Уязвимые

— Ты мне никто, никем и оставайся. Держись подальше. У него зацелованные чужими губами губы, омерзительная россыпь засосов цепью по острым ключицам, кривоватые бледные пальцы, дорогая рубашка цвета такого же дорогого вина с легким золотым отблеском и совершенно пустые, жуткие, красивые до тошноты глаза. У него чокер на нежной шее, манящий намеком на сладкое удушье, тонкая талия, обтянутая ремнём от Гуччи, парфюм, отдающий горькой вишней, и пропуск во все элитные клубы Сеула. Он говорит неторопливо, в глаза смотрит снизу вверх, но как-то снисходительно. Небрежно скидывает с себя одежду и любит заметный блеск на губах. — Отойди, Намджун, — морщит слегка нос, не глядя в глаза. — Ты опять в эту обитель разврата? — Меня пригласили приятно провести время и выпить, хочешь, сходи тоже. А то слишком напряженный, даже смотреть страшно, — и привычно бесцветная усмешка. — Тебя пригласили на какой-нибудь легкий наркотик и прямиком в постель, — Намджун говорит еле слышно, а глаза так и горят злым огнём. — И что? — ведёт плечом небрежно. — Я, кажется, не прошу тебя побыть моим охранником на сегодняшний вечер. — Не смей идти у других на поводу. Тобой же попользуются и бросят подыхать, неужели до тебя не доходит? — бьет кулаком в стену в сантиметре от красивого лица. — Брось драматизировать. Разворачивается спиной, направляясь прямиком туда, где будут приторные коктейли, грязная лесть, прикрытая комплиментами, чьи-то колени, на которых наверняка будет очень удобно сидеть весь вечер. Намджун даёт себе клятву не брать этой ночью трубку. ~~~ — Я уже еду, — сразу, сходу, нервно, боясь опоздать, едет на красный, игнорируя недовольные гудки забившейся на широкую улицу толпы. — Не приезжай, я переночую у… не помню его имени. Он сказал, что позаботится обо мне, — чужие голоса на фоне, сливающиеся в надоедливое жужжание. Всего через какие-то четыре с лишним минуты он уже на переднем сиденье. У него расфокусированный взгляд, влажные губы и расстегнутая на пару пуговиц рубашка. — Куда ты меня везёшь? — внезапно хмурится. — Ко мне домой, куда же ещё, — Намджун барабанит пальцами по рулю, стараясь не смотреть никуда, кроме дороги. — Он сказал, что забронировал номер в отеле, кажется… Отвези меня туда? — Ты пытаешься вывести меня из себя? — машина тормозит около элитной высотки, поочередно хлопают двери. Уже в лифте он жмется к плечу Намджуна, весь пропахший чужими, едва стоя на ногах. У него слегка мятая одежда и свежий засос чуть ниже мочки уха. Намджун сверлит взглядом пятно на полу. — Останься, — позже тянет за запястье прямо к мягкой кровати, щурит недовольно сонные глаза. Намджун понимает, что проиграл, когда смотрит на растрепанные волосы, нежные бедра, слабо прикрытые одеялом, будто сияющую изнутри кожу, такую красивую в лунном свете. Он забирается в кровать, и к нему мгновенно льнут котёнком, утыкаются лбом в грудь, твердят себе что-то под нос. — Джун, ты такой хороший. И тихий смешок. Бред, конечно, но Намджуну кажется, что голос, произнесший это, едва ли смешан с алкоголем. А наутро — до смешного приятный запах кофе и тихие шаги. Какая-то удивительно лирично-гармоничная песня льётся откуда-то с кухни. Голос его мягкий, неправильным акцентом задевающий английские слова. У него уже идеально уложенные волосы, небрежно завязанная выше пояса джинсов рубашка и ничего не выражающий взгляд. — Это моя рубашка, — глупо бормочет Намджун, чтобы хоть что-то сказать. — Моя измялась, я верну как-нибудь потом. Намджун вяло поднимается на ноги, подходит ближе, опирается плечом о дверной косяк. — Ты сделал кофе? — Представь себе. Может, там осталось и для тебя. Кстати, где мой телефон? — На полке, кажется, — рассеянно говорит Намджун, прежде чем поцеловать. Он тянет ближе к себе, слабо сжимая пальцами собственную рубашку на чужом теле. В голове рождаются новые строчки, изящно переплетаясь между собой, а в душе что-то премерзко воет и стонет. — Я домой, — небрежно отстраняется, даже не взглянув, но останавливается, стоит Намджуну поймать его за запястье. — Не ходи туда больше, — «пожалуйста» повисает в воздухе. Он молчит, затем стряхивает чужую руку. — Тогда больше не проси меня приехать, — шипит Намджун от бессилия. — Те стихи, — вдруг говорит он. — Они обо мне? Стихи? Куча исписанных листов с загнутыми уголками и беспорядочно выделенными незамысловатым синим словами? Те самые, в которых от букв уже ничего, а только один единственный портрет и бесчисленные образы, дыхание и выдуманные улыбки? — И да, Намджун, — он уже у самой двери, сжимает пальцами ручку. — Я никогда не просил тебя приезжать.