Lemniskatе

«Я так больше не могу», — произносит Сокджин вслух, набирая в руки ледяную воду, и сильно обрызгивает ею своё лицо с целью выкинуть эти грёбаные воспоминания из головы. О-о-ох, как же это больно. Адски. Джин интенсивно начинает мыть свои руки, постепенно ускоряясь; в какой-то момент он просто начинает растирать свои ладони, следом — предплечья, трёт так сильно, как будто хочет стереть все воспоминания, которые каждый день вливают в его ещё не зажившие раны лимонную кислоту. Руки уже начинают краснеть. Не переставая тереть, он начинает плакать, снова погружаясь в истерику. Но на этот раз всё намного хуже: его брови собираются в кучу, лоб морщится, а губы расползаются в странной улыбке — больше похоже на защитную реакцию. Он трёт, и с каждым разом сильнее и сильнее. Кажется, еще минута — и он сотрёт кожу до костей. «Нужно выплескивать чувства наружу, иначе они будут накапливаться и затвердевать внутри, а потом — умирать», — крутит в своих мыслях Сокджин, осознавая, что то, чего он так боялся, случилось именно с ним. «…потом, ты станешь просто кладбищем для чувств», — эхом отдаёт в сокджиновой голове голос. «неужели я снова стал им?»       Сокджин хранит и оберегает воспоминания о прошлом Юнги: о Юнги, который радовался жизни, грезил мечтами, ставил цели и достигал их, о том Юнги, который был полон сил идти вперёд и бороться со всеми, кто встанет на его пути. Много чего бережёт внутри себя Сокджин — это даёт ему сил не сдаваться, но и делает ему в разы больней. Когда у тебя две ноги и обе здоровы, ты воспринимаешь возможность передвигаться самостоятельно как должное. Как только у тебя отнимут твои здоровые ноги, приковав к инвалидной коляске, тебе будет больно не от того, что у тебя нет здоровых ног, — а от воспоминаний о временах, когда у тебя была возможность ими пользоваться. Из этого становится ясно, что мы переживаем не за руки или ноги и не за то, ушёл человек от вас окончательно или просто изменился, — а за воспоминания, которые остаются с нами до конца жизни, за воспоминания, которые до конца жизни будут вынимать из нас последнюю надежду почувствовать хоть что-то, кроме тревоги, чувства вины и ненависти к себе. Но Сокджин намеренно бережёт их внутри себя, пусть они делают ему больно. Вновь и вновь. И с каждым разом боль увеличивается с геометрической прогрессией, с каждым разом ему кажется, что он больше не может, что вот-вот сорвётся и покончит со всем этим, а следом и с самим собой. Память согревает человека изнутри и в то же время — рвёт его на части.

***

      Как только Юнги оказался на улице, он достал из кармана пачку сигарет, той же марки, что они раскуривали с Сокджином в первый день их знакомства. Другие он никогда не курил. Точнее, встречи. Первой встречи. Встречи, после которой они обязались стать лучшими друзьями, пообещав ни за что и ни при каких обстоятельствах не рушить дружбу чувствами. Но Сокджин не сдержал своё слово. И Юнги зол. Он чертовски зол на него. Он хочет избить его до потери сознания, но не может. Так же, как и не может отпустить, ведь Сокджин для Юнги как отдушина после всего этого дерьма, что ему приходится выносить каждый божий день: мудаки на учебе, паршивые отношения с родителями. Это так глупо, глупо, что даже смешно. Но нет времени думать, нужно идти. Окинув грустным взглядом место, которое так много значит для Юнги, ведь именно оно спасает его раз за разом, он с огромным камнем на душе и чувством тревоги отправляется по делам.       Вернувшись домой, первым делом Юнги решил как следует выспаться. На часах пять вечера, в планах было проснуться к часам восьми-девяти, в это время он обычно ужинает. Устроившись поудобней на кровати, он моментально засыпает.       Открыв глаза, Юнги ещё пять минут пялит в потолок, не осознавая, где он находится, кто он, и в общем пытаясь понять, какова цель его существования. На часах десять вечера. «Отлично, — думает он, — поспал пару часиков перед ужином». Аппетит был зверский, что показалось странным, ведь это ему несвойственно. Поев лапши и усевшись на диван с целью посмотреть фильм или заняться еще чем-либо, он берёт в руки телефон и видит около десятка пропущенных и смс. — Этот хён такой назойливый, — фыркает Юнги. Он открыл сообщения, но не понял, в чём дело. Сообщения были от Хосока. Хосок — это очень близкий для Юнги человек. Но близкий не настолько, чтобы доверить ему то, что с чем Юнги живет всю свою осознанную жизнь. Юнги держит Хосока рядом ещё и потому, что он очень хороший человек, плюс ко всему — сводный брат Чимина. А дальше уж думайте сами. Не скажу, что Юнги позволяет чувствам брать верх над разумом. Но ведь и нельзя забывать, что Юнги чертовски хорошо умеет обманывать. В том числе самого себя. Настолько хорошо, что порой сам в это верит.        Юнги смотрит на число — тридцатое марта. «Глазам не верю! Я что, спал двадцать пять часов?! Как такое возможно?» Судя по всему, эта эмоциональная мясорубка плохо сказывается на его здоровье. Юнги оставляет сообщения Хосока не отвеченными — у него попросту нет сейчас настроения выяснять отношения с этим дотошным хёном. Спокойно взяв с полки книгу, он в сотый раз начал читать своё любимое произведение, Осаму Дазая. Если быть точнее, он перечитывал раз за разом «Исповедь неполноценного человека». И каждый раз как в первый. На этот раз, он взял книгу в руки, делая вид, что ничего необычного не произошло. Несмотря на то, что до этого Юнги проспал сутки, ему и этой ночью удалось как следует вздремнуть.       Проснувшись, Юнги первым делом решил позвонить Хосоку и договориться о встрече. Хосок приболел, поэтому позвал его к себе. «Так даже лучше», — думает Юнги и, сделав глоток уже остывшего кофе, идёт собираться.

