Кровь с молоком

      Руэри происходящий кошмар казался непрерывным, монолитным, как надгробная плита, и таким же тяжёлым. Он приходил в себя на короткие моменты и улавливал какие-то обрывки образов, клочки информации. Он не чувствовал тела, не понимал, что видит и слышит. Просто в один момент было темно, и рядом ощущалось какое-то движение, а потом он моргнул — и было уже светло, а он остался сам. Омега не мог даже сказать, прошёл всего день или несколько. К его несчастью, его пропажу никто не мог заметить, потому что все считали, что он ушёл к дедушке. Никто не искал его, а значит, и найти не мог.       Медленно в нём начала вскипать жуткая паника. Она поднималась изнутри так, как медленно поднимаются пузырьки со дна чайника, когда тот закипает, а потом забурлила в нём, ошпаривая. Вернулась боль. От малейшего шевеления он чувствовал, как жизнь по капле покидает его.       Повернувшись на бок, он раскрыл рот и его стошнило. Внизу живота потянуло резкой болью, словно из него выдернули кишки, и он всхлипнул.       Поднимался на ноги он не менее часа. По крайней мере, по ощущениям. Скрипя зубами, он встал сначала на локти, потом на четвереньки, потом просто на колени. Каждый шаг к подъёму требовал от него ужасно много сил. Уже потом он убрал с лица прилипшие волосы, что склеились из-за крови в грязные сосульки, в которых засох мусор. Пытаясь их собрать на макушке, он вдруг с ужасом понял, что он искусан. В точности в тех местах, где альфа может ставить омеге метку. Загривок, изгибы шеи, перетекающие в плечи. Всё горело огнём, а порванное пальто и рубашка насквозь пропитались кровью и прилипали к телу, холодя кожу.       От отчаянья он снова чуть не упал, но успел ухватиться за торчащий из земли корень и устоять. Больше всего на свете хотелось свернуться в клубок и рыдать напролёт дни и ночи, но такой слабости он не мог себе позволить. Это значило сдаться, а Руэри не собирался сдаваться. Если бы он упал прямо тут и сейчас, то больше не поднялся бы, а умирать не хотелось. Пожалеть себя он сможет позже, когда вернётся домой. Если вернётся.       Чтобы выбраться из оврага пришлось приложить ещё больше усилий. С каждым шагом он ощущал, как по бёдрам течёт, но это было не из-за течки больше. Ему было страшно опустить голову, поэтому он просто глотал немые слёзы, пытаясь сориентироваться в том, откуда он прибежал. К сожалению, от страха быть съеденным он совершенно не разбирал дороги.       Голые ноги, прикрытые до колен пальто, быстро замёрзли, но он не был уверен, трясётся ли он из-за этого, или из-за чего-то другого. Ужасно хотелось пить и присесть отдохнуть, но он упрямо волочился по лесу, хватаясь за деревья, когда был риск упасть.       Когда из-за неосторожности ветка хлестнула его по лицу, он вскрикнул и схватился за щеку, только теперь ощущая боль. Под ладонью ощущалась разорванная кожа, и много засохшей крови, к которой тоже прилипали волосы. Эри решил не исследовать и эту рану, к тому же, для этого ему пришлось бы лезть в неё грязными руками.       Он продолжал идти до тех пор, пока снова не начало темнеть. Всё вокруг молчало, словно мир забыл о том, что Руэри существовал, и белое солнце равнодушно падало за горизонт, погружая его во тьму. Эри не помнил себя от ужаса. Каждый шорох за спиной в темноте пугал его ещё больше. Он всё время оборачивался с замиранием сердца, когда ему что-то слышалось. Омега точно знал, что второго такого случая он не переживёт. У него не было ни одного сантиметра кожи, который бы не болел. Но больше всего болело внутри.       Продолжая идти в темноте, он думал только о том, что же он сможет сказать родителям после этого? А своему жениху? На деревенских ему было относительно всё равно, ему не были интересны другие альфы, а омеги и без того сплетничали о нём различные гадости между собой.       Горячая пульсация напоминала, что течка ещё не совсем прошла, лишь утихла, как если он провёл её с альфой.       