Кровь с молоком

      Руэри хотелось бы, чтобы это было его последним потрясением. Но его ждало ещё несколько неприятных сюрпризов.       Когда за ним пришли родители, он сидел на постели, свесив босые ноги над полом и не дотягиваясь и кончиками пальцев до досок. В самом деле, думал он, какой он мелкий. Может быть, волк поэтому его и не съел, что он куцый — костей больше, чем мяса. Но от самоанализа его отвлекли.       На кухонном столе горел маленький фонарик, достаточно освещая всё помещение. Лонан несколько минут назад вышел, чтобы уложить детей спать. У Руэри же было неприятное предчувствие, со вкусом пепла во рту, от которого никак нельзя было отплеваться. Каир к нему больше не заходил по ясным причинам, но не приходил и Аерн. Эри не знал, хорошо это или нет, но он чувствовал себя и так слишком плохо, чтобы его настроение могло стать ещё хуже.       Родители вошли в кухню как-то неожиданно и очень тихо и замерли в проходе. Эри поднял плывущий взгляд и облизнул сухие губы. Он не знал, что сказать. Родители, кажется, тоже.       Первым пришёл в себя отец.       — Пойдём домой, — мягко сказал Кадан, выпустив руку мужа.       Руэри кивнул и послушно слез с кровати. Он давно привык делать так, чтобы родители в нём не разочаровывались, быть вежливым и кротким, как положено омегам и любящим сыновьям. Поскольку родители принесли ему вещи, он принялся одеваться и услышал хлопок дверью. Лан, младший родитель Эри, выскочил из дома. Омега растерянно уставился на отца.       — Он... ещё не смирился, — замялся с ответом Кадан, помогая ему надеть свой зимний, тяжёлый бушлат. Всяко лучше, чем его изодранное в клочки пальто.       — Поэтому вы не приходили?       — Да. Поэтому, — коротко ответил альфа, пригладив его волосы. — Я не буду ничего спрашивать, хорошо, милый?       Руэри кивнул, с благодарностью смотря на отца. Кадан всегда был любящим отцом. Как бы много он не работал и как бы не уставал от этого, он всегда находил время для того, чтобы подарить единственному ребёнку немного ласки. Сейчас он так же показывал чудеса понимания и поддержки, и Эри был за это благодарен.       Когда они вышли на улицу, он громко шмыгнул носом. Начал накрапывать дождь, а Лан, видимо, решил их не дожидаться. От этого омеге стало как-то паршиво, хотя он мог понять его. Узнать, что твоего единственного сына изнасиловали... К тому же, изуродовали. Эри видел себя в зеркало, которое дал ему лекарь.       Его правая щека выглядела как кровавое месиво, и он знал, что от этого останется шрам. Потом рубец посветлеет, и он стал бы незаметным, может быть, на любом лице. Только не на его. Руэри с головы до пят был усыпан бурыми вкраплениями веснушек, и на лице их так же было в изобилии. Этот след, оставленный волком, останется навсегда, и навсегда выделит его среди прочих омег.       — Ты будешь в порядке, правда же? — спросил Кадан уже перед домом. Руэри остановился.       Ему хотелось спросить, а что, если нет? Если он уже не в порядке, если он никогда больше не сможет сказать, что всё в порядке? Если он тронется умом, что тогда?       Его повязало животное, он провёл в лесу несколько дней, у него внутри и снаружи всё болит, он изуродован до конца своей жизни. Он не в порядке сейчас и не знает, как вернуться к тому, что было, когда ему так сложно.       — Конечно, — выдохнул Руэри и обнял отца, спрятав лицо на его груди, пахнущей летним сенокосом и солнцем. Хотя бы этот запах давал ему надежду.       Всю следующую неделю Руэри не выходил из дома. Ему нужно было немного времени, чтобы мысли устаканились. К тому времени температура ушла благодаря лекарствам, а раны подзатянулись. С трудом он запихивал в себя еду каждый день, каждый день просыпался после сна в пару часов и лежал в постели. Всё это время о нём заботился только Кадан. Папа не заглядывал к нему в спальню и сбегал, когда Руэри выходил, чтобы умыться или сходить в уборную. Это ранило. Очень ранило.       