***

— Хён, ты что-то совсем плох, — первым делом говорит Юнги. — Ты себя видел? Выглядишь так, будто бухал всю ночь. К тому же ты даже еще порог не переступил, а уже успел мне надоесть, — без нотки обиды в голосе отвечает Хосок. — Я спал. Они обнялись. — Что за пакет? — Хосок кивает на руку Юнги. — А, это я принес витамины одному деду, который находится при смерти, — говорит тот и кладет пакет на стол, — просто, если он умрёт, это нарушит все мои планы, — договаривает Юнги и одновременно снимает верхнюю одежду. Усевшись за стол, он ловит на себе тяжёлый взгляд Хосока, который словно говорит: «еще одна такая шутка, и я сломаю тебе нос». Последовала пауза, после которой Хосок продолжил рыться в пакете. Через секунду он снова остановил свой взгляд на Юнги, но в этот раз он смотрел на него, как на идиота: — Соджу? — говорит Хосок, доставая из пакета зелёную бутылку. — Как я по-твоему должен это пить? Я же принимаю лекарства. Ты действительно такой идиот? — произносит тот, на самом деле зная, что Юнги хотел позаботиться о нём, но просто не знает, как, потому что он никогда не делал этого раньше. — Я… Я как-то даже не подумал, — говорит Юнги, нервно проводя вверх-вниз двумя руками по своим бёдрам. — Ты просто хочешь, чтоб я сдох раньше времени, — это не самая смешная шутка Хосока, но он сам же начал с нее смеяться, чем сгладил нелепую тишину в воздухе. Хосоку было безумно приятно осознавать, что с виду холодный и грубый Юнги вовсе не такой на самом деле. Он чувствовал себя окрылённым и нужным, смотря на Юнги, взгляд которого бегал по столу всё время, пока Хосок смотрел, что тот ему принес. Было понятно, что Юнги редко так делал и ему очень некомфортно. Но, несмотря на всё это, он не смог оставить Хосока без своего внимания в то время, когда тот действительно в этом нуждался. — Как дела на работе, хён? — спрашивает Юнги, параллельно набивая рот лапшой. — Можешь включить калькулятор? — Юнги не понимает, о чём речь, но молча достает телефон и выводит на экран калькулятор. — Что ты делаешь? — интересуется Юнги. — Пытаюсь сосчитать, сколько раз я просил тебя не называть меня хёном, — Хосок старше Юнги на несколько лет, но тем не менее он был против неофициально-вежливого стиля в их общении. — Ради этой несмешной шутки ты заставил меня достать из кармана мой телефон и включить калькулятор, когда он не был тебе нужен на самом деле? А-а-йщ, этот хён, — начинает возмущаться Юнги. Хосок находит это забавным. Они начинают смеяться: — Ты снова назвал меня хёном. Ты ослушался хёна, который приказал не называть его хёном, — говорит Хосок, смотря на Юнги, который снова начинает смеяться. И понимая, что сказал какой-то бред, начинает смеяться вместе с ним.       Вот, дружба, о которой так мечтает Юнги: смеяться без причины, спорить о всякой ерунде, говорить глупости без страха выглядеть тупым, ссориться, называть друг-друга последними словами, драться, а после как ни в чем не бывало вместе кушать, снова споря о мелочах. У Хосока нет никого роднее Юнги, он доверяет ему всё, надеясь на полную взаимность, но Юнги так не считает. Юнги не считал Хосока другом по одной просто причине: он не знает о нём самого главного. Для Юнги очень важно, чтобы человек, которого он будет называть другом, знал о нём всё. Так какова вина Хосока, если Юнги сам не говорит ему об этом? Он ведь ни разу не пытался даже поговорить на эту тему. Это выглядит так, будто Юнги боится быть осуждённым и зависит от общественного мнения. Тогда почему Юнги общается с человеком, который может его осудить за выбор, который даже не он принимал — никто ведь не в силах противостоять природе — бