте. Феликс отталкивается от пола, падая со второго этажа спиной к траве и защищая пораненного парня. Три секунды, за которые можно почувствовать лишь то, как делаешь вдох полной грудью. Спину тут же пронзает острая боль, и парень откашливается, осторожно переворачивает Чонгука обратно на землю, а сам горбится, кашляя в изгиб пораненной руки.
— Ты как? — охрипшим голосом спрашивает он, повернув голову к парню. Руку тут же пронзает колючая боль, словно тысячи мелких иголок одновременно прошлись по ране, а из груди резко выбивают воздух. — Чёрт! — рана на руке разрастается ещё больше, пачкая траву кровью. Она идёт от сгиба локтя до запястья, но раньше была тонким порезом, а сейчас, спустя три часа стала похожа на глубинную яму. Перед глазами мутно, спина и грудь горят пламенем, а в голове утробный звон. Парень встаёт с земли, подходя на ослабевших ногах к недалеко стоящей машине, и, открыв железную дверь, забирается на переднее сиденье. Сынмин подошёл ближе, подталкивая Чонгука к машине.
— Вы сможете продержаться, осталось немного, — подбадривающим тоном высказывает друг, и когда парень усаживается, захлопывает дверцы. — Живее только, у нас мало времени.
Чонгук понятия не имел, почему эти двое спасают фактически незнакомого человека, почему они одеты в военную форму, а машина похожа на ту, что у тех жестоких людей, и почему у них мало времени. Возможно, чтобы они успели выбраться без ещё больших травм. Машина едет ускоренным темпом, проезжает военных, которые будто их не замечают, пока у Чона сердце сбивается с привычного ритма. Почему в них не стреляют, как в остальных? Вскоре они выезжают из арки, где тянется пустынная дорога с ржаным оранжевым полем и тёмно-серое небо с огромными тучами. Воздух пропитан выхлопными газами и, немного, свежестью. Мозг отказывается соображать, словно в его извилины вкололи снотворный препарат, ухудшающий работоспособность, а парень едва сдерживается, чтобы не упасть в черноту, постоянно заламывая себе пальцы, пока улавливает несколько фраз из разговора.
— Там совсем никого не осталось? — с сомнением спрашивает Сынмин, постоянно поглядывая на притихшего Чонгука, что балансирует на грани потери сознания, часто отключаясь и подскакивая, испуганно сжимая перепачканные штаны в кулаки и смотря вперёд. Мимолётно находит их взглядом, считает что в безопасности, облегчённо выдыхая, а потом снова прикрывает глаза, впадая в укачивающий сон, не в силах сопротивляться.
— Никого. В позапрошлый раз я нашёл маленькую девочку с её мамой, зажатых в углу старого, почти развалившегося сарая с мёртвыми коровами. В прошлый раз никого, только эти грымзы. А сегодня Чонгука, под лестницей в заброшенном здании, едва находившегося в сознании, — Феликс глубоко вздыхает, и, внимательно поглядывая на дорогу и выравнивая руль, отрывает кусок ткани с футболки, припрятанной в карман формы как раз-таки для таких случайных случаев, и протягивает руку, безмолвно прося помощи.
Ким осторожно обматывает кровоточащую руку, завязывая на легкий узел и пряча конец на обратной стороне повязки, которая моментально начала пропитываться кровью.
— Виен не удивится, ты всегда приходишь с ранами, — горько усмехается Сынмин, поглядывая на вырубившегося Чонгука через непонятно чем заляпанное зеркало. Усмешка сползает. — Пацан вырубился, сознание потерял.
— Чёрт! — не сдерживается и ругается парень, отклоняясь в изгиб шеи, гневно стуча сжатым кулаком по содравшейся обивке руля, и сильнее вдавливает ногу в педаль, прибавляя скорость машины. — Мне надо было явиться раньше, у нас было бы больше времени отвезти его.
Они стольких не смогли спасти. У стольких людей был шанс на счастливую жизнь, если бы смельчаки, которые обучались в максимально ужесточённых условиях, явились намного раньше. У всех в этом лагере слишком много крови на руках, много умерших близких и друзей, много горя и ненависти в глазах. Всем, кому удаётся спастись, больно. Эта боль преследует их всё время, и будет преследовать всю оставшуюся жизнь, проявляясь во снах и в забытых воспоминаниях. Они видят кошмары с армией нападавших на лагерь людей, а после, вновь набравшись былой смелости, идут в самое пекло, спасать оставшихся выживших, добывать такие необходимые им медикаменты, уцелевшую одежду, и остатки продуктов.
— Не вини себя, Феликс, слишком рано. Он дышит, и останется жив. Виен спасёт его, слышишь? — Сынмин с уверенностью кладёт руку на плечо, мнимо пытаясь передать это чувство, и заглядывая в глаза друга. Глаза, полные боли, и настолько глубокие, что утонуть больше не кажется грехом.
— Он долго не просыпался, — Ли вздыхает, поджимая губы. — Ему должно стать легче. Надеюсь они не добрались до наших.
— Они умеют защищаться, я уверен, всё будет в порядке.
Во время войны всё воспринимается намного восприимчивее, и каждая жизнь становится на счёт, мысленно отсчитывающийся в головах, как незаживающая долгое время рана для собственного сердца. Феликсу было бы всё равно, если бы не прирождённая доброта и отзывчивость. «Твоё геройство однажды может обернуться против тебя, сынок.» — вспоминается давняя фраза матери в один из светлых будних дней. Она никогда не желала ему зла, и эта фраза была предупреждением для будущей жизни. Вдруг послушает, вдруг свыкнется и примет. Мамы нет уже год, её убили в первые месяцы войны, а у Феликса каждый раз эти слова произносятся твёрдым мысленным голосом, когда он собирается на очередную вылазку по спасению оставшихся жизней.
Вскоре они подъезжают к зелёным елям и дубам, тянущимися дальше, в самую глубину, более зловещую и тёмную. Кажется словно вороны окружат их мглой и наведут проклятье, но даже если и так, жители не станут бояться. Это было бы так безрассудно и глупо, ведь они уже все давно прокляты, обречены на вечные страдания от войн, которые рассудительные люди не в силах прервать. Жалкие трусы, а от этого люди по лесам прячутся, образуя отдалённые лагеря в попытке приспособиться и дожить оставшиеся годы спокойно. Рождается новое поколение, а порох продолжает лететь… Феликс паркует машину в дали, где припаркованы остальные пять, исцарапанные и с обвалившейся краской. Чонгук так и не очнулся. Сынмин несёт его на руках сразу к врачу, бережно придерживая за талию и голову, поглядывая на дрожащие ресницы и мокрые дорожки слёз, по пути здороваясь с жителями. Чон видит собственную боль, Сынмин уверен, оттого и слезами горькими обливается.
Еда у них бедная: ягоды, жареные на костре грибы, рамён с города, животные, попадающиеся на пути. Все понимают, что долго им так не продержаться, поэтому питаются намного реже, чем в обыденное время, и заболевают чаще, на глазах превращаясь в болезненный и исхудавший скелет. Но никто не жалуется, потому что они равны, потому что каждый повидал мученья сильнейшей боли и лютого голода.
***
Кто бы мог подумать, что доступ к кислороду станет самым драгоценным человеческим желанием при его изъятии? Возможно не для всех; возможно кто-то извращённый любит удушье, когда трахея хрустит под пальцами, а на лице человека отражается истинный экстаз от того, что сильнее хочется этой боли от нехватки кислорода в лёгких. Хочется головной боли до подкашивающихся ног, а потом взвываешь, как вскоре не станет хватить полученного, потому что ко всему когда-то можно привыкнуть. Но дальше только всё будет граничить со смертью и более серьёзными симптомами, но разве не в этом заключается рискованность? Не в том, чтобы экспериментировать с чувствами и событиями, переворачивая всё с ног на голову, ещё и стоя за руководством? Стоя за руководством — да, истинное удовольствие. Но когда подчиняешься, не в силах что-то изменить и сам страдаешь от этого, то всё снова так или иначе связывается с болью. Боль существовала всегда. От неё не сбежишь, не скроешься в ночи, она — верный соратник, желающий появляться тогда, когда сама того захочет, вне зависимости от людских пожеланий. Жестоко? Возможно. Но по-другому никак. Чонгук боится дышать. Каждый вздох сопровождается болью и мельтешащими искрами пред глазами. Он будто несколько часов подряд пытался проломиться сквозь пугающую темноту, что обхватила тело вдоль и поперёк своими оковами и запрещала вырываться, но тогда всё было безрезультатно. А сейчас она отпустила резко, словно выпуская птенца на волю, но этот птенец ещё совсем молодой, не знающий норм поведения людей и обращения по отношению к самим животным. Словно птенец пытался взлететь, но, только ступивши на почву, потерялся в запутанных улочках. Тогда ему предстоит серьёзный выбор: пытаться разобраться или сделаться? В определённые периоды жизни птенец бы выбирал разные ходы решения. Но именно в этой ситуации он выберет первое и не потрудится показаться благосклонным в своим намерениях. Парень вырывается из темноты резко, испуганно распахивая глаза, так и не успев понять в какой промежуток времени отключился. Первое, что снизошло на больную голову, так то, что он должен валяться где-нибудь в распаханной земле, или на забытом поле с переломанными рёбрами, брошенный спасателями, которые с самого начала так усердно показывали то, что взаправду желают только добра. Или то, что его скормили стаду животных. Или, в конце-то концов, должен уже проснуться и вернуться домой, в родную обитель, но противный запах медикаментов и тихий плеск стекающих капель, подсоединённой к вытянутой руке капельницы, подтверждают опасения того, что он ещё не смог выбраться из продолжительного сна. Нужно потерпеть ещё немного, чтобы проснуться, правда? Главное чтобы этот сон не продлился целую бесконечность… Сдавленная хрипота вырывается из саднящего горла, когда Чонгук пытается встать. Дышать по-прежнему тяжело, словно он совсем недавно поднимал гору булыжников и уносил на дальние расстояния без минуты продыха. В палате пусто, но отчего-то хочется остаться здесь, ещё больше побеждает желание разузнать обстановку снаружи. За закрытой, изредка шевелящейся из-за ветра и случайных столкновений людей тканью слышатся суетливые голоса людей, сопровождающиеся звонкой певчей трелью. Вощаная ткань палатки янтарно-жёлтого цвета просвечивает солнечный свет, но не давая лучам проникнуть внутрь. Глаза не раздражаются от яркости, создавая подобие спокойной атмосферы. С правой стороны находится собственноручно построенный стеллаж из тёмного дерева с закрывающимися ящиками, доверху набитый эластичными бинтами, разных размеров шприцами и нужными лекарствами. По всей площади, в два ряда располагаются импровизированные кровати, состоящие из крепких деревянных палок по форме, и ткани, перевязанной верёвками, подобно той, на которой сейчас лежит Чонгук. Такое чувство, будто в горло засыпали песок, заставляя глотать. Он раздражал внутренние стенки, по инерции выхаркивая это обратно, наружу, но прилипшие плотные песчинки першили, оттого неконтролируемый кашель раздирал глотку. Язык прилипает к нёбу, противно суша и его, и дышать хрипотой приходится. В душе такая утомлённость, смешанная с усиливающейся тревогой из-за мельтешащих за палаткой людей. Наполовину обнажённый торс Чонгука перемотан поперёк талии, и закреплён сверху пару слоями бинтов, перемотанных через плечо, и хоть были не самыми чистыми, но люди же здоровые ходят, значит всё должно быть в порядке. Он хотя бы благодарен за то, что не оставили умирать в одиночестве на незнакомой местности. На бёдрах потрёпанные зелёные мешковатые штаны с несколькими карманами, а волосы смешали с грязью и пылью, растрепавшись по ткани. Не помешало бы помыться где-нибудь в озере. Внизу Чонгук успевает заметить резиновые тапочки, прежде чем ткань отодвинется в сторону, являя пришедшего друга, который чувствовал себя намного лучше и веселее, видать. — Чонгук-и, ты уже проснулся, — больше для подтверждения факта радостно произносит блондин, расслабленной походкой приближаясь. — Мы уже волноваться начали. Все друзья заглядывали к тебе, но ты лежал и едва дышал, даже практически губами проверяли, потому что они самые чувствительные к распознанию. — Я стал жертвой для поцелуев? — слегка приподнимая брови в удивлении спрашивает парень, отодвигаясь на самый край койки, чтобы друг смог присесть рядом. — Даже не думай об этом, я всех разогнал. Твои губы должны достаться кому-то особенному, но это уже тебе решать. — Сколько я спал? — хрипит Чонгук, забираясь немного выше и устаиваясь поудобнее, затылком оплачиваясь о койки. Взгляд непроизвольно метнулся вниз, замечая наложенные бинты, и, думается, рана наверняка зашита изнутри, только нужно время на восстановление, как и ему самому. Друг выглядит чистым и помотанным, что неудивительно в это время, поэтому лишнюю панику из-за маленького пореза разводить не стоит. Во время войны, как уже стало понятно. — Около двадцати часов, — Феликс зачёсывает светлую спадающую чёлку, присаживаясь на край кровати, скрещивая ноги друг с другом, согнутые в коленях. — Думаю это приемлемо для ослабевшего организма. Оказывается мы узнали о том, что тебе никогда не наносили серьёзные травы, а если бы и наносили, то они срослись очень незаметно. Виен отлично постаралась сделать из тебя прежнего. У неё образование хирурга, поэтому всё зашито аккуратно так, что при заживлении шрам побледнеет и не будет виден. «На мне этих шрамов столько, сколько не сосчитать. Поверх наносятся другие, постоянно смениваются, словно награды за отважность и смелость, обшитые сверкающим золотом. Глупо сравнивать это с наградами, но не только с этим приходится мириться. Шрамы едва успевают бледнеть. Может, и исполосованным на всю жизнь останусь, главное лишь бы живым.» — проносится в мыслях Ли предостерегающим шёпотом. — И где вы таких людей находите? — тихо вздыхает Чонгук, мнимо удивляясь. В глазах Феликса нескрытная боль, а лицо трогает лёгкая улыбка. — Нам повезло, — коротко объясняет он. — Больше медиков спасти не удалось. Тебе некоторое время не следует делать резких движений и физических нагрузок. У нас есть пихтовое масло, она сказала это поможет в заживлении. — Обойдусь постельным режимом ближайшие сутки, а потом побегу, как здоровый, — фыркает Чон. Но главный вопрос, до сих пор вертящийся в голове: куда пойду? — С твоим другом всё в порядке? — Да, он уже работает с остальными, косит мелкую траву для коз. Я подумал… Чонгук, — его взгляд стал вмиг серьёзным, пронизывающим, что у Чона по спине пробежался холод, а сердце забилось на несколько ударов быстрее. Вероятно, волнение. — Я понимаю, каково это — остаться один в этом мире. Моя семья умерла год назад, как только войска начали громить город. Не распускать сопли и держаться оказалось труднее, чем казалось раньше, но я оправился с огромной раной на сердце, которая кровоточит по сей день, — Феликс осторожно, будто боясь ранить ещё больше, медленно подносит руку выше, и легонько, словно едва заметным касанием притрагивается холодными кончиками пальцев к чонгуковой пылающей коже, тут же покрывающейся мурашками. — Я не брошу тебя, но и прошу, не отталкивай меня в трудные моменты. Сейчас время такое, понимаешь? Держаться друг за друга жизненно необходимо так же, как и дышать ещё не ядовитым воздухом. Без этого нам долго не продержаться. До какой степени Феликс разрушился? Что промелькнуло в его голосе? Забота, боль прошлого и настоящего, принятие? Волнение? Или… Он пытается подружиться? Кажется, что всё одновременно. Чонгук не знает, когда этот сон закончится, и насколько боль должна быть реальна, буквально до мерцающих звёзд в глазах и слабости в теле, и не знает, почему он так сильно хочет довериться Феликсу. — Я понимаю, — Чон смотрит потерянно, не зная куда нацелить взгляд, за что уцепиться: за тёплые карие грустные глаза, в которых мелькает призрачная надежда на доверие, за россыпью веснушек на бледном лице и болезненными синяками под глазами от нервов и потрескавшейся суетной жизни. Чонгук уверен, что упустил многое, но он не горит желанием вскрывать чужие не зажившие раны, поэтому приподнимает уголки губ в лёгкой улыбке. — Не хочу стать врагом для рисковавшего своей жизнью человека, поэтому надеюсь, что мы подружимся. — Если не станешь упрямиться противопоказаниям, то подружимся, — непринуждённо говорит Ли, махая рукой, мол, я уверен, что ты справишься. — У нас дружный лагерь, и все приспособились помогать друг другу. Ты же не против познакомиться с Бан Чаном? — Чон заинтересованно оглядывает парня, положительно кивая головой. — Он достойный лидер и замечательный друг. Ещё с Сынмином, он самый ранний жаворонок в лагере и почти не засыпает, чтобы разбудить меня для каждодневного похода на озеро, — он обиженно надувает щёки, но улыбается мило, выпустив смешок. — Это будто стало ритуалом для нас. Забавно получается. Он однажды столкнул меня в озеро прямо к рыбам, которые в ближайшее время там не появлялись. А позже нырнул сам, и брызгался, как маленький ребёнок, продолжавший свои шалости. А самое страшное знаешь что? — Что же? — заинтересованно спрашивает Чон, сверкнув задорным блеском в глазах. Его поражает то, что даже в сложное время они не забывают о маленьких развлечениях, не несущих масштабный и опасный характер. Они остаются людьми, и это остаётся действительно важным в этой ситуации. Но лишь в одной ситуации: когда тихо и спокойно, и все уверены, что они в безопасности. — Его лицо было такое беззаботное! — Феликс негромко вскрикнул, взмахнув руками. «Вот видишь, как он себя повёл? Я испугался, между прочим, а нам расслабляться нельзя, иначе подвергнем опасности не только себя, но и всех остальных.» — так и читается по его красноречивому взгляду, выражающему больше, чем произнесённые слова. Чонгук больше по глазам читает, нежели по губам. Так понятнее и намного честнее. Жаль только, что не всегда это удаётся и не все способны это понять. — И я даже не могу решить, что хуже: лицо Сынмина, или пришедший Хуан, видимо, понявший что мы пропали с рассветом, хоть это и обыденные вещи для наших людей. — Если вы нырнули полностью голые, — особенно выделяет последнее слово Чонгук, слегка посмеявшись. — то, думаю, Хуан. — Все парни голые купаются, особенно близкие, чего мы там не видели, — ворчливо бубнит Феликс, закатывая глаза, а после передёргивает плечами, смахивая осевшее неприятное наваждение. — Пойдём, я покажу важное место. Феликс встаёт, помогая подняться Чонгуку, и неспешно выходит из палатки, бережно придерживая парня за талию. Когда Чон ощущает крепкие руки, не дающие упасть, и запах лесных мускатных орехов Ли, он успокаивает бешено бьющийся пульс, понимая, что беспокоиться не о чем. Сухая выцветшая зелёная трава шелестит под ногами, пока Чонгук с интересом разглядывает местность, крутя головой и выглядывая из-за плеча придерживающего его Феликса. Он пытается вдохнуть свежий утренний, и оттого прохладный воздух, но тянущая боль позволяет вздохнуть лишь наполовину. Голубое безоблачное небо возвышается над головами лагеря, вместе с дымом и шумихой дня. Треугольные светло-коричневые палатки из толстой ткани разбиты по всему лесу, пока дети пробегают мимо них с воздушным змеем или деревянным паровозом, смеясь чему-то своему. Потухшие костры в некоторых местах, раскрытые две палатки с деревянными кухонными приборами, шумящие женщины и мужчины. Вдалеке тренируются люди, собравшись по двое или пятеро человек, борясь друг с другом на кулаках лишь в одних зелёных штанах, подобных военной одежде, тяжело дышащие и утирающие ручьём стекающие кровь и пот с лиц. Впереди — большое деревянное здание с округлой крышей, напоминающее зал совета, или служащее для защиты людей при нападении. Чонгук не уверен. На наружные стены облокачиваются ящики и мешки. Внутри, вероятно, хранится одежда и оружие со снарядом. Везде растут различные виды деревьев и кустов, несколько видов красивых цветов. Птицы пролетают, рассекая небесную гладь и напевая свои веселые мелодии. В специальных отстроенных стойлах бродят козы, пощипывая траву и подбирая мелкие дощечки от раннего строительства, которые ещё не успели убрать. — Меня поражает то, как вы приспособились к такой жизни и выращиваете живое мясо, — удивлённо отмечает Чонгук, прихрамывая, и садится на бревно возле костра около палатки, отдалённо напоминающей кухню. — Да и игрушки… Как вам удаётся что-то достать? — Для этого нужно сильно постараться, — отвечает Феликс, отойдя на небольшое расстояние, что-то усиленно ища средь множества ящиков. — Но знаешь, как здорово возвращать малую частичку детства, видеть их счастливые лица и смеющиеся голоса. В такие моменты я невольно становлюсь старшим братом для них. Потом от меня не отходят и просят рассказывать истории из моей прошлой жизни. «Прошлой» потому что для Феликса оно забыто и потеряно временем, а «Настоящее» слишком жестокое и неправильное, не должно так быть в двадцать один год. Поэтому подразделение на определённые периоды времени это личное дело каждого, но для всех неизвестно, превратится ли сейчас «Настоящее» в «Прошлое». — Мы тогда сидим у костра, а потом они засыпают, так и не дойдя до палаток, предназначенных специально для детей. Мы укрываем их, чтобы они не испортили совсем беззащитный организм холодом, но они и так повидали много, что попросту холода не чувствуют, как и все мы. — Сколько человек отправляются в город? — Чон проглатывает ком в горле, послушно принимая маленькую пиалу с давно отваренным холодным рисом, и, издалека прослеживая как одна молодая девушка слаженными пальцами берёт немного риса, следом отправляя в рот и прикрывая глаза от удовольствия, повторяет точно также, потому что для всех это привычнее. Он всё ещё находится во сне, правда же? Сколько времени прошло? Столько не спят в обычной жизни, не считая ранений в больницах. Но Чонгук ложился абсолютно здоровый, и не было даже нарастающего чувства боли и потерянности. Совершенно пусто. Ни-че-го. — Максимум — пять. Минимум — один, — Ли присаживается рядом, задирая голову и подставляя лицо под едва согревающие лучи солнца. Губы тронула нежная улыбка, и парень соврёт, если скажет что не залюбовался этим прекрасным, но таким редким мгновением. — При большом количестве человек они погибали, и в лагерь возвращались двое. Мы не можем рисковать жизнями и разбрасываться ими как мусором. Я и Сынмин отправляемся чаще всех. Чаще пораненные, с вытекающими литрами крови и изрезанным человеческим мясом. Чаще подставляем себя на рожон, лишь бы все остались целы, потому что лагерь недолговечен, и их когда-нибудь найдут. Феликс уверен в том, что всё недолговечно. Он уверен, что жить им осталось от силу неделю, потому что проезжающие мимо леса войска опасны. Они прищуриваются, будто пытаясь разглядеть в чаще хоть что-то, помимо зарослей, но так ничего и не находя, уезжают, явно недовольные. Повезло, что все жители на чеку, что они умеют хорошо прятаться и исчезать за одну секунду; повезло, что они умеют заводить мотор машины за две секунды, а ездить быстро, подобно рассекающей воздух молнии, и однажды будут стоять в надежде на то, чтобы не умереть прямо в эту секунду, на прицеле врага. Феликс не желает никому этого, но это неизбежно — все они скоро умрут, и счастье, если этот момент возможно оттянуть. Буквально со всей силы, с кровью и мозолями, с криками и отрицанием, с мольбой и ненавистью, но обеспечивать более менее нормальную жизнь, пока это возможно. Бан Чан в курсе всего этого, и он первый, кто был в этой ситуации, оттуда навыки и знания, которые он без утайки передаём всем поколениям. Чан умный и опытный, держит лагерь на ногах с самого прихода, все ему семьёй стали, родные сердцу. Чонгук доедает остатки риса, благодарит за предложенную еду и передаёт чашку проходящей мимо пожилой женщине, которая благодарно и устало улыбается, уходя в палатку. Еда — на вес золота, как все убеждаются. — Ты Чана не бойся, он потрёпанный временем, но боеспособный и защитит любого, кто появляется здесь, — бодро предупреждает Феликс, пока они направляются в следующую палатку, прикрытой тканью, в отличие от кухни. Там темень такая, как в больничной палате, и солнечные лучи не могут проникнуть сквозь толстую ткань. Может, так даже комфортнее, а может раздумья приходят быстрее. Первым проходит Феликс, смело, но медленно приближаясь, пока Чонгук заторможено жмётся к его спине, чтобы не упасть, потому что под ногами совершенно ничего не видать. Парень пристально смотрит на зажившие бледные и грубые рубцы во всю смуглую спину, которые словно сорвали с бархатной кожи, а свисающие лоскуты не зашили, так и оставив на собственное распоряжение. Зарастут — хорошо, так уж и быть. Не зарастут и останутся болтаться — ради бога, ваш выбор, или быть может лучше покорячиться в боли, но срезать лишнюю кожу, чтобы придать спине более мужественный и красивый вид? Никто не знает было ли Бан Чану абсолютно наплевать, но раз решил оставить всё как есть, значит у этого есть весомая причина. А если и её не будет, то это личное дело, касающееся только его самого, без лишних глаз и споров. Спина прикрыта грязно-белой, больше походившую на серую, полупрозрачной футболкой. Чан неподвижно продолжает сидеть с сгорбленной спиной, скрестив руки в замок, и задумчиво устремив взгляд в никуда. — Вам следует быть осторожнее в следующий раз, Феликс, — безэмоционально проговаривает Чан, обернувшись вполоборота и посмотрев на них. — Вы могли попасться и привезти хвост. — На пути было чисто, мы не отрывали взгляд от дороги с двух сторон. А если бы встретили бы лишних людей, то незамедлительно бы избавились от них, — оправдывается Ли, склонив голову вбок. — Для Чонгука понадобится корсет, мы сможем его найти? Чонгуку не нужен корсет, ему нужны новые рёбра, и очнуться желательно, но он не жалуется, что дико больно, что ходить и в правду больнее чем смиренно лежать, не смотря на придерживающего Феликса. А Феликс и без того видит, ему не нужны объяснения. — — Достанем на следующей вылазке, эти громилы давно обшарили больницы и аптеки. Надеюсь мы сможем избежать столкновения с ними, — Чан облизывает нижнюю губу, задевая покусанные ранки, и прикрывает глаза, вставая после продолжительного нахождения на одном месте. — Мы выезжаем из города через неделю. Феликса мгновенно парализует. Он, кажется, слышит остановку собственного сердца. Кончики пальцев онемевают, пока Гук испуганно шепчет «Феликс, что происходит? Разве это плохо?». А Ли с шоком оглядывает лидера, что с преспокойным видом вглядывается в даль. — Куда? — Чон едва улавливает его голос. Феликс смотрит прямо в душу, прожигая там зияющую чёрную дыру с размером в атомную бомбу. — Они везде, ты погибнуть хочешь? Они устроят тебе праздник, и