В один из дней, когда отец заглянул к нему вечером, Эри начал говорить так, словно у него прорвалась плотина.       — Ты говоришь волк? В этих лесах уже сто лет нет волков, их всех выловили браконьеры.       — Я знаю, но это был волк, огромный, чёрный и с белыми глазами. Он искусал меня, это всё сделал он, — он завёл руку за плечо, прикусывая губу и боясь взглянуть родителю в глаза.       — Эри, у тебя метки. Человеческие метки. Это следы от зубов альфы, — Кадан с опаской смотрел на сына из-под лба, как смотрят на быка, не будучи уверенным в его нраве. С готовностью среагировать на любые его действия, даже опасные.       Руэри моргнул, несколько раз, чувствуя, как покрывается потом, и испуганно икнул. Потрогав шею под линией роста волос, он забегал глазами по лицу отца. Он не чувствовал свой собственный запах, и не мог почувствовать метку на себе самом. Под пальцами он ощущал только раны, а от чьих зубов они были сделаны — нет.       — Я пахну альфой? — шёпотом спросил омега. Кадан поджал губы. — Я пахну альфой? — твёрже и громче спросил Руэри.       — Альфой и собакой, — сдался отец, отведя взгляд, а омега опустил взгляд и на его колени упали две одинокие капли, что не сдержались на коротеньких жёлтых ресницах.       Для него это значило только одно. Он сошёл с ума от пережитого. Ведь для него это был волк, зверь вымучил и бросил его. Омега верил отцу, значит, он действительно помеченный. Трижды. А это значило, что замуж его никто и никогда не возьмёт.       Для деревенских это значило, что его повязал кто-то за пару недель до свадьбы. К тому же, если от него действительно пахло собакой... Это была катастрофа. Конец жизни для Руэри.       Если кто-то мог закрыть глаза на его уродство на лице, то никакой уважающий себя альфа и не глянет на меченного трижды. Это был знак для окружающих, что омега перед ними сживает со свету своих мужей. Таких в брак больше не брали, они ходили вдовцами до самой смерти. Эри же трижды помеченный на пустом месте.       Прижав ко рту ладонь, омега зажмурился, пытаясь успокоиться. Он пытался себя утешать, но все его аргументы для себя же самого тут же рассыпались песком.       На что он годился теперь? Его не возьмут замуж и он вечно будет сидеть на шее у родителей. Надежды на хорошую партию для сына рассыпались, Лан теперь не мог ужиться с этой мыслью.       — Обо мне уже говорят всякие гадости, да? — шмыгнул носом омега, немного погодя.       — Не все. Но многие. Это пройдёт, они поговорят и забудут.       — Аерн теперь знает, что я испорченный, он расторг помолвку?       — Да, — и в этом не стал юлить альфа, сев ближе к сыну и обняв его. Накрыв ладонью его макушку, он прижал ребёнка к своей груди. — Но ничего страшного. Мы с папой любим тебя. Сейчас мы все растеряны, нам трудно, но ты наш любимый сын, единственный. То, что с тобой произошло страшное не значит, что мы тебя разлюбим.       Эри кивнул, закусывая белую губу до крови. Он попеременно краснел и бледнел, чувствуя холодный пот по всему телу и лёгкую дрожь.       Когда он снова остался сам в комнате, то убрал волосы за уши, и попробовал заново исследовать свои метки. Потом он вернулся к укусу на щеке, очерчивая раны кончиками пальцев, и чувствуя, как в горло поднимается ком. Это было странно чувствовать. Попытки понять, как следы, оставленные на его шее, могли оказаться человеческими ни к чему не приводили.       Эри слышал, что бывает такое, когда разум отвергает что-нибудь или меняет местами, чтобы защититься. Но ведь вряд ли он стал бы выдумывать волка, чтобы облегчить свои страдания. И всё-таки, всё и разом он объяснить не мог даже себе самому.