Руэри всхлипнул. Если бы он не игрался в благочестие и гордость, а действительно лёг в постель к Аерну, то всё было бы иначе. В конечно счёте, какая разница, когда? Аерн — его будущий муж, так или иначе они бы провели вместе не одну ночь, так что какая разница, неделей раньше или позже? Омега клял себя, пытаясь не плакать, чтобы не терять драгоценную воду. Ему ужасно хотелось пить, во рту было сухо, а горло болело. Наверняка он и заболел от лежания на холодной земле, просто не замечал этого за остальным.       Когда силы покинули его, Руэри упал на колени и свернулся в клубок, как он и мечтал весь прошедший день. Одновременно было страшно, что волк может найти его, но в то же время совершенно всё равно. Эри не понимал, почему тот оставил его в живых, но это и не слишком его беспокоило. Живым он себя чувствовал едва ли.       Не смотря на усталость, он не мог провалиться в сон, погружаясь только в поверхностную дрёму. К счастью, к вечеру холодный ветер улёгся, а густо растущие деревья вокруг словно защищали его своими ветвями. Эри натянул на ладони рукава пальто, прижимая их к лицу, и уставился пустыми глазами вглубь. Можно было бы подумать, что он мёртв, если бы он не вздрагивал от вспышек боли.       Безмолвие и истощённость всё-таки смогли убаюкать его. Ему казалось, что сон качает его в себе, как большая лодка, но слишком опасная, с огромной пробоиной, заделанной очень хлипко. Если он заснёт крепче, в эту пробоину начнёт течь вода и он утонет, хотя соблазн так велик, что бороться становится всё тяжелее.       Когда Руэри раскрыл глаза снова, то слабо заскулил. От холода тело одеревенело, хотя болело не так сильно. Мышцы стали неподатливыми, и встать оказалось ещё труднее, чем в прошлый раз. Так он продолжал лежать, пока солнце не оказалось высоко и не пробилось сквозь густые кроны.       Собравшись с силами, он медленно поднялся и понял: сейчас всё или ничего. Третий раз встать у него точно не выйдет. Не потому что он действительно сдался, а потому что ресурсы его тела не безграничны. Он снова побрёл вперёд, не разбирая дороги, концентрируясь лишь на том, чтобы волочить ноги и не споткнуться о что-то. Его шатало, пустой желудок скручивало узлом, а ломота в теле становилась всё невыносимее. Обещание, данное себе ещё вчера, что он не будет плакать, показалось ерундой. Он всхлипывал, но не ревел в голос, словно кого-то стесняясь.       Руэри чувствовал себя так погано, что единственное, чего он хотел, это оказаться дома, в руках Аерна, чтобы от его взгляда ему стало лучше, чтобы тот посадил его к себе на колени и гладил, бесконечно гладил, снимая эту боль. Почему-то он не сомневался в том, что это ему поможет. Это по крайней мере напомнит ему, что он человек, а не животное, которое повязал другой зверь. Может быть, это не вернёт ему достоинство, которое он потерял, но вернёт ему способность мыслить без того, чтобы сводить всё к тому, что его взял волк.       В глазах начало темнеть уже очень скоро. Передышек стало в разы больше. Эри хватался руками за кусты и ветки, сдирая кожу на ладонях, лишь бы не упасть, но каждый шаг давался с таким трудом, будто он идёт по топям, и его ботинки снова и снова затягивает куда-то, а он должен вырывать ноги. Всё это отдаляло его от жизни, заставляло его сомневаться в том, что он вообще был там, в прошлом, где всё было так хорошо.       Когда он вымотался, было ещё светло. Эри просто вдруг понял, что сделать ещё один шаг он больше не в силах. Трясина оказалась куда сильнее его самого, она уже затянула его по шею, и он мог только дышать. Но толку от этого тоже было немного.       Сев под ближайшие кусты, он бессильно опустил голову, обнимая себя руками. Он никогда, никогда не сдавался раньше и не знал, что это так больно. Эри порой просто принимал обстоятельства такими, как они были, даже если они ему не нравились, как его помолвка. Но это не значило, что он сдавался, по своей воле он поступил бы точно так же, чтобы помочь родителям, что тяжело трудились всю свою жизнь, чтобы вырастить его. Какой же глупостью теперь казалось всё его внутреннее недовольство. Он должен был быть счастлив, что альфа, как Аерн, положил на него глаз. Трудно было радоваться задним числом, после всего, что произошло. Не тогда, когда всё болит так сильно.       Когда голова коснулась влажного мха, Эри хрипло вздохнул и провалялся в густой чёрный сон, больше похожий на потерю сознания или, ещё больше, на смерть.