пальцем против не пошевелят. Ты не видел тех людей, что в камерах сидят, беспомощные и с распухшими от слёз лицами? Не видел кровавые лужи на земле, и бомбёжку несколько дней назад, когда погиб мэр города, а по телевизору шло сообщение, что они завоюют всё, что только придумало человечество, включая их самих? — дыхание сбивается от гнева и опасности, прозвучавшей всего в нескольких словах. — Так вот, я скажу, что ты видел это всё! И ты едва выбрался живым! Ты голову от страха потерял, Чан. Одумайся, прошу тебя, взвесь все решения, чтобы последствия не оказались настолько плачевными. Бан Чан всё это время, на протяжении каждого проходящего часа убеждал себя что поступает правильно, что выезд из города окажется более чем безопасным, и никто не погибнет, но упрямый страх за хрупкие жизни людей останавливает. Они не погибнут, когда Чан жив, ни за что. Он сжимает кулаки до побледнения и хруста костей, смотря на друга с непобедимой угрюмостью. — Да ты просто жалкий трус! Из-за тебя многие погибли, именно из-за твоей невнимательности, — рычит Чан не своим голосом, через несколько считанных шагов подбираясь ближе и грубо тыкая пальцем в грудь. — Я хотя бы пытаюсь спастись и не гнить в небезопасном месте, где мы как на ладони, чёрт возьми! А что сделал ты? Ты стоишь и не шевелишься, трусливо поджав пальцы. В уголках глаз скапливаются прозрачные хрустальные слёзы, норовя скатиться по щекам, а в груди связывающие между ними некогда прочные нити разрываются, словно сердцеед с чавкающим звуком вонзает свои острые клыки, безжалостно хрустя тем хрупким и чувственным, что было некогда важно для них обоих. Вместо этого сейчас — оглушительный болезненный крик, неутихающий ни на мгновенье. — Ты знаешь, что я не смог спасти их, — шепчет Феликс, пристально смотря в глаза лидеру. — Ты знаешь, Чан, что я был в плену два года, пока меня не спасли. О какой трусости ты говоришь? — саркастически хмыкает он, скрещивая руки на часто вздымающейся груди. — Я не виноват не в чём. И точно не в том, что всех время потрепало, и кто-то держится слабее других. «Мы здесь не враги, мы семья, и нужно беречь друг друга, чтобы защитить самих себя.» — так ты сказал мне, когда мы сидели у костра в ту ночь? Когда я только прибыл. Все твои обещания, все эти годы, ты притворялся другом всем нам, верно? — он поджимает губы, резко прикусывая её до брызнувшей крови, что мелкими каплями растекается на языке и щеках. Привкус горечи. — Что изменилось сейчас, Чан? Ты обнажил свою истинную сущность за несколько слов, неужели ты думаешь, что я выполню все указания? — Я никогда не врал тебе, Феликс, ты стал мне роднее всех, — Чан преодолевает сократившееся расстояние, и, положив руки к крепкие плечи друга, стискивает их пальцами в попытке достучаться. — Ни-ког-да. Но нам нельзя оставаться, понимаешь? Они собираются обшарить лес в ближайшее время, они знают что мы здесь прячемся, — Чану крупно повезло, что он слышал обрывки разговора главного командира, стоя прямо за соседней стеной. Если он сейчас не уедет вместе с ними, то все до единого останутся мертвы. — Здесь слишком много людей, — еле как выговаривает Феликс, проглотив ком обиды. — Мы не сможем забрать всех. — У нас нет выбора, понимаешь? Нет. Выбора. Машин немного, а много народа привлечёт их внимание, и тогда нам точно не ускользнуть, — Чан трёт переносицу до покраснения и глаза от усталости, вдыхая. — Я не оставлю тебя здесь, ты слишком много значишь для меня. Выбираться нужно самым сильным, чтобы нас не перебили. Это жизнь, её нерушимые законы. Мы все знаем это и всем приходится кем-то жертвовать. Внезапно Бан Чан подумал о жалости. О самом не подходящем чувстве, что сейчас разрывается на части, но он его упрямо игнорирует, потому что нельзя быть слабым. Только не в это время. — Решай, Феликс, поедет ли с нами твой друг, — Чонгук неосознанно сжал кулаки, опуская голову. Почему именно он стал тем, кто застанет этот сложный выбор? Кто является причиной, также как и все остальные. — Вы свободны, парни, подумайте над этими словами, — думать, на самом деле, здесь не о чем. Выбор уже давно сделан, договор подписан сам с собой, не спрашивая мнения окружающих. Это жестоко, но судьбу не поменяешь, а Чан другого выхода не находит из всех возможных. Чан не в силах больше наблюдать за бесконечной болью в глазах друга, за слезами, украдкой скатывающимися по щекам. Он просто не выдержит, если они не уйдут. Лидер прикрывает глаза в надежде успокоиться, но тело содрогается внутренней дрожью, которую он не способен контролировать. Светлые короткие волосы треплет тёплый ветерок, а запах лесных орехов, которые любит носить в кармане Ли, что насквозь пропитался ими, становится едва ощутимым. Феликс шагает широко и быстро, не разбирая дороги, и чуть не врезается в дерево, но Чонгук вовремя отталкивает его, а Ли даже не замечает косые взгляды людей. Всё равно он этот лагерь всеми размерами шагов вдоль и поперёк измерил, его сейчас ничем не увидишь. Практически ничем. Они в молчании движутся в неизвестном для Чонгука направлении, проходя высокие ели и лагерь, и вскоре приближаясь к концу леса. Лицо друга то бледнеет, то багровеет от злости, он явно ведёт диалог с собственными мыслями, не обращая внимания на испуганные взгляды напротив. — Ты не можешь остаться с ними? — осторожно и тихо спросил Чонгук, взглянув на спину Феликса, в ярости рывшего землю голыми руками. — Дело не в этом, Чонгук, — Ли поворачивается к парню, упираясь грязными ладонями с забившейся землёй под короткими ногтями о колени. Абсолютно плевать на грязь и замаравшуюся одежду. — Дело в том, что Чан снова заботится и оберегает только себя. Он бросает свой народ, не попытавшись соорудить подобие повозки с прицепом, свой народ, который вытащил его из тяжёлого состояния. Это называется мужеством в данной ситуации? — Нет, но, — Чон задумчиво оглядывает вздувшиеся вены на руках парня, замечая тонкие и толстые порезы с запёкшейся или сочащейся кровью. — Разве он не прав? — Чонгук не понимает какие у этих двоих отношения и насколько они близки, чтобы вставать на сторону каждого из них и отстаивать права. Поэтому он придерживается своего незначительного мнения. — Человек, который спасал всех и вся, лез на рожон и гнался за последними выжившими, отдавая большую часть своей крови на спасание и лечение, сейчас планирует бросить большую часть людей, которые не поместятся в машины. Как думаешь, это правильно? Это я должен зваться трусом? — Его полностью поглотил страх за собственную жизнь, так поступил бы каждый человек, — пожимает плечами Чонгук, замечая в руках друга большую чёрную папку, вырытую глубоко из-под земли, что он нетерпеливо сжимает. — Что это? — он хмыкнул, подавляя смешок. — Зачем её закапывать под землю под корни дуба? Возможно, смеяться не следовало. Феликс замер, но выглядел так, будто его душу изрисовали чёрными несмываемыми маркерами и кровью, подобно надписям «Если хочешь выкрутиться в этом мире, думай только о себе.»; «Ты слишком мало стараешься, чтобы спасти всех.» А для Феликса это слишком ранимо. — Извини, Феликс, я правда не хотел тебя ранить, просто я не понимаю что творится в эт… — Это, — он перебил Чонгука, который сразу заметил свою глупость и поспешил извиниться, сглотнув слюну с привкусом горечи, избегая взгляда друга, смотря как замочек сам расходится под напором. — Это моя память обо всех умерших. Это прозвучало как смертная казнь, намеренно наступившая для некоторых. … В это время, когда я нахожусь в другом, и не могу проснуться от реалистичного сна. Чонгук берёт в руки одну светлую дощечку, аккуратно заточённую так, чтобы дерево не резало руки. Она овальной формы, напоминающая каплю воды, с маленьким отверстием сверху. «Уинстон. Человек, успокаивающий меня по ночам от кошмаров. 23.03.1951.» Чонгук бережно откладывает её обратно, в остальную кучу, и берёт следующую, в форме такой же капли. «Я не знал её имени, но её дрожащий голос отпечатался в моей памяти навсегда. 5.07.1950.» «Лия любила сладкую тягучую карамель до начала войны, но достать мне её, к сожалению, не удалось в это время. 1.08.1951.» Чонгук всё читал одну за другой, не замечая времени, и пробегая глазами по каждой аккуратно выжженной букве. Феликс настолько сильно ценил воспоминания об умерших, именно поэтому вкладывал душу в эти вещи, что не отличишь от качественной вещи, сделанной под заказ. — С каждым днём их становится всё больше и больше, — подал голос Феликс, мягко забирая у Чонгука значок, и медленно закрывая папку. — Возможно, я многих упущу, но они Там, — он показал пальцем вверх, на потемневшее небо. — они будут знать, что я их помнил. Я не смогу спасти всех, но… почему же мне не помнить о них всех, без исключения? Феликс делится трепетными воспоминаниями с знакомым несколько часов человеком. Насколько Ли одиноко? Сколько людей не знает об этом месте? — Ты достоин счастливой жизни, Феликс, — Чонгук смотрит пронизывающе, так тепло и успокаивающе, насколько он умеет, что хочется лечь под звёздами на траву в тёплую ночь и мечтать, доставая рукой до галактик. — Такие люди как ты редко просто так находятся под ногами, зачастую мир полон лживых и ленивых людей. Я помогу чем только смогу, вытащу из этого дерьма, чтобы твоя жизнь была отчасти похожа на мою. «Моя жизнь, она там, в далёком будущем, когда вы уже спасли город, и ты, мой новый дорогой друг, возможно мёртв. А если нет, то я обязательно тебя найду и поблагодарю, даже если ты меня не узнаешь. Даже если это будет лёгким дуновением ветра. Я обниму тебя так крепко, как только смогу, и ты почувствуешь себя лучше, я знаю.» — Это серьёзное заявление, Чонгук. Не давай пустых обещаний. А если и даёшь, то сдерживай их, потому что ты, чёрт возьми, обещал, — с напором отвечает Феликс, вставая. Чонгук поджимает губы, яростно пиная листву под ногами, и нервно ломает пальцы до хруста. Почему сдерживать обещания неимоверно тяжело? Феликс не верит ему. А кто поверил бы сумасшедшему после избиения парню, валявшегося под лестницей, и находящегося едва в сознании? Возможно, они списали всё на тяжёлое состояние. Но Чонгук не знает что думает Сынмин про него, что думает Феликс или Бан Чан. А Чан не лучше, по словам друга. Чонгук очнулся в разгаре войны, без оказания помощи и поддержки, заявляет необъяснимые вещи, и конечно же ему никто не верит. Чон уже и не знает, очнётся ли он. — Я не хочу сидеть здесь просто так, когда многие рискуют своей жизнью. Я буду ходить с вами за нужными вещами, чтобы помочь лагерю, — решительно утверждает, стрельнув в Феликса непробиваемым льдом, с каким обычно он общается со всеми. Общался. — Меня переубедить нелегко, и спорить бессмысленно. Сокджин не раз пробовал, и в итоге всегда оказывался поверженным, — по-доброму ухмыляется он. А потом испуганно зажимает рот руками, выпучив глаза, ловя непонимающий и заинтересованный взгляд Феликса. — Кто такой Сокджин? — за всё пребывание Чонгука здесь, Ли ни разу не слышал имена или рассказы о его прошлом, и хоть он от силы в лагере день, Чон молчал. Его право. Но раз сейчас проговорился, то, будь добр, расскажи поподробнее. — Это мой брат, — с осторожностью произносит Чонгук, боясь сболтнуть чего лишнего. Например, что он из будущего. — Я люблю его больше жизни. Он тот, ради которого я продолжаю жить. Только… не знаю, увижу ли я когда-нибудь его, — он повернулся к Феликсу, ломано улыбнувшись. — Я понимаю тебя, Феликс. Ты не один. Поэтому я иду с тобой, неважно как это обернётся. — Ты будешь чёртовым героем, если не задрожишь от криков и не грохнешься в обморок, как в первый раз, — улыбнувшись, ответил Феликс, вставая. В лагере всё так же резвятся дети и читают потрёпанные книги со взрослыми. Они воспроизводят воспоминания их прошлой жизни до войны, где они счастливы, и прогуливаются по городу за руки, смотря на красочный фейерверк, и делают полароидные снимки на память. А что у них есть сейчас? Небезопасное место для проживания, недостаток еды и сна, боевые отряды и звуки бомб по ночам. Никто не желал такой жизни, никто не думал, что это может произойти. Чонгук, который засыпал, думая о приезде Сокджина и предстоящем дне рождении, не думал о последствиях, не думал, что он в возможном слишком продолжительном сне, который не хочет заканчиваться. Ему тоже страшно, но он и не скажет Феликсу, только поможет сделать что-либо, чтобы помочь им в существовании.***
— Пускай едет, если хочет возиться по подвалам и пачкаться в пыли и грязи, — легко пожимает плечами Бан Чан, не видя в этой вылазке никакой проблемы и угрозы, поправляя форму и пальцами зачёсывая светлые волосы назад. — В том числе и больница. Там один звук — и прибегут все отряды, чтобы стрельнуть в нас, словно мы игрушки. У них видимо рабов достаточно из простых жителей, чтобы лишние рабочие руки убивать. Феликс будто забыл о том, что Чан собирался уезжать, потому что тот был слишком наигранно добрым и в хорошем настроении, поэтому Ли не скалился на него и не закатывал глаза, как прежде. Чонгук непонимающе смотрит за выражением лица Феликса, выражающее полное отсутствие в происходящем. Он пристально смотрит в глаза Чану, но находится не здесь, а где-то в своих мыслях. — Если в вас будут стрелять, — обращается он к Чонгуку, а тот слегка дёргается от громкости голоса, и разворачивается к парню. — Спрячься за Феликсом или ложись на пол. Ты стрелять умеешь? «У меня дома целый боевой лагерь, где мне обязано учиться стрелять в людей. Конечно умею, без проблем пробью Вам голову. Так, для практики.» — думает Чонгук, фыркнув. На деле же стоит, будто парализованный, разглядывая смуглую кожу Бан Чана и вьющиеся светлые волосы. — Нет. Мне не доводилось практиковаться в этом деле, — вместе промелькнувшей мысли тихо отвечает он, опуская голову. Чонгуку холодно. Он стоит лишь в серой футболке и свободных чёрных штанах, а на коже при каждом дуновении ветра проносится стадо мурашек, и приходится сильно сжимать челюсти, чтобы не начать согревать себя руками. — Это дело практики, но если потренироваться и привыкнуть, то ты сможешь хотя бы защитить себя, оставшись наедине. Они пошли в то самое место, где и предполагал Чонгук, хранилось оружие. Пистолеты, револьверы, гладкоствольные дробовики, винтовки и автоматы. Все вычищены до блеска, подвешены на гвоздях и находятся на деревянных полках, также как и сложенные пули для каждого вида оружия. Здание пустое и холодное, видимо, чтобы слуховая реакция развивалась лучше, и лишний заблудший человек не был ранен. Шаги отражаются звенящим эхом от бетонного пола. Картонная стена с расставленными мишенями в конце длинного коридора, и красные разметки на расстоянии пяти метров. И Чонгук тренировался. Утирал липкий пот со лба, привыкал к тяжести пистолета в руках и кругам на мишени, часто попадая не туда. Палец соскальзывал со спускового крючка, руки дрожали, грозясь выронить оружие, а глаза слезились, закрывая мишени пеленой, будто он уже убил человека. Чонгук убеждал себя, что своя и защита Феликса, в крайнем случае, это не убийств сотни жителей, что он не преступник, и об этом никто не узнает. Он же просто обычный житель спасённого Сеула из будущего, и его роль невелика, даже если он погибнет. Чон просто поверил. Поверил в весёлый настрой Феликса и зарядился серьёзностью Бан Чана. Они же просто сходят в больницу. Он ломал руку однажды, и больниц не боится. Никто не говорил, что это здание проверяется врагами, может, и столкновения получится избежать. — Чонгук, ты взрослый парень, здесь нечего бояться, — вздыхает Чан, положив сильную тяжёлую руку на плечо, видя как парень всё больше начинал нервничать и судорожно вздыхать. — Это в случае, если на нас нападут. Ты спрячешься за Феликсом и будешь держаться поблизости, тем более ты всё ещё неуверенно стоишь без корсета. Ли опытный, он столько людей уже перебил, он не дрожит и не плачет. Перестань. У Бан Чана интонация строгая, но мягкая, убеждающая. Чонгук на миг подумал, что он пытается вести себя по-дружески, не крича и не обзывая глупым мальчишкой. Возможно, Чан понял, что Чонгук не стрелял никогда в жизни; возможно, что Чонгук ещё нерешительный и ему тоже больно, он не кукла. Или, судя по тому, что он часто сжимает кулаки и медленно вздыхает, то нервы на пределе. А у Чона руки дрожат уже не от стрельбы. Он боится реакции Бан Чана, когда в очередной раз пуля прилетит не в сердцевину мишени. — Стрелять в людей на деле намного интереснее, — произнёс появившийся Феликс, отходивший на дневную тренировку, — он вытирал пот грязной футболкой, и отбросив её на пол, подошёл к парням, облокотившись о плечо не шелохнувшегося Чана. — Не обязательно много знать, чтобы уметь защищать себя. Чонгук, выключи чувства. Представь, что ты бесчувственный робот, делающий всё по механизму. И, — он на секунду задумался, замычав. — Твоя цель — защитить Сокджина. Представь, что он в опасности, и тебе нужно стрелять в людей ради него. Закрой глаза. — Чонгук слышал медленные удаляющиеся шаги друга, как он подошёл к стоявшей мишени. Неизвестность пугает. Сейчас пугает слепота. Он не смеет открывать глаза. — Когда услышишь мой голос, стреляй, не задумываясь. Понял? Чону эта затея не нравится. Он может ранить Феликса, или попасть в стену, что не даст никакого результата. Сокджина, пусть и воображаемого, в беде тоже защитить нужно. Внезапно в голове вырисовывается картинка, как в дом проникают военные, с каждым мгновением всё больше окружавшие периметр. Они крадутся словно крысы, тихо и незаметно, чтобы потом ранить и его, и Чонгука, чтобы разлучить их навсегда. Чонгук любит жизнь. Хоть и она полна серости, грусти и боли, но Джин рядом, он всегда заряжал обстановку разноцветными красками и позитивом. Чонгук без него никто. И он не хочет, чтобы Сокджин заслуживал смерти. Парень согласно кивнул, сильнее зажмурив глаза. Он сжимает рукоять тяжёлого пистолета, готовясь спустить курок. Казалось, все голоса стихли, и в ушах тишина, нарушаемая едва слышным дуновением ветра и собственным громким сердцебиением. — Один, — громкий голос Ли врезается в уши расплавленным металлом, разъедая перепонки. Слышится громкий выстрел. Руки Чонгука по-прежнему крепко сжимают. Он не слышит беззвучное перемещение. — Два, — Чонгук резко оборачивается назад, мгновенно стреляя. Потому что враг, в лице друга. Он молится, чтобы Феликс остался жив. Проворный рыжий лис. — Три, — Чон разворачивается обратно, стреляя куда-то в угол стены. Слышит отскакивание железной маленькой пули на пол и тихие смешки Бан Чана. Оттого и раздражается сильнее. — Четыре, — Ли говорит всё быстрее, а Чон непонятливо крутит головой, не сумев распознать голос. Он эхом отражается от пустоты. — Чонгук! — внезапно его тело валится под напором парня, он спиной припечатывается о бетонный пол, шипя. Чон отталкивает Феликса, и опираясь одной рукой, встаёт. Медлит. — Стреляй же! — кричит Феликс, оставаясь на том же месте. В груди колотится сердце от быстрого и бесшумного бега по всему зданию, ударяясь о рёбра. Чонгук, до почернения зажмурив глаза, стреляет. Тишина. Собственное подрагивающее дыхание ощущается под ухом слишком сдавленно, будто под толщей воды. Ожидает, что кто-то отзовётся. Он не двигается, не убирая пистолет с курка, держит металл и чувствует что рука вот-вот отвалится к чертям. — Феликс? — его голос дрожит, а нарастающая паника кажется замедленным действием бомбы, пока Чон всё прислушивается к оглушающей тишине, словно к витающему призраку. Холод морозит кончики пальцев свободной руки, пока пальцы жгутся о металл. Он открывает глаза. Кровь широкими мазками размазана по бетону, тянущемуся к закрытому выходу. Чонгук попал в Феликса? Здесь нет победивших; нет и проигравших; есть те, кому повезло, а кому не совсем. Здесь счёт идёт на минуты. На миллисекунды. Успеешь ли, или погибнешь несчастной смертью? Чонгук всегда считал, что если смерть предназначена жизнью, не стоит сопротивляться. Не стоит искать слепых надежд и любви, чтобы опередить часы погибели. Её не обогнать. Он примет смерть такой, какой она его встретит. С распростёртыми объятиями или с гневом в чёрных, как сама тьма глазах, где плещутся красно-оранжевые языки пламени. Он поддастся… только, позвольте увидеть того, кто в самые трудные и ценные для жизни моменты находился рядом. Всего одно условие, и он сойдёт с этого мира со спокойной душой. Чонгук сидит в больничной палатке, скрестив ноги в позе лотоса, и откинув спину на холодную стену, потому что всё ещё больно. На улице стемнело; он в первый раз наблюдал, как колосья трепещутся от сильного вечернего ветра, тихо шумят и создают успокаивающую атмосферу. Но это не про лагерь. За пределами города и лагеря другая жизнь, и хоть Чонгук не прожил здесь достаточно, чтобы судить так по-философски, он понимает, что люди и в правду наслаждаются проведённым временем без боли и крови. — Я так и знал, что ты здесь, — Феликс появляется также неожиданно и бесшумно, как и в прошлый раз, тихо садясь рядом. — Я не знал куда мне идти, — Чонгук слегка поворачивает голову на него, чтобы Ли не думал, что Чон любитель игнорировать зрительный контакт в беседах. — К тому же, здесь тихо, и можно услышать, как ты подкрадываешься. — Но ты всё равно не услышал, — ухмыляется Феликс, расслабившись. Насквозь пробитая лодыжка зудит и жжёт, но он не обращает на неё никого внимания, потому что это пустяки. — Из тебя получится меткий стрелок. Ты выстрелил мне в лодыжку. Я чуть в обморок от неожиданности не грохнулся, и Чан тащил меня фактически на себе, пока я не пришёл в себя. Весь страх за прошедшие несколько часов отчасти рассеялся, но холод и нервозность продолжает теплиться в груди. — Почему вы молчали? — спрашивает Чонгук, окинув друга умоляющим взглядом. Феликсу не нужны извинения, Чон попал метко, и это хорошая реакция для не умеющего стрелять человека. Чонгук не должен волноваться за друга, с которым знаком от силы два дня. Не должен… но не может переубедить себя не делать этого. — Мы должны были похвалить тебя, но я настолько удивился твоей реакции, что нам ничего не оставалось, как уйти. Я не хотел, но Чан сказал, что ты должен подумать о своих действиях, и то, какую роль они для тебя играют, — Феликс сонно зевает, прикрывая рот ладонью, трёт глаза и промаргивается, крутя головой. — Не думаю, что ты отошёл от шока. — Отошёл, — спорит Чонгук, недовольно вскинув голову с растерянными глазами. — Я не настолько слабый, чтобы жалеть. Что ты ожидал от человека, не умеющего стрелять? — Слёзы, — вспоминает Ли с хмуростью, потерев переносицу. Он не спал три дня, кажется, силы на исходе. Феликс не должен показывать этого, им через два часа выбираться из города. — Я был таким слабым и беспомощным, когда оказался в плену. Никогда не думал, что в людях может столько воды выльется за один раз. Они тогда кричали и били меня, что от бессилия я много раз откидывался в обморок. Но, — он задумался на долгую минуту, замолчав. Чонгук подумал, что Феликс кажется неразрушимой крепостью. Но сейчас, спустя много-много времени, стены трескаются, выпуская незащищённого и раненого парня с оболочкой светлых и раскрытых чувств. Лишь бы приняли. Лишь бы не протоптали, сплюнув напоследок. — Кажется Чан и в правду спас меня. Во всех смыслах. Он учил, что слёзы — это не признак слабости. Это признак того, что ты жив, — Ли горько усмехается, потрепав чёрные шнурки на массивных ботинках. — С тех пор я никогда не плакал. Означало ли это то, что Феликс стал бесчувственным? Что он запер все чувства на замок? Чонгук предлагает, что нет, что причина заключается в другом. Ли просто… стал непробиваемым, надев защитный прочный слой на сердце. Чонгук переодевается в военную форму, пряча пистолет в кармане. Они все похожи на врагов, и если слиться с тенью, враги смогут спутать их со своими. Если повезёт. Он не боится. Рядом с ним два надёжных человека, и Чон им доверяет. Но что если он останется один? Один, среди пугающих подвалов и голосов военных, что если только засекут страх, сбегутся и возьмут в плен? Он и драться-то толком не умеет, никто не предупреждал его, что придётся выживать во сне, чтобы проснуться. Или в реальности, чтобы убежать, чтобы умереть. До города добираются в тишине, сопровождаемым сильным ветром и приближающимися голосами. Феликс придерживает его талию, следит за тем, чтобы Чонгук не нагибался сильно, чтобы дышал равномерно и в силу обстоятельств, мог бежать. Они и бегут. Тихо, и быстро, преодолевая командующего командира. Чонгук на секунду задержал свой взгляд на людях. За эту секунду он ужаснулся, благодарит Феликса за то, что тот его спас из этого змеиного логова. Люди перемазаны в земле, пыли и поту. Их одежда превратилась в жалкие полу-порванные лохмотья, многие работают без обуви, раня ноги в кровь, зарабатывая ещё больше синяков и ушибов. Волосы разлохмачены и собраны в прочные хвосты, некоторые люди побриты, и возможно, военные побрили их из раздражения к мешающим спадающим прядям. Они смешивают растворы бетона и цемента в железных, с уже засохшей давней смесью корытах, натирая кровавые мозоли, перевозят тяжёлые мешки и ящики с инструментами в другой конец города. И взрослые и дети трудились, строя рядом здания и железнодорожные пути вдалеке, разравнивая массивные камни и кроша их на куски. Рядом стоящий командир раздавал указы, взмахивая чумазыми руками, часто ругаясь и подходя к работающим, показывал пример. У многих руки сильно трясутся от усталости, у детей лица распухли от пролитых слёз, но они текут реже чем раньше, потому что никто не желает получить по лицу массивной ладонью или кожаным ремнём с железной бляшкой. Чон было подумал, что военные и не сделают им зла. Но война есть война, а простые и невиновные жители превратились в рабов. Это больно и несправедливо. Они всегда были жестоки и беспощадны к народу. Бан Чан забегает первым, часто оглядываясь назад и закрывая за ними скрипучие железные двери. Отдыхивается, опираясь руками о слегка подрагивающие колени. Вход наполовину обрушен. Камни, потухшие и разбитые лампы, железная проволока лежат бесполезной кучей хлама. С потолка летят поднимающиеся пылинки от посторонних посетителей, и зияет огромная дыра, в которой видно серое небо. Во всём помещении пахнет давней кровью и гнилью от мусора. На полуразваленном потолке через некоторые промежутки времени мигают квадратные лампы, освещая участки едва видным белым светом. На потолке провода и грязная белая плитка, как и на полу, только внизу ещё больше мусора и расколовшихся кусков бетона от развалившихся стен. С правой стороны от главного входа широкая лестница, ведущая на второй этаж. С левой стороны немного дальше лестницы располагается ресепшн. Грязно-белые стены с большими светлыми шкафами, заполненные различными картами и документами. Потрёпанные медицинские карты недолеченных пациентов остаются нетронутыми навсегда, лежащие на стойке. Крутящееся чёрное кресло с убитой темноволосой женщиной, лежащей на полу, и кровью, стекающую с затылка на пол. Угол сворачивается, являя длинный коридор, у стены которого находятся две медицинские каталки для перевозки больных. Почти все двери открыты, открывая вид на стоящие в ряд широкие кровати с когда-то чистым постельным бельём, рядом стоящие тумбы и шкафы; общие и одиночные палаты практически идентичны. В комнате с противоположной стороны открытая дверь в операционную. Посередине комнаты стоит операционный стол, обитый светлой кожей, и покрытый слоем густой пыли. Наверху специальный подвижный светильник из восьми ламп. Рядом со столом стоит столик для анестетиков на колёсах, состоящий из светлого дерева и железа. Столик для инструментов и расходных материалов, необходимых во время операции, и состоящий из железа, находится в углу комнаты. В другом углу находится аппарат вентиляции лёгких, такое оборудование обеспечивает газообмен пациенту во время проведения операции и в критических состояниях. Белоснежная раковина, шкафы с стеклянными дверцами с нужными медикаментами. В конце пройденного коридора находится ванная комната с несколькими душевыми кабинами, недалеко расположенных железных вешалок для полотенец, раковинами, и широким заляпанным зеркалом в почти всю длину стены. Прямо напротив входа большое закрытое окно со светло-голубыми шторами, которые давно почернели. На втором этаже такие же грязные и жуткие коридоры. Посередине одиноко стоит пустая инвалидная коляска, забытая кем-то. Много закрытых дверей, одинаковые ванные и уборные. Стулья из белого железа, расставленные в ряд для ожидания окончания операции или пришедших повидаться родственников. Большие окна, с которых виднеется парковка с некоторыми стоящими автомобилями и зелёная потускневшая трава. Чонгук вглядывается в аккуратно подстриженную траву, поджимая губы. Он и завтра не очнётся дома? И послезавтра? Что не так с этим сном? Когда он снова увидит Сокджина? Когда он отпразднует свой день рождение с одиноким котом, который и не так одинок, потому что у него есть Чонгук? Что, если он провалился в бесконечный сон? Чонгук хочет домой, подальше от этой реальности. — Когда мне было пятнадцать, родители подарили мне часы, — подал голос Чон, боковым зрением заметив подходящего Феликса, который, уже скорее по привычке, прихватил его за талию. — Я с ними никогда не расставался. Но сейчас, — он мельком глянул на руку, где нет ни следа от украшения, усмехнувшись. — Точнее, когда я очнулся, даже не обратил внимания на то, что их нет. Тебе не кажется, что это можно назвать предательством? Феликс задумчиво мычит, устремляя взгляд в окно. Что Чонгук там нашёл? Ли ничего необычного не замечает. Чонгук заметил там Дом. А где дом — там Сокджин. Там воспоминания, такие важные ему. В будущем Сеуле эта больница давно обустроена и работает, не покладая рук. Но и не в больнице-то дело. — Предательство — это когда ты заменишь свои часы на, допустим, браслет. И этот браслет не будешь снимать так же, как и часы. Знаешь, это и бывает с людьми. Когда ты заменяешь одного друга на другого, выбросив прошлого, как какой-то хлам, — задумчиво отвечает Феликс. Он не предавал. Его предавали, бросали, и он отдувался в одиночку. Феликсу сейчас эта боль равносильна той, как прострелить целое поселение. — Не делай так никогда, — продолжает он. — Пошли, найдём Чана, а то он молчит подозрительно долго, может нашёл что-то полезное. Со второго этажа, где и находился Чонгук, они спустились на первый, вместе прошли столовую, которая расположена между коридорами, через округлую арку. — Я пойду посмотрю в тех кабинетах, вдруг там найдётся, — окликает Чонгук, слегка дёргая его плечо, чтобы Ли отпустил его талию. — Ты иди, я недолго. — Не боишься оставаться один? — обеспокоенно спрашивает Феликс, повернувшись. Смелость Чона поражает, но всё-таки он не маленький мальчик, всегда таскавшийся за родителями. — Не станет сильно больно, чтобы идти самому? — Нет, — улыбается Чон, кашлянув в кулак. Больно. — Здесь слышно на расстоянии двух метров. Прибежишь, как услышишь что-то подозрительное. — Смотри мне, — он в тысячный раз оглядывается по пустому помещению, проверяя на возможную опасность, прежде чем облегчённо выдохнуть и покинуть друга, продолжив путь. Чонгук несколько мгновений наблюдает за удаляющейся спиной, понимая, что вместе с ним ушло и прежнее спокойствие. Тишина и завывающий ветер за окном, шум листьев и скрип ставших со временем хилых досок пугает, внушает головному мозгу то, что он в опасности, что прямо за спиной стоит человек, способный пробить дыру в затылке. Обернувшись, вполне ожидаемо, там никого не оказалось. Лишь пустые коридоры и комнаты, в которые он должен зайти. Все эти комнаты и оказываются операционными. Похожи на те, в которых они сегодня уже заходили. Чонгук пальцами собирает пыль, открывает пустые шкафчики, сразу же закрывая их обратно. Заходит в перевязочную через ещё одну пустую операционную. Там много выветрившегося спирта и просроченных на несколько годов антибиотиков, но в одном из шкафов он находит нечто, похожее не корсет. Чон в жизни их не видел, лишь в интернете. Светло-серого цвета, из эластичной и воздухопроницаемой ткани, со стягивающими ремнями и специальными рёбрами. Феликс нашёл Бан Чана в одном из кабинетов главных врачей, который рылся в нескольких шкафах и ящиков подряд. Сам кабинет белый, с оттенками проглядывающегося светло-коричневого оттенка, с чёрными пыльными стульями, задвинутых в длинный овальный стол. В больших шкафах около стены, атакуемых руками Чана, находится одежда врачей и различные документы. Есть отдельный рабочий стол в конце комнаты, с прикреплёнными ящиками. Панорамное окно с жалюзи на противоположной стене. — Чан? — окликнул его Феликс, раздвигая стул и садясь на него. — Нашёл что-нибудь? — В рюкзаке есть бинты, мази от ушибов, обезболивающие уколы и таблетки, новые шприцы, противомикробные и противопаразитарные средства, — произносит лидер, складывая руки на поясе, нахмурившись. — Только корсета не нашёл, а без него Чонгуку и в правду будет сложновато. — Как бы его от нагрузок уберечь, он рвётся нам помогать, — вздыхает Ли, стягивая волосы между пальцев. — Ничем хорошим это ещё не заканчивалось. — Если хочешь, могу приколотить гвоздь к земле и посадить его на цепь, — непринуждённо предлагает Чан, пожав плечами. — Только боюсь это навряд ли поможет, у него зубы режутся, способный парень вырос. — Ты генератор идей, Чан, — фыркает Ли, закатив глаза. — Предложи ещё поводок надеть на шею, и за руку таскать. Только он всё равно погибнуть может. — Тогда я заменю тебя на кого-то другого, — у Бан Чана эта мысль в голову не первый раз приходит, да озвучить это он не решается, потому что знает, как это бессмысленно, и как Феликсу важны чужие жизни. — И если Чонгук не станет дожидаться тебя с вылазок, то может не стоит его ограничивать? Может он как ты, борется за каждую пролитую кровь? Будет с тобой ходить, людей больше привезёте. И хвост, однажды. Либо ты сам даёшь себя на растерзание, добровольно, либо даёшь отсчёт со временем на жалкую попытку убежать и спрятаться. — Если его рвение не зайдёт дальше этого «хочу», то возможно, когда-нибудь, — печально произносит Феликс. Ему не нравится эта идея. И следующая тоже. — Но если он когда-нибудь побежит за мной, за машиной, или я увижу его на вылазке, когда не брал его с собой, то да. Да, он станет ходить со мной. Это звучит ещё опаснее и безрассудно, чем в мыслях. Слышаться приглушённые шаги за пределами комнаты. Через несколько секунд показывается взлохмаченная макушка Чонгука, и опущенная голова, с подозрительной ясностью смотрящая на предмет в руках. — Вы это, кажется, искали? — и поднял голову, с неловкой улыбкой на губах. — Я нашёл это в перевязочной, сверху написано было сгоревшей серой надписью. — Ты видел это раньше? — хмурится Бан Чан, забирая у парня корсет, и разглядывая его на прочность и безопасную носкость. — Конечно, кто его не видел? — Чон неловко чешет затылок, улыбается так, будто носил его раньше. Не носил. А в голове мысль вертится на повторе. «Я не из сна. Я не из будущего. Я житель Сеула, спасённый незнакомцами на войне, благодаря которым я жив. Не знаю, жив ли Сокджин, брат мой родной.» — Ты смотрел на него странно, вот и всё, — заметив повисшее напряжённое молчание, говорит Феликс, пожав плечами. — Его можно прямо сейчас надеть? Чан кивает, подходя к парню со спины и закрепляя ремни, что сразу же стягивают и выпрямляют грудную клетку. Становится немного лучше, но боль по-прежнему сильная, что хоть на луну завывай и в агонии корчись. — Медик мне рассказывала, что корсет не нужно носить постоянно, — закончив, говорит Чан, кивая самому себе. — На ночь его нужно снимать, чтобы ничего не повредить. Чтобы в итоге это не обернулось обратным эффектом. Виен мне всю инструкцию по применению все препаратов рассказывала, чтобы я не угробил собственных людей. Чонгук внезапно подумал, проводил ли Чан серьёзные операции. И знание того, что Виен обучала его, пугает, и одновременно радует. Он не такой бесчувственный человек, как оказалось. Но, возможно, в нём постоянно борются две личности: наплевательское отношение к людям, и сочувствие, переживание. — Не затягивай корсет слишком туго, это приведет к нарушению кровообращения, дыхание будет затруднено, а пищеварительный тракт сильно сдавлен, — повторяет давно заученные фразы Чан, задумавшись. — Если ты чувствуешь сильную пульсацию в районе пупка, значит корсет затянут слишком туго и его необходимо ослабить. Если корсет затянут слишком слабо, он не будет оказывать должной поддержки позвоночнику, — он снова проверяет как корсет надет на Чонгуке. Поверх его полу-влажной серой футболки боковые стяжки плотно облегают всю спину от груди до поясницы, и перетянутые две лямки через плечи, фиксировавшиеся на поясе спереди. — Если будет немного побаливать, это сносно, — Чан слегка хлопает его по плечу, и надевает тяжёлый рюкзак на плечи. — Максимум, что ты будешь носить, это тяжести нагруженного рюкзака, оружие и пару брёвен. Чтобы сильно не расслаблялся, нам здесь слабаки не нужны. И это так, — он за весь путь слегка улыбается, заметно расслабившись. — считай, что это своеобразная забота от меня и Феликса. Феликс знает, что он может лучше. И Чан это тоже знает, голосом намекая. А Чонгук просто слегка улыбается, потому что о нём заботятся. Потому что не оставили на дороге умирать. Покидая заброшенную больницу, Чонгук почему-то был уверен, что не застанет следующее появление здесь. Это чувство скреблось неприятной желчью и горечью, но игнорирование — это лучшее, что он мог сделать на данный момент.***
Сколько прошло времени? Он не считает, но подсознание подкидывает ему сны, то, что он должен помнить. Должен понимать, что это долго и ненормально. Может, прошло больше четырёх дней, может и меньше. Календарь здесь незачем, люди о таких бесполезных вещах не задумываются. Если он здесь на неделю, то продержаться кажется нелёгкой задачей, а если на месяц, то вовсе невозможной. Но люди выживают больше года, и числа в месяцу не сравнимы с количеством дней в году. Чонгук не имеет право жаловаться. Никогда в жизни. Сокджин жив, кот тоже, а сам Чонгук на грани того, чтобы сброситься под машину и оказаться дома. Он никогда так не хотел домой, с него хватит адреналина в крови. — Мы собираемся проверить обстановку на границе города, — Феликс ложится рядом, на сухую холодную траву, заглядывая в глаза притихшего Чонгука, что даже не обратил на него внимания, продолжая смотреть на возвышающееся ночное небо и сверкающие звёзды. — Не думаю что там большая угроза, но никто не отменял стоящих в ряд вооружённых военных. Небо войной не истребить. Чонгук знал это всегда. Вне каких-либо обстоятельств оно продолжает радовать глаза своей вселенной за границей земли. — Возьмёшь Сынмина с собой? — безэмоционально интересуется Чон, считая звёзды. Тринадцать, пятнадцать, двадцать… Он не хочет двигаться. — Он убьёт несколько военных в городе, попытаем удачу. У Ли на уме только то, что Чонгук за прошедшие несколько часов не сходит с поля, отказывается от еды и игнорирует всех подходящих к нему людей, безэмоционально то сидя на траве в позе лотоса, то лежа, как в данный момент. Феликса это беспокоит. — Вас же перебьют там к чертям, — это звучит из уст не как злость или беспокойство, скорее, как утверждение и усталость. Чонгук устал. От всего. За прошедшие дни из него выжали все чувства и эмоции, поэтому неудивительно, что он и не желает повидаться с кем-то. Уж точно не с Феликсом и Сокджином. Чон обязательно увидит в глазах напротив разочарование. И именно в нём, Чон слабак и не способный не на что парень, потому что другие держатся годами, притворяясь, что не разбиты. Один из этих людей прямо перед ним. — Что с тобой происходит? — тихо спрашивает Ли, следя за не шевелящимися зрачками, в которых отражается глубокая печаль и застывшие слёзы. Чонгук не имеет право жаловаться. — Ничего, — улыбается поломано, с дрогнувшими уголками губ, питая Ли лживыми эмоциями. Феликса таким не проведёшь. — Я могу поехать с вами? Стрелять научился, может перебью парочку врагов, если повезёт. Даже если не повезёт, умру героем, попытавшимся спасти жизни. Возьмём пулемёт с собой, я заметил его ещё на тренировке с теми ребятами. — Тебя никто не избил? — Феликс всем нутром игнорирует перескакивание на другую тему, старается не обращать внимания на паршивое настроение друга, и продолжает вглядываться в палые бледные щёки. — Винтер иногда срывается, и может действовать всем на нервы, а потом накинуться с кулаками. Он на тренировке способный, на вылазках и за границей полезен. Но новичков недолюбливает, только со временем привязывается ко всем. Чонгук с Винтером не тренировался, но у него красивая внешность и лисьи движения, схожие с Феликсом. Дарованная природой загорелая кожа, острый нос, много веснушек на щеках и лбу, тёмные волнистые волосы и глаза, в которых зарождается яркое пламя огня, способное сжечь любого. Чон видел его со стороны. После его взгляда следил за изученными движениями, как кулаки и острая палка, служащая заменой заточенному лезвию, врезаются в соперника-друга, причиняя боль. Боль вполне ощутимая, когда звон перед ушами и в глазах помутнение, но это нормально, так проходят тренировки у всех. Чонгук не хотел бы лечь под настоящее лезвие Винтера. И Феликса тоже, но это так, к сведению. — Такие как Винтер ценятся больше, а сопливые неженки вроде меня, которые слёзы проливают при стрельбе или боли, идут на перебой, вроде скота, к сильным людям, — рассудительно отвечает Чонгук так, будто это правда. Отчасти это истина, но испорченным разумом Гука это кажется истиной всея жизни. — Как и ты, тоже стоишь больше самого дорогого золота. — Чонгук, — тянет Феликс, прищуриваясь, и беря за ослабевшие плечи. Чон смотрит грустно, улыбается и мычит «М?», притворяясь, будто Ли не знает, о чём Чон думает. — Не зацикливайся на воспоминаниях, представь, что у тебя отняли память. Вспоминать это полезно и счастливо, но не тогда, когда они тебя убивают. Ты скучаешь по Джину, я знаю, и мы найдём его, где бы он не был. — Не давай пустых обещаний. А если и даёшь, то сдерживай их, потому что ты, чёрт возьми, обещал, — копирует давнюю фразу, так же прищуриваясь. В носу щиплет от подступающих слёз, но Чон посмеивается. — Теперь мы квиты с пустыми обещаниями, которые никогда не сбудутся. — Не говори так. Мы сможем выбраться и спасти его. Феликсу и самому в это слабо верится, словно это призрачная надежда, и настолько лживая, на грани правды, что не хочется слышать собственных слов, но Чон выглядит и чувствует себя разбито, как и Ли тогда, когда оказался в плену. И оправился он так же тяжело, с условием войны это было необходимо. Хотя бы чтобы не погибнуть в первые месяцы. Чонгук выглядит так, словно через несколько минут рассыплется на атомы. Чёрт возьми, наобещали, а как сдерживать, никто не представляет. Пулемёт они действительно взяли. Перебить стоящих там военных, охраняющих каждую проникшую частичку пыли, идея не оригинальная и повторяющаяся, безумно опасная и факт того, что кто-нибудь останется жив почти невозможен. По крайней мере, стоит попробовать как-то изменить судьбу. Главное делать всё быстро и не проявлять жалость. Они пробовали однажды, и потерпели крах, потеряли много своих людей и заработали тяжело заживаемые раны. Сейчас Феликс согласился на это предложение только потому, что ждать чудес бессмысленно. Никто не сможет вытащить их на вертолёте. — Чёрт, парни, — уже проехав половину дороги, в голову пришла гениальная мысль. Колёса со скрежетом остановились, поднимая клубки пыли посреди пустынной дороги. — Почему бы нам не развернуться и не поехать обратно? — Феликс, мы столько времени планировали вылазку, неужели провернуть это будет затруднительно? — с раздражающей интонацией спросил парень, незнакомый Чонгуку. У него короткие чёрные смоляные волосы, немного закрывающие глаза, округлое загорелое лицо, тонкие обветренные губы, милые щёчки и ямочки при улыбке, широкие плечи, и серьёзные глаза со скрытой теплотой внутри. Среди всех парней Чонгук был потерянным и отсталым от мира. Его не интересовало происходящее, разговоры в машине он пропускал мимо ушей, а частые лёгкие биения по бедру почти не ощущались, но таким образом Феликс давал понять, что он рядом. Что Чонгук может довериться и рассказать всё, что только может тревожить его, но как объяснить другу то, что на данный момент в голове слишком много мыслей, начиная от «Если я незаметно выйду из лагеря, утону в озере или сброшусь под колёса, заметит ли кто-нибудь?», «Стоит начинать считать дни, как в заключении, чтобы окончательно не потеряться в датах. Если не уже.» и заканчивая «Мне нужна книга. Я достану чёртову книгу, чтобы отвлечься от мыслей о Феликсе и Сокджине.» Порой не думается нисколько. Сидит и просто не слушает, потому что не нужно. Ему ничего не нужно. Ощущение, словно весь мир погрузился в мутную пелену, и всё воспринимается на грани прострации, которую никто не способен разрушить. Иногда кажется, словно, закрыв глаза, он находился в тепле родного дома, но с открытым сквозняком, который гулял под ногами, а мурчащий кот тёрся об ноги, прося немного ласки. Или находился на пустынной улице, под дождём, и с успокаивающей мелодией, играющей в ушах. Чонгук давно дождя не видел и не чувствовал. Он хочет ощущать холодные стекающие капли на коже, покалывание мурашек, и прилипшие пряди волос. Было бы неплохо держать в руках баночку холодной вишнёвой газировки, ощущать её гладкий жестяной металл, позже опустившейся на бордюр. На губах появится улыбка, а из одинокой души будут вырываться смех и танцы, и не важно, что следующий день будет похож на сожительство с вымирающим видом человечества с осипшим голосом и синеватым цветом лица с начинающейся болезнью. — Нет, но я полностью уверен, что мы не вернёмся к жизни и к лагерю, — голос Феликса возвращается приглушённо, и Чон дёргается, вырываясь из мыслей, растерянно улыбаясь. Здесь не до улыбок. А Чонгук просто болван. — Если угнать вертолёт? Чан наверняка знает где он спрятан, может находится в лесу или в здании. Мы проберёмся, вылетим подальше от их глаз, заберём наших и свалим в другую страну. — Если всё было бы так легко и просто, — вздыхает парень, потерев виски от напряжения. Почему именно он выслушивает все безумные идеи? Он вновь посмотрел на рулящего Феликса, что задумчиво кусал губу, на которой уже начали расцветать первые капельки крови, а потерянный взгляд разглядывал дорогу. — Солдаты заметят пропажу вертолёта за несколько секунд. Феликс, это целый вертолёт! Огромный и шумный вертолёт, это не игрушечная машинка для детей, она снаряжена боевыми припасами и бомбами. Как ты сможешь уйти без преследования? Они сразу пришлют отряды на таких же вертолётах, и обстреляют тебя на пути. — Но они же снаряжены, — упрямится Ли, хмуро и исподлобья смотря на друга. — Мы обстреляем их в ответ. Или скроемся за нашим лесом, там высокие деревья. Или врежемся в них, но тогда придётся постараться, чтобы выжить и не разбить вертолёт У нас есть пулемёты и автоматы, наши постреляют в них снизу, прострелят управляющего и у нас будет ещё один. У нас же дружная и сильная команда, Шиюн, мы справимся. Иначе как мы продержались, если не были бы такими? Того парня зовут Шиюн. Новая новость для Чонгука и удивительный план Феликса. Новая жизнь полна чудес, но чудеса эти с примесью горечи и тошнотворной крови. — Ты прав, благодаря этому мы выживаем по сей день. Но ты снова лезешь в самый эпицентр, — утверждает Шиюн, сжимая ткань штанов до треска швов. — Снова рискуешь своей жизнью в первую очередь, — слышать это больно и невыносимо. Каждый, кто по-настоящему ценит Феликса, отправляется с ним и высказывает похожие фразы. Потому что Ли думает в первую очередь о тех, кого любит. И если углубиться в моральные нормы и понятия, то, должно быть, это правильно. — Без этого не обойтись, ты же знаешь. Я хочу вытащить их из этой дыры, какая бы цена не была, — решительно говорит Феликс, сильнее давя на педаль машины, с рыком уносясь вперёд. Пустынные тёмно-серые дороги, зелёные цветущие или умирающие кустарники, редкие деревья с осыпающимися листьями сменяются городским пейзажем с разрушенными зданиями, расписанными разноцветной, часто чёрной и тёмно-синей краской, стекающей кровью на бетонных стенах, гуляющему и завывающему, словно безликий одинокий путник ветру, поднимающему в воздух мусор и пыль. Военные патрулируют город на автомобилях и на ногах, закидывая винтовку на крепкие плечи, недолго переговариваются с коллегами, чтобы позже начать патруль с другой части города. Чонгуку, как и всем остальным, это напомнило выцветший город, когда-то наполненный яркими переливающимися красками. Сейчас город напоминает чёрную дыру, где всё чёрное и серое, где каждая мелочь или значимая деталь внушает животный страх и желание либо умереть, либо покинуть город, что кажется невозможным путём. Здесь царит либо тишина, либо громкие говоры и приказы солдат. По спинам людей всегда от них жуткие и колючие мурашки. И если у Феликса эти мурашки давно не идут, то Чонгук вжимается в сиденье, пальцами цепляется за мягкую обивку и старается продолжать дышать равномерно, давно наплевав на корсет. Его будто нет вовсе. Трусость не проявляется страхом, страх испытывают даже смелые, только те собранные, и чёткость мыслей возвращается мгновенно. — Мы рядом, Гук-а, — негромко зовёт Феликс, глянув на него. Ли знает, что для Чонгука он стал ближе всех, потому что младший в основном общался только с ним. И Феликс не против того, чтобы Чон хотя бы оставался рядом, доверял. — Ты в безопасности, пока в этой машине, — почти ложь. Почти правда. — Где это мы? — тихо спрашивает он, вздрогнув от своего же хриплого, от долгого молчания, голоса. Он ни капельки не узнаёт собственный город. Тут всё словно разом переменилось, стало выглядеть подобием правды, как фальшивая подделка прежнего города, и так жутко становится, что спрятаться хочется. И вернуться. — На границе Сеула, наш лагерь далеко от неё, — шепчет Феликс, оглядываясь по сторонам. — Сеул расположен в центре провинции, но не входит в неё. Ханган — река в центральной части, занимает территорию провинции Канвондо, Чхунчхон Букдо, и Кёнгидо, и впадает в Жёлтое море. — Чон отдыхал здесь в детстве, когда отцу дали отпуск. Не хочется вспоминать о семье, пока он здесь. — В прошлый раз солдат было намного меньше, — Шиюн покрепче затягивает чёрную резинку, собирая большую половину отросших волос в хвост, одновременно внимательно следя за проходящими мимо них солдатами. С этого ракурса отлично видна раскинувшаяся река. Она переливается чернотой и синевой в свете ночных фонарей, звёзды точной копией отражаются в воде, а огни наполовину разрушенного соседнего города смотрятся словно мерцающие и стрекочущие в поломанном и изношенным временем фонаре светлячки, словно путеводители, потерявшие смысл в том, чтобы продолжать освещать людские надежды. Ночное небо без единого серого облачка, угрожающего будущей грозой и пролитым дождём. Если позволяли бы обстоятельства и время, Шиюн остался ночевать здесь. Но всё же лучше там, в лагере, с Феликсом или забавным мальчишкой Суо, с которым он любит веселиться по ночам у костра вместе с другими детьми, строить гримасы с разнообразными эмоциями и рассказывать развлекающие истории. Чтобы подальше от тяжёлых времён, подальше от давящих и истерических воспоминаний. Но рассказывая, Шиюн причиняет боль только себе, из раза в раз режется о те же воспоминания. — Видимо, они узнали о попытке проникновения, — слегка раздражённо предполагает Феликс, медленно втягивая свежий воздух. Воздух, пропитанный кровью. Блевать до тошноты хочется, лишь бы не терпеть это. Не терпеть убийства. До ушей издалека доносятся грубые ругательства и начинающаяся громкая стрельба. «Они приближаются.» «Не стоит, Феликс. Если ты сейчас нажмёшь на газ, нас ждёт погибель. Не поздно отступить.» — Поехали, — не раздумывая, парень вжимает педаль до предела. Не время для затягиваний. Либо сейчас, либо никогда. Они проскальзывают в узкий проём между домами, натужно скрипя железными стенками машины, отчего разлетаются редкие огненные искры, заставляя жмурить глаза, и убирать руки подальше, чтобы не обжечь кожу. Все боятся, что их заметят раньше времени из-за такого гремящего и скрипящего звука, а машина так и останется неподвижно стоять в проёме, пока на сиденьях будут покоиться три трупа с насквозь пробитыми головами, заливавшие тёмную ткань густой багровой жидкостью. «Лишь бы успели» — проносится стрелой, в миг пробивающей головные извилины и сердце. Феликс жмёт педаль всё сильнее, придавливая её к полу, матерясь про себя. Они проносятся мимо военных и людей, придавливают весом колёс не успевших отбежать. Слышат в адрес свистящие пули, отбивающиеся от железа, едва не попадающие в спину и затылок. Феликс не медлит. Он знает, что если только ослабить хватку или чувства, вскрыть замок, то смерть окажется слишком близко, отступить будет невозможно.Скрипящие чёрные полу-ржавые железные ворота закрываются за ними слишком быстро, не пропуская заметивших их военных, бросившихся в погоню. Шиюн видел на миг перед закрытием, как один из них злобно ухмыльнулся, приставив рацию к губам. — За нами хвост, — сквозь пелену, будто вату в ушах слышит Ли. Обернувшись, он недоуменно таращится на друга, раскрыв рот в немом вопросе. — Они догонят нас. Я же говорил что мы не отвертимся, чёрт возьми! Ты ранен? Феликс? В глазах Шиюна — беспокойство и решимость, на уме Феликса — растерянность и шок, а Чонгук кричит, дёргает обоих отвлёкшихся парней за плечи. — Не хочу чтобы ты куда-то пропал, — мальчик лет пяти всхлипывает покрасневшим носом, утыкается в изгиб его шеи, пачкая чёрную рубашку своими слезами и соплями, и сжимает её в несильных дрожащих кулачках. — Не пропадай больше так надолго, хён, — умоляет. Его вьющиеся каштановые кудри прилипли ко лбу и вискам от вспотевшего и красного лица, хрустальные капли разбиваются о пол и впитываются в ковёр. Маленькие глазки полны надежд, одни из которых прочно держатся за прочные цепи, пока другие с треском разбиваются. Океан из чёрных и белых крапинок в стеклянных карих глазах трепещется, дрожит в страхе. Снизу слышится весёлый смех давно пришедшего друга, хлопанье в ладоши и беганье ног по нижнему этажу. — Извини, Юнн-и, — Феликс присаживается на корточки, поглаживая по голове младшего брата, пока тот крепко обнимает его и неразборчиво обиженно шепчет «Я больше не играю в прятки. Ты слишком долго искал меня» — Чжин заждался. Пойдём поедим пиццу? Кто же знал, что Юн боится замкнутых пространств и одиночества в таком юном возрасте? Остаться без брата надолго каждый раз оказывается истерикой. Феликс не хочет оставаться один. Он растерянно хлопает глазами, замечая как наполняющаяся влага застилает изображение перед глазами. — Чёрт бы побрал с вами выезжать, — злобно, с нотками потерянности говорит Чонгук, доставая лежащий рядом заряженный автомат. — Жизни ваши дороже, чем бессмысленная собственная. Он метко прицеливается в головы бегущих на них солдат, что стреляют в ответ. — Немедленно опустите оружие и сдайтесь, — кричит из самого начала скончавшегося здания блондин, стреляя мимо плача Гука, но задевая самый край загорелой кожи. Чон шипит, руку мгновенно судорогой сводит, а пальцы не слушаются, попадая мимо нужных кнопок и людей. Он не обращает на неё и малейшего внимания. — Какую цель мы за этой границей преследуем? — тихо бормочет Чон, лихо увернувшись. Откуда у него столько смелости и решимости? Может, потому что Феликс и Шиюн стреляют вместе с ним, редко поправляя управление автомобилем? — Врагов в прошлом нажили, и нормально не проберёшься… — Чонгук! У всего были причины, пойми, — кричит Шиюн, вполоборота обернувшись, и продолжая простреливать поубавившихся солдат. — Ликс, если они сейчас притащат подмогу, мы не выберемся живыми и свободными. Количество служащих солдат намного меньше. Трупы с пробитыми головами и запахом, раздирающим для Гука, но пугающе привычным для Феликса и Шиюна хаотично разбросаны по периметру. За кончающимися углами здания слышится возня людей, не разбираемый шепот и громкие приказы. — Я убью этого подонка! — отзывается нечеловеческим голосом Феликс, пальцами нервно постукивая по рулю. — Если Йейс не получит по заслугам, я лично пристрелю свою голову. Даю слово. Жевалки твердеют и снова расслабляются, повторяясь по новой. До скрежета сжимает челюсть, заточая ненависть глубоко в себе, чтобы выплеснуть её в нужный момент. Феликс отпускает руль, оставляя его в свободном движении, и по-новой заряжает автомат, поглядывая вперёд. Йейс — главный командир этой армии. Жестокий, вечно улыбающийся, с наколками на мускулистых руках и груди, видных сквозь футболки и мундир, любящий кровавые игры. И игры на выживание в особенности. Феликс собственными глазами наблюдал, как Йейс неторопливо двигался по всему городу, пока жертва с паникой скрывается от него в зданиях, за коробками на складе, на дороге с заполненными машинами. Где угодно, лишь бы подальше. Это игра для Йейса, и жалкая попытка на существование для того человека. Для всех, кто попадает в его руки. Феликс буквально ощущал, как его надежда на спасение тает, словно тонкий кусок льда под струёй горячей воды. Он сам едва выбрался, но это было полезное знание об этом мужчине, чтобы возможность уничтожить была приближена по-максимуму близко. Чтобы положить конец продолжительной войне хотя бы на несколько процентов. И именно командир Йейс собственноручно убил Юна. — Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу, — гортанно кричит Феликс, заглушая рёв машины, лишь прибавляя скорость и несясь мимо всех, задавливая попадающихся военных. Нос щиплет от будущих слёз, глаза слезятся, размывая дорогу. Феликс не должен плакать. Он не проронит ни одной слезинки, это слишком шикарное удовольствие. — Я выгрызу его горло подчистую, раздавлю глазные яблоки подошвой и подвешу голову на гвоздь. Потому что Йейс заслужил всего этого дерьма, в котором он поголовно купает всех, затапливает, даёт задохнуться в своей же крови. Только сам не ныряет, боясь запачкать руки собственные грехи. Феликс мчится между многочисленных домов, рек, фонарей и пешеходов, простреливая головы по пути. Люди за ними боятся ещё больше, некоторые добровольно кричат, поддерживая их. А они просто едут туда, где их ждёт смерть. — Десять минут длится разговор. Можешь осмотреть кабинет, но далеко от меня не отходи, там охраны полно и людей, что хотят смерти и крови, даже не зная тебя, — спокойно объясняет Феликс, забирая из сиденья сумку-держатель с наполненными патронами, перекидывая её через плечо. — Шиюн прикрепит взрывчатку с таймером в подвал. Она достанет до самой улицы, сожжёт всё, включая мебель и людей. Мы должны уйти за две минуты до взрыва, если не успеем, тоже взорвёмся. Чонгук, — Ли наконец-то посмотрел на него, легонько сжимая его плечо. — Беги в машину быстрее нас. Со всей силы. Это приблизительный план и от каждого действия он может измениться. «У нас есть возможность не вернуться.» — слышит Чон. — Я побегу последним, — лишь говорит Чонгук, беря оружие. Он будет помогать. Феликс злится и щурится, отрицая смелость парня, говорит что лучше бы он остался в лагере. Нет. Чонгук полезен, также жертвует собой если не из-за людей в лагере, то из-за Феликса и Шиюна. Они оглядываются, пробегают мимо зевавшей охраны, забегая в угол, где одна трава, разбросанные доски и камни. Шиюн подходит к стене, и присев, прощупывает почву руками. Здесь должен быть особый камень, открывающий вход. Не то чтобы это было волшебство. Парень тянет за камень вверх, поднимая большой и тяжёлый участок земли, оставленный в виде замаскировывающего вида; внизу деревянный потрескавшийся люк, вход в подвал, и ещё одна вскрытая расщелина в виде замка, для вставки ключа, но при экстренном побеге, видимо, кто-то снаружи взломал этот замок под просто открываемое отверстие. Шиюн поднимает деревянный люк, отчего отсохшие куски грязи летят вниз, комками разбиваются о скошенный бетонный пол, тянущейся вперёд. Шиюн с решимостью первый соскальзывает внутрь, сдирая ладони в кровавые мозоли от шершавого пола. Он со звоном приземляется, что эхом отражается от пустого помещения, и достаёт фонарик из кармана, щурясь от резкого света. — Спускайтесь, — немного погодя зовёт он друзей, махнув рукой, которую никто не видит. С улицы проникает широкий луч света, и Шиюн боится, что их могут раскрыть. — Не медлите, заметят быстрее. — снаружи Феликс поджимает губы, и ныряет следом, придерживаясь за склон. Появляются царапины. Он отходит, за руку ловит следом подъехавшего Чонгука. — Нормально? — спрашивает он, бегло осматривая его на наличие царапин, и снова заглядывая в глаза, наполненные едва уловимым страхом. — Здесь никого нет, Чонгук. — Нормально, — пожимает плечами Чон, сжав зубы от сильной боли в рёбрах. Перед глазами звёзды в черноте, но лёгкая улыбка, и Ли немного расслабляется, спешно отходя от него и догоняя ушедшего друга. Чонгук не боится какого-то там подвала. У него серые обшарпанные стены с осколками разбитого валявшегося стекла и бетона. Четыре столба расположены по периметру на расстоянии шести метров. В глуби видна темнота и чувствуется запах сырости. Свет от фонарика отсвечивается в редких лужах, а тихие шаги звучат в подвале слишком громко. Из какого-то приближённого канала слышится капающая вода. Закрыв глаза, можно было бы подумать что они попали в фильм ужасов. — Ты не придумал плана Б? — спрашивает Шиюн. Он идёт впереди в нескольких метрах от друга, просвечивая дорогу не только себе, но и всем окружающим, параллельно осматривает стены на наличие крови и выхода. — Ты знаешь план этого здания, чтобы сбежать? — Наполовину. Я был здесь лишь два раза, но Сонхэ и Милли всё подробно рассказывали тогда. Они тогда разыскивали своего друга, который проник сюда в начале подбора сотрудников, чтобы влиться в новый коллектив и раздобыть информацию о новом плане по захвату нашей страны, — тихо рассказывает Феликс, поглядывая на внимательно слушающего Гука, не отстающего ни на шаг. Кто такие Сонхэ и Милли Чон понятия не имеет, но точно знает, что они из лагеря и в хороших отношениях с Феликсом. Он действительно рад, что Ли общительный человек и ладит со всеми. — Они помогли подготовиться и мы успели наполовину уберечь жителей, которые живут сейчас в нашем лагере, — объясняет он уже Чонгуку, слегка потрепав того за плечо. Чон кивает, не перебивая. — Попробую его разговорить, — задумчиво говорит Ли. — Если не получится, застрелю его к чертям. Звучало весьма хреново. Шиюн, остановившись, снимает портфель и вытаскивает ту самую взрывчатку, устанавливая её на одну из стен на двадцать минут. Время на быстрый осмотр помещений мимо охраны, путь до кабинета и разговор, начавшийся с десяти минут. Лишь бы получилось, лишь бы (если так и случится) они не погибнут зря. Освещая фонариками себе путь, они поднимаются наверх по лестнице, обходя большие камни и стараясь не шуметь. Поднявшись на два этажа выше, идущий впереди Шиюн осторожно открывает дверь, что со скрипом отворяется. Из-за двери виден ещё один тёмный и мрачный коридор, тянущийся слева направо, в то время как сама дверь находится в одной из стен. Тишина пугает, омрачает ещё пуще прежнего. Не слышны даже отдалённые шаги; видимо, эта зона также заброшена как и сам подвал, давно не использовавшейся. Они двигаются быстро, не мешкая и часто оглядываясь, чтобы не попадаться на нацеленные глаза охраняющих здание людей. По пустым коридорам с мешающимися коробками, в которых наверняка пули и оружие, по лестницам, ведущим наверх, ближе к главному кабинету командира. Чонгук до сих пор не знает почему глаз и гнев Феликса нацелен именно на Йейса, незнакомого для него. Но Чон уже хочет убить его, потому что Ли беспричинно лезть не станет в такое опасное и смертельное логово, не скрытое от лишних глаз. Особенно по лестницам пробираться сложнее, и шанс что их обнаружат, равняется почти стопроцентным. Всё помещение выполнено в грязных и поцарапанных серых, чёрных и белых оттенках, разбавляемых цветами листьев цветов, привезёнными коробками с припасами и бомбами. Шиюн устанавливает ещё одну взрывчатку, пока Чонгук оттаскивает в взломанную подсобку подбитый вручную труп; та светловолосая девушка обнаружила их за углом, едва успев вскрикнуть. На третьем этаже около десяти военных, стоящих в один ряд в расслабленных позах, и мирно разговаривающих. Действует бесшумно подкинутая газовая граната; задохнувшиеся солдаты валятся беспробудным сном, вяло оседая на пол. Феликс недолго мнётся перед дверью, подумывая, как будет лучше. Он всё спустил на чувства. Пристрелить или задушить, выткнуть или накричать. Всё получится само. Ли глубоко вдыхает, когда слышит отъезжающие колёсики кресла, и приближающиеся к двери шаги. Он сжимает оружие в каменном хвате, и пиная дверь напрямую, выламывает древесину с ноги, уничтожив её в бесполезные щепки. — Не двигайся, подонок, иначе твои жалкие попытки оказаться во власти окажутся плачевными и незаконченными! — прошипел, словно дикая кошка Феликс, с первого раза нацеливаясь на лоб мужчины и упираясь дулом автомата, сильно надавливая. — Всё, что ты совершил, будет напрасно. Темноволосый двадцатитрехлетний мужчина гадко ухмыльнулся, не сдвинувшись ни на метр. Его смуглая кожа покрыта мелкими морщинами и складками от усиленной и тревожной работы командира, широкий нос и пухлые губы вяжутся с образом, широкий овал лица режется о заметные скулы, а зелёные глаза схожи со змеиными, наполненные разрушающим огнём и ядом, как и вечная улыбка. Чёлка небрежно ложится на лицо. Чёрный мундир командующего человека кажется великим мерзким достижением, а поблёскивающие значки за смелые и военные достижения звенят при движении. Подтянутые мышцы на ногах и руках обтягивают форму словно вторая кожа. Йейс ухмыляется, намеренно льнёт ближе к рассерженному Феликсу, сам вплотную упирается в дуло автомата, медленно обводя кончиком пальца часть ствола. — Надо же, ты вспомнил о моём творении, — улыбнувшись, проговорил Йейс, хитро скосив глаза к Феликсу, на секунду мазнув взглядом по пришедшим людям. — Слабое ты подкрепление привёл на просмотр моей кончины. Остальные не увидят чудесного распятия. — Если хочешь напугать меня своим никчёмным расслабленным состоянием, то ничего не выйдет, — басит Ли, прищурив глаза. — На колени, сучёныш. Единственный раз побудь для твоего слабого жителя верной собачкой. — Чего же ты злишься, Феликс? — удивлённо спрашивает мужчина, задумчиво облокачиваясь подбородком о оружие. — До сих пор помнится, как твой братишка оказался на кресте? Как его тело было покрыто баг… — голова резко отклоняется в сторону от прилетевшего в челюсть кулака, и мужчина сплёвывает на пол слюну вместе с зубом, смешанным с кровью, выпуская невесёлый смешок. У Феликса жжёт руку от удара. С первого раза выбил ему только зуб. Плохо. Слабо. — Не смей так говорить о нём, — злобно сказал Ли, сжатым кулаком ударив в солнечное сплетение, повалив мужчину на пол. Он ударяется спиной о отодвинутый стул, сжимая мундир у груди. В голове воцаряется звон, но мужчина хрипло смеётся, с азартом взглянув на рассерженного парня. — Юн не заслужил смерти. Никто не заслуживает смерти, которую ты всем раздаёшь словно монеты на халяву! Что творится с тобой, с чего такая ненависть? Ты бездушный урод, ранимый сам, ранишь других просто ни за что! — Феликс, особо не прицеливаясь, из автомата стреляет ему в бедро, и фонтаном брызнувшая кровь толчками выходит из тела, заливая светлый ковёр. Феликс всегда знал, что люди с совершенно здоровой психикой не могут поступать так. Они не могут убивать сотни людей, нанимать людей для убийств, а ночью спать нормально, не заботясь о чувствах других людей, о том, что они умирают от обезвоживания, холода и голода, от рук таких же бездушных людей. Сам Феликс такой же. Люди в лагере тоже. Все уже ранены и измотаны по самое дно. — Тебе ли не знать о боли, — Йейс, опираясь сгибом локтя на ковёр, приподнимаясь и снова сплёвывает кровь, прикрыв глаза. — Ты такой же как и все мы. Убивать, слушать крики, видеть кровь — вот наш мир, Феликс. Его не изменить и не спасти. На место меня придут другие, на место других ещё одни, и так по нескончаемому кругу, пока один, как ты, радостно не воскликнет «Война окончена, дамы и господа! Вы можете не бороться за выживание и лидерство!» — Что за бред ты несёшь? Кровь в голову бабахнула? — вмешивается Шиюн, ногой пиная недалеко лежащий рядом с протянутой рукой пистолет. — Политика, Шиюн-а, — ухмыляется Йейс, пытаясь встать на дрожащих ногах. Чонгук простреливает второе бедро. Он снова падает, ударяясь коленными чашечками, шипя. — Ещё один парень. Где вы таких берёте? — Зачем. Ты. Так. Издевался. Над Юном? — выделяя каждое слово, произнёс Ли. Глаза наполняются жгучими слезами, но так и не скатываются, потому что он обещал себе не плакать. Руки нещадно дрожат и слабеют, когда он выстреливает снова. Он помнил ту ужасную картину, до сих пор являющуюся в кошмарах. Феликс тогда возвращался с подготовки в отряды к военным. Дома было тихо, несмотря на то, что брат иногда любил пошуметь без присутствия взрослых. Зайдя в свою спальню, Ли от резкого онемения рук и пронзившего нутро шока уронил чашку зелёного чая, который приготовил до этого и очень любил. Глаза в доли секунд наполнились слезами, а колени отказали и затряслись, уронив безвольное тело на пол. Юн, его младший десятилетний брат, висел на железном кресте, покрытым абстрактными золотыми узорами. Его худые ноги были связаны воедино, и переплетены, а руки расставлены по обоим сторонам. Открытые глаза с намертво приклеенными веками, карие глаза, из которых вытекают ручейки крови, скатываясь на стекло. Распятие. Его грудная клетка была разделана по кускам. Бронхи, лёгкие, сердце, печень, селезёнка, желудок, почки, всё находилось на виду под прозрачным блестящим стеклом. Крови не наблюдалось, лишь со вскрытых вен капали капли на домашний зелёный плед. Тогда казалось это сей настолько прекрасной картиной, что хотелось запечатлеть этот короткий миг навсегда. — Юнн-и, — просипел тогда Феликс, закрыв руками лицо. — Юнн-и… Что с тобой сделали, мой лисёнок? Мой дорогой мальчик, мой маленький братик. Юнн-и, оч-ч-нись, прошу, — шептал он, медленно сворачиваясь калачиком у возвышающегося креста. — Я обещал никогда не бросать тебя! Мы обещали быть вместе до конца! — душераздирающий вопль содрогается в душе, заставляя сердце болезненно сжиматься, медленно теряя почерневшие и отпадающие кусочки. Оно живое? Оно ещё способно на чувства? «С днём рождения, Юн-а, тебе крупно повезло, что я обратил на тебя внимания, да ещё и в такой чудесный праздник. Попроси Феликса принести побольше шоколадного торта. Феликс, можешь взять кусочек отсюда, только аккуратно, не испорть сие творение, я буду огорчён. Ты же не хочешь чтобы я разозлился, верно? Ты был замечательным братом для старшего, Юн.» Багровая жидкость выше креста мальчика, изображённая на белоснежной потрёпанной стене медленно и плавно, словно разноцветная густая глазурь для праздничного торта стекает неаккуратными подтёками вниз, пачкая каплями плед. Застоявшийся запах не выветривается из комнаты с закрытым на прочный замок окном, застревая в лёгких, проникая под кожу новейшей и острой серебряной иглой.Не вывести. Не содрать с кусками мяса. Омерзительная тошнота подкатывает к горлу, не задерживаясь, и мгновенно вырываясь на пол желчью и остатками съеденной еды, словно крошки для голубей на городской площади. Он кричит, разрывает глотку нечеловеческим воплем. До него всё никак не дойдёт. Его нет. Нет Ли Юна. Он больше никогда не подбежит, крепко обнимая, больше не произнесёт ни одного слова. Не стало и Ли Феликса в тот роковой день, ставшим последним, когда парень проявлял чувства так открыто. Тогда Феликс ушёл из дома, мечтая забыться, но назойливые картинки всплывали вслед за воспоминаниями. Вскоре его поймали, и к дополнению наступающая и прошедшая истерика высосала все оставшиеся, гнойные и кровавые соки подчистую. — За всё нужно платить чем-то важным, — приглушённо говорит Йейс, непринуждённо ухмыльнувшись. — Такова цена, этого не изменить и не уберечь. Когда-то смерть и за мной придёт, обвязав прочную верёвку вокруг шеи. Может, это она и есть, в твоём обличии, Феликс. — Тебе было наплевать на всё, кроме собственного комфорта, — первая железная пуля проникает в дрогнувшее предплечье, а Йейс лишь искру боли почувствовал, прикрывая глаза. Всё равно. — Наплевать на чувства ни в чём невинных людей, — вторая пуля в живот, и пятно мгновенно расползавшейся крови, смешанной с грязью и запачканной грязью тканью. Йейс кашляет, пока звон в голове распространяется, пробивая череп, а пульс стучит в бешенном ритме. Феликс откидывает автомат, присаживаясь на корточки перед врагом, кольцом пальцев оплетая вздувшиеся синие вены и загорелую кожу. — Ты никогда не выберешься из Ада, благодаря твоим заслугам на Земле, — шипит, выпуская змеиный отравленный яд, собирая всю ненависть и злость, копившуюся годами, и сжимая пальцы до побледнения и хруста, видя посиневшие следы от собственных ладоней, слыша последние редкие вздохи, биение почерневшего сердца и обмякшее тело. Он умирает быстро, неинтересно. Сердце командира Йейса больше никогда не забьётся заново. Он никогда не совершит непоправимые вещи. Если только солдаты, заметившие труп командира, не станут беспокоиться и суетиться. Но это маловероятно. — Мы сбросим его в реку, никто не станет искать его, слишком мало чести. Но как протащить его сквозь военных? — озадаченно спросил Шиюн, подпирая подбородок рукой. Смотреть на чужие смерти стало таким обычным явлением, что уже и не удивляется как-то. — Неважно, Шиюн-а, — устало отвечает Феликс, вставая, и пошатываясь. Убийства для него действует как своеобразный наркотик, вред для организма. Феликс опьянён собственными чувствами, накалённые до предела. — Хоть в окно. Мне уже совершенно всё равно. Поехали лучше домой. Дом — это безопасность. Это моральный и физический отдых, словно защитный барьер от всех наружных неприятностей, несмотря на то, что каждый тренируется и занимается своими делами, выжимая максимально все силы. Чонгук понимает, что Ли выжат морально. Настолько, что не носит в данный момент вынужденных масок и фальшивых эмоций, он просто устал от накопившегося дерьма. А его число, к сожалению, с каждым разом становится всё больше и больше, и предотвратить это кажется непосильной задачей. Парни оставляют неостывший труп в одной из подсобок, вместе с другими убитыми военными. Командир Йейс был частью мира, частью происходящего будущего. Он был редкостной мразью, хотевший кровь, наполненную страхом и повиновением, и разрушимый хаос, как горящие в Аду цепи. Сердце за такого человека, пропитанного гнойной желчью, кровью не обливается. Так чем же они, выжившие в лагере лучше? Они спускаются по лестнице, заходя в тот же подвал. Бегут, шаркая подошвой берцев, не оглядываются на догоняющую следом охрану, что стреляют в них, задевая плечи и спину. Никто не чувствует этого — кровь в жилах проносится слишком резво, не поспевая за последующей струйкой, и взрывается океаном вместе с пульсирующими венами. Они выбегают из здания, чтобы уезжая, обернуться на оглушающий взрыв здания, крики, и литры крови внутри. Игры на выживание, подобно штучкам Йейса? Этих людей никому не жаль, возможно, они помогли. Помогли в том, что военных меньше, меньше крови и убитых людей.***
Здесь земля усыпана кровавыми разводами, желчью из пустого желудка и каплями пролитых солёных слёз, что подолгу срываются у каждого из них во мраке ночи. Они переживают общее горе воедино, скорбят по ушедшим, и не засыпают ночами, лишь бы не видеть последних открытых взглядов, чтобы потом наблюдать, как медленно уходит жизнь из некогда важного человека. И кричать, срывая голос. Он останется важным; останется в памяти навсегда, чтобы напоминать о том, что ты ещё жив. Чонгук, трясясь от внезапно накатившей истерики, медленно ступает ослабевшими ногами по длинному коридору, пальцами неподъёмной руки собирает пыль на стенах, и продвигаясь ближе к концу пустой стены, медленно оседает на пол, старясь не завалиться на бок. Перед глазами посеревшая пелена. Чон даже не старается разбирать местность перед собой, не старается беспокоиться о том, что попытки оторваться от реальности могут оказаться замеченными и кончится непредвиденными последствиями. Неважно, что он потерял силы; когда-то всё заканчивается. Заканчиваются и человеческие жизни. Чон не представляет, какого это — знать, что ты больше не очнёшься, что вечная темнота перед глазами и морозный гул в ушах будет преследовать везде, пока окаменевшее, ледяное, с синими чернеющими венами, тело будет засыхать и гнить от ненужности на кровавой земле, покрытой пеплом и остатками человеческого разума. Жизнь не сладка; она слаще никогда казаться не будет. Это кажется грехом, тем, что запретно. Оказывается, человеческая жизнь подобна сахарной карамели; а позже появляется сахарный диабет — сильнейший враг, от которого повышается риск болезней, инсульта и сердечно-сосудистых заболеваний. Осложнения — ещё сильнее, больнее, ножом по сердцу. Вылечиться сложно, возможно, но осознанно понимаешь, что сила воли действительно мала. Ослабевший организм не способен на борьбу, как и разум. Но сильнее всего — смерть; что жизнь для ушедших — сравнима с сахаром. Чонгук сжимает корни волос, тянет, покрасневшим носом утыкается в колени, зажмуривает глаза до чёрных мерцающих кругов, до крови закусывает губу, подавляя истошный крик, что он пытался сдерживать всё это время. Не сможет. Солёные дорожки катятся по щекам, собираются на подбородке и разбиваются о ткань штанов. Это бесполезно. До недавнего времени он верил в надежду, верил в сны и магию. Что это? Почему именно с ним? В галлюцинации он тоже верит, так может вдруг пришедший Сокджин и Чимин увезли его в психбольницу? Его кормят горькими таблетками, но это ложь, яд для организма, он не борется. А оказывается, работники те крысы, те чёртовы псы, кормящие пациентов для продолжения их галлюцинаций, потому что в них тоже вмешаны наркотики. Эта психбольница — тайная организация, убивающая людей, и подстраивающие смерти от наркотиков. И они не виновны, потому то прибывшие пациенты идут на поводу своих галлюцинаций. Чонгук верить в это отказывается. Но всё реально. Всё — от войны до крови, от лагеря до криков людей, от мощи оружия и перестрелок. Он шмыгает, открывает слезящиеся глаза, видит собственные мешки под глазами и чувствует опухшее лицо. Местность смазывается, а Чон и не хочет рассматривать; непривычно, отстранено, но приелось до ощутимой боли, как и у остальных. Снаружи ночь — не единой звезды, не единого порыва ветра; лишь сушеная трава и мурашки по коже. Чонгук не знает сколько сейчас времени, какое сегодня число. По собственным прошлым подсчётам, прошла уже неделя. Неделя в лагере, со сломанными, но вероятно слегка зажившими рёбрами, с Феликсом, Бан Чаном, Шиюном, с которыми он виделся несколько часов назад, с ребятами, мужчинами и женщинами, за которыми он наблюдал, безмолвно благодарил их волю, их не угасающую надежду на нормальную и спокойную жизнь. У Чонгука уже угасла. Он не разбирает дороги, движется наугад. Он снова меняет пугающую пустоту на переживание, на остатки чувств, чтобы по-максимуму притворятся живым. Потому что нужно; чтобы помогать другим обрести надежду на счастье.
