Уязвимые

В текстах Намджуна не раз проскальзывало хоть упоминание дождя. В этот промежуток все становится одинаково неважным, блеклым и до неестественного стабильным. Поэтому, когда машина тормозит где-то в пространстве между их домами, освещая фарами пустую улицу, кажется, будто время остановилось. Он дремлет на переднем сиденье, в ушах дорогие наушники (ему не нравится сидеть в тишине, а Намджун терпеть не может дешевую попсу, которую день и ночь крутят по радио), на лице безмятежность. — Подпускаешь близко? — спрашивает в пустоту Намджун. — Не ждешь удара в спину? Или просто не боишься? Наверно, и вправду не боится. Он вообще ничего не боится. Ему на всё одинаково плевать. — Уж не тебя ли мне бояться? — смотрит потемневшими со сна глазами, слегка потягивается, садясь ровнее. — А почему нет? Ты ведь меня не знаешь. До сих пор. Он молчит секунду, а потом смеется негромко, щурясь, и качает головой. — Это я тебя не знаю? Да ты открытая книга, Намджун. У тебя всё на лице написано, это тебе стоит бояться своей же беззащитности и открытости. — Для тебя, может быть, — говорит Намджун, скрещивая руки на груди, и осекается, заметив двойное дно в собственных словах. Он замечает тоже. — Хочешь меня поцеловать? Ты же поэтому остановился в таком безлюдном месте, чтобы никто нас вместе не увидел и не подпортил тебе репутацию, да? Намджун смотрит удивленно, но опять не видит ни обиды, ни злобы. Его все это забавляет, кажется. — Дело не в репутации. Просто захотелось постоять здесь. — Тогда не трать время зря, — говорит он и тянется поцеловать. Им обоим жутко неудобно, но какая-то нездоровая нирвана выбивает из головы все мысли. Через минуту Намджун вылетает из машины, резко открывает дверь, вытаскивает его на улицу за запястье и сажает на капот. Целует снова, еще грубее, еще более властно, всем своим существом пытается поставить на место и едва ли не рычит, чувствуя чужую податливость. — Мне холодно, — ежится, смотрит из-под ресниц, но не отстраняется почти. У Намджуна в душе яростная борьба противоречий, ненависть накрывает волнами и еле заметно трепещет то самое, что он предпочел бы не чувствовать. — У тебя макияж размазался, — подмечает Намджун, разглядывая черные подтеки под красивыми глазами, а затем целует куда-то в скулу. — С каких пор дождь на вкус солёный? — вскидывает бровь, а он внезапно прячет взгляд и впервые не знает, что сказать. А после стирает с щек то ли капли дождя, то ли чего-то другого и стаскивает тонкий кремовый свитер, опирается руками на капот, слегка отклоняясь назад с каким-то вызовом. — Уже не холодно? — легко спрашивает Намджун, невольно скользя глазами по коже без единого изъяна. — А тебе не все равно? — премило кривит губы. — Делаешь из меня мразь? На себя бы лучше посмотрел, малолетка с самомнением выше нормы. — Так не спи с малолеткой, раз не нравится. Или ты, как ты сказал, слишком мразь, чтобы перестать? — Кто сказал, что мне не нравится? Намджун скалится, кусает подставленную шею аж до крови. Хочется принести боль, заставить скулить, выместить куда-то всю накопившуюся злость. А он только жмурится, дрожит, но прижимается еще ближе, еще теснее, не пытается сопротивляться. Намджуна это с ума сводит, и он хочет заглянуть в чужое лицо, увидеть наглядно то, какую власть он, оказывается, имеет. Да только ему не дают, обнимают за шею, тихо говорят: — Я прошу тебя. И Намджуна будто током бьет. Он сглатывает, хмурит брови, чувствуя на языке пьянящий металлом вкус чужой крови. Какого-то черта он слушается, отворачивается, дожидаясь хлопка двери, и садится за руль. Весь путь приходится бороться с желанием посмотреть, но он не сводит глаз с шоссе даже тогда, когда остается в салоне один. Машина стоит около чужого дома до тех пор, пока дождь не заканчивается. ~~~ Его толкают в плечо с явным недовольством. — Ты что о себе возомнил? Он злится? У Намджуна невольно губы растягиваются в нездоровую улыбку. Каждая эмоция с чужой стороны — как кусок сырого мяса перед оголодавшим хищником. — Тебе смешно? Взгляд падает сначала на чужое хмурое лицо, потом на широкий пластырь у изгиба шеи. — Что не устраивает? — Намджуну нравится, что теперь в идеальном образе что-то колючей ошибкой бросается в глаза. — Я тебе не грёбаная собственность, чтобы на мне укусы оставлять, тебе ясно, Намджун? — едва не шипит. — Неужели? — Намджун ставит ладони по обе стороны от чужой головы, загоняя в ловушку. — А тогда ты явно был не против, подставляясь и хныча мне в ухо. Он отшатывается, как от удара, но деваться некуда — за спиной только стена. — Прекрати, — упрямо смотрит в глаза. Намджун ощутимо давит своей аурой, не дает сдвинуться с места, а тот ещё держится. Надо же. — Не прекращу, пока не признаешь. — Не признаю что? — Что я твое слабое место. И что ты будешь терпеть, что бы я с тобой ни делал и как бы это ни противело всему тебе. Что я заставляю тебя наступать на собственное горло снова и снова. И я не только о гордости говорю, — Намджуну глубоко плевать на то, как он сейчас рискует. — Ты меня не сломаешь. Я тебе элементарно не по зубам. — Давай проверим. В ту секунду Намджун прекрасно понимает: каким бы исход ни был, проигравших тут будет двое.