Кровь с молоком

      Эри быстро оправился после родов. Хотя и не без помощи Каролина, конечно. Альфа брал на себя заботу о детях без лишних вопросов. Он сам купал их, приносил ему, когда их нужно было покормить, укладывал спать и вставал по ночам. Эри немного даже ревновал поэтому, но ему слишком нравилось наблюдать за тем, как большой альфа держит на руках маленький свёрток, воркуя и успокаивая его. Это открывало Лина с новой стороны для него.       Дети оказались очень разными по проявлению характеров. Марь был спокоен, как только может быть спокоен ребёнок. Он не просыпался по ночам, не капризничал, не кричал, только если не слишком сильно проголодался. А вот Дарь кричал днём и ночью по всяким причинам, порой просто от плохого настроения. Эри боялся представить, что будет, когда у него начнут резаться зубки, но Каролин его успокоил, сказал, что у вервольфов обычно дёсна чешутся, и им достаточно дать пожевать игрушку, чтобы облегчить рост клычков.       Развешивая простыни на верёвках во дворе, Эри краем глаза смотрел на альфу, что свернулся в волчьем виде в теньке и заботливо обмахивал детей хвостом, чтобы было не так жарко. Малыши свернулись у него под брюхом двумя розовыми комочками. Дети с восторгом таскали нелюдя за уши, смеялись и лучились счастьем, когда альфа появлялся перед ними в виде зверя, особенно когда он ворчал и скулил. Даже плаксу Даря это успокаивало, он воспринимал отца как лучшую мягкую игрушку на свете.       Закончив с бельём, Руэри подошёл к волку и сел рядом, опустив ладонь на его голову между ушей. Каролин поднял морду и прикоснулся холодным носом к его плечу.       Можно было сказать, что всё налаживается, если бы не Маркас. Старший альфа становился совсем плох. Отказывался хорошо есть, редко выходил из дома, да и то, только чтобы поняньчить правнуков. Эри всячески поддерживал его здоровье своими лекарствами, но этого было мало. К тому же, Каролин исправно продолжал приносить в дом мясо, но ему нужны были и овощи. Для этого нужно было выйти в город.       Деревня, конечно, была ближе, но Эри очень боялся туда идти. Ещё не прошло и года, как он сбежал, воспоминания были свежи и всё так же болели, как воспалённая гангрена. Смотреть в знакомые лица казалось ему слишком ужасным испытанием.       Дарь заёрзал, проснувшись, как обычно он делал, готовый заплакать. Руэри поднял его на руки и расстегнул пуговицы на рубашке, не стесняясь взгляда белых глаз. Дав ребёнку грудь, омега повернулся к Каролину и вздохнул.       — У него зелёные глаза, — погладив омежку по щеке, сказал Руэри. — У тебя тоже были?       — Я не знаю, может быть, — ответил Каролин, обратившись и положив Маря на свою грудь. Тот не обратил на это никакого внимания, даже не шелохнулся, продолжая спать. — Если он зеленоглазый, то, может, и я был.       Руэри вздохнул, подняв лицо и прищурившись от солнца. Порой он забывал, что Каролину пришлось жить куда менее слаще, чем ему. Конечно, он не хотел сравнивать, это были совсем разные вещи, но это получалось непроизвольно. И всё-таки это не слишком отразилось на поведении вервольфа. Он не ожесточился, оставшись ласковым и заботливым, хотя и на его лице были видны следы мучений. Речь была не только о шрамах и белых глазах.       В то же время, Каролин совершенно точно нуждался в ответных действиях. Каждый раз, когда Руэри к нему прикасался, тот льнул к нему, выказывая весь голод и жажду в контакте. Это пугало.       — Линлин, — позвал Руэри. Чёрные уши повернулись к нему, — через год, может быть, больше, у меня может начаться течка. Тогда ты снова сделаешь это со мной?       — Нет, — Каролин принял сидячее положение, аккуратно придерживая ребёнка. — Сейчас мои физическое и душевное состояния гораздо крепче, чтобы я смог держать себя в руках. К тому же, наша связь так же окрепла, а мои метки окончательно прижились и зажили. У меня не будет острой нужды... ты...       — Я понял, не беспокойся, — Руэри медленно встал, чуть улыбнувшись. — Мне просто нужно было убедиться, что мы сможем проконтролировать это в следующий раз.       — Ты первый человек, который так относится ко мне, — Каролин прижал уши, смотря на него снизу вверх со смесью восхищения и щенячьего восторга в глазах. — Ты снисходителен и добр ко мне, хотя я даже не человек, и я последний вервольф в мире, который заслуживает быть с тобой рядом. Но сделаю всё для того, чтобы сделать тебя счастливым, чего бы мне это не стоило.       Руэри приоткрыл рот, собираясь сказать, что на слова ему поверить трудно, а потом вспомнил, как альфа кусал себя до крови из-за лишних прикосновений, как он вздрагивал и дёргался, лишь бы Эри не мучился от излишних контактов с ним. Омега не боялся прикосновений, какие они были между ними в принципе: лёгкие поцелуи в пальцы и виски, поглаживания и случайные столкновения ладонями. Они делали их чуть ближе ежедневно, и то отвращение, которое сопровождало Руэри при мыслях о том, чтобы потрогать альфу самому больше его не посещало ни разу, он делал это по своему желанию. Он хотел дать детям отца, хотя думал, что при этом они сами останутся чужими друг для друга, но Эри себя переоценил. Нельзя было спокойно смотреть на то, как нелюдь счастлив возиться с малышами, как он воркует над ними, да и над ним самим он трусится. Не мог он в ответ оставаться холодным.       Возможно, на это влияла та капля крови нелюдя в нём, или метки, или одиночество в лесу, или невесть что ещё, но ему нравилось знать, что он под защитой. Руэри не одинок, и ему есть к кому обратится за помощью или на кого выплакать свои переживания. Ещё он знал, что это несправедливо, пользоваться Каролином, и поэтому он был открыт тому, что альфа тоже будет приходить к нему и что-то говорить, чем-то делиться, он готов был слушать. Готов идти на контакт.       — Я знаю, что ты любишь нас, Линлин, — Руэри встал на колени, чтобы не возвышаться над альфой и их глаза были на одном уровне. — Сам я не знаю, что чувствую к тебе, не понимаю, где начинаюсь я, а где метки, из-за которых я предрасположен к тебе. Даже то, что я жив после родов... мы не знаем наверняка, что это значит для наших отношений. И всё-таки, ты должен знать, ты стал в моих глазах тем альфой, которого я так или иначе захотел бы видеть отцом своих детей. Когда я узнал, что я забеременел, я ни на секунду не сомневался в том, что я буду рожать, хотя это значило, что я сломаю себе всю жизнь окончательно. Я плакал, думая, что ребёночек родится другим, не как все дети, или похожим на того, кто сделал со мной ужасную вещь, но я не мог отказаться от него. От них, — Руэри улыбнулся Марю, что проснулся и задёргал ушками, слюнявя ключицу Каролина в вырезе рубашки. — Но я ни на секунду не позволил себе подумать о том, что это было моей ошибкой. Я не представляю, как жил бы, если бы мы не встретились, но сейчас я рад тому, что у меня есть дети. Что есть ты, который защищает и любит меня.       — Я всегда буду здесь для тебя, — пообещал Каролин, нежно потискав щеку рыжего альфёнка.       Руэри улыбнулся и кивнул. Это он знал. Всё, что говорил вервольф было на самом деле похоже на правду. Эри, хотя и не был больше доверчивым ребёнком, всё равно хотел ему верить. Уж то, что он будет с ним, было однозначной правдой, потому что он в самом деле пытался его прогнать ещё в самом начале, но из-за его упрямства они всё ещё вместе.       — Обещай любить их чуточку больше, чем меня, Лин. Ты нужен им гораздо больше, потому что ты вервольф и в них твоя кровь. Если со мной что-то случится, ты должен жить и заботиться о них.       — Что-то случится? Рури, с тобой не случится ничего, пока я тут. Я не нужен им больше, чем ты, ты всё-таки их папа, — Каролин передал ему на руки Маря, что начал сердито лепетать, прося кушать, а сам взял на руки омегу. Подняв малыша в воздух, он оголил клыки, улыбаясь, и ребёнок счастливо завизжал. — Даже не думай, что я допущу, чтобы с тобой случилось хоть что-то дурное, пока я жив.       — Конечно, мне нельзя даже палец уколоть, как ты тут как тут, — мягко засмеялся Эри, дав сыну другую грудь.       — Мне страшно, — неожиданно признался Лин упавшим голосом и опустил омегу на мягкую траву, где тот заагукал, колотя ножками. — Когда я чувствую запах крови с молоком, то схожу с ума от страха за тебя. Я хочу больше никогда его не чувствовать.       Эри кивнул, приглаживая кудряшки сына, и прикрыл глаза. Он тоже не хотел больше чувствовать запаха крови. Ничьей.