Уязвимые

Намджун впервые просыпается, чувствуя чужое тепло рядом. — Детка, извини, твоя юбка где-то на полу… надеюсь, целая… — бормочет, не открывая глаз. — Детка обойдется без юбки, — хмыкает. Намджун мгновенно просыпается, смотрит с лёгким непониманием и немного расстраивается, не видя обиды в чужих глазах. Ничего, пелена дождя, белый шум. Как всегда. — Извини, — говорит все равно, потому что так надо. Хотя с ним нет никаких «должен», «обязан», «следует» и «надо». Абсолютная беспринципность. Он внезапно придвигается ближе, тыкается носом Намджуну в шею, глубоко вздыхает и шепчет в самое ухо: — Пахнешь женскими духами и моим парфюмом сразу. Как мерзко, — и слегка кусает. Намджун от неожиданности дергается, чувствуя кожей чужую улыбку. — Не изображай из себя невинную куколку. Сам играешь людьми… как вздумается. — Не забудь упомянуть об этом в одном из своих обиженных на весь мир текстов, — встает с кровати, не стесняясь своего обнаженного тела, подбирает с полки аккуратно сложенную одежду, идёт в сторону ванной. — Или обиженных на меня? Через несколько минут они сталкиваются в коридоре, и Намджун невольно подвисает на влажных, впервые неуложенных волосах. А ещё помимо волос замечает почему-то блестящие глаза. — Я сделал тебе кофе, — протягивает чашку, где идеально достаточно молока и корицы, как именно ему нравится. — И тебе спасибо. За ночь, за секс, — делает всего пару глотков. — Ты знаешь, что это, — кивает на кофе, — ничерта не «спасибо». Он смотрит неожиданно пристально, без улыбки. — А мне казалось, ты умнее. Разворачивается спиной. Как же Намджуна задолбало смотреть на его спину, идеально расправленные плечи, слушать ничего не выражающий голос. С грохотом ставит чашку куда-то на столешницу, резко тянет назад к себе, целует с каким-то отчаянием. — Не получится, Намджун, — тихо, в самые губы. Он смотрит без страха даже тогда, когда на его щеке остается яркий след от чужой ладони. Только моргает, а потом слегка удивленно спрашивает: — Может, оставим грубости для постели? — и поднимает уголок губ. А Намджун замахивается ещё, но замирает, не в силах пошевелиться. И, кажется, в чужих глазах даже мелькает какое-то сочувствие. То самое, горячо ненавидимое любым, кто считает себя личностью. Намджун именно из таких, но почему-то он больше не чувствует обжигающую ненависть, когда слышит, как тихо открывается и закрывается входная дверь. Говорят, больно смотреть на губы, которые не можешь поцеловать. Но куда больнее целовать эти самые губы, а ощущать вместо человека под собой его призрак. ~~~ — Ты по тонкому льду ходишь, — говорит ему кто-то из миллиона знакомых. — С ним так нельзя, не думаешь? — Мне нет дела. Пускай тонет всё глубже, если ему так нравится. В мазохистах есть что-то привлекательное. –…Ты хочешь поехать ко мне? — переводит тему. — А твой брат и его подружка будут еще сегодня? — облизывает губы, соприкасаясь с трубочкой и глотая кислотно-сладкий напиток. — Будут. Если у подружки не слишком много домашки, — не сводит глаз с чужих губ. — Я не был таким в ее четырнадцать, — ведёт плечом. — Говори тише, здесь следят за паспортами, выставят еще, — мельком оборачивается на охрану. — А с моим проблем не было. — Если б она купалась в деньгах, как ты, у нее бы тоже не было. Но и по твоему личику не скажешь, что тебе семнадцать. — Это комплимент или оскорбление? — садится на чужие колени, завораживая каждым движением. — Комплимент, конечно. Твою красоту ни одной строчкой не описать, — откровенная лесть. — А у него получается. — Хоть в чем-то он же должен быть хорош. А у меня таланты другие, — мягко кусает за мочку уха. — Напомнишь мне о них чуть позже, а то я начинаю забывать? — у него горят влажной похотью глаза и будто сами по себе двигаются бедра. — Напомню так, что ни о чем другом думать не сможешь. Ему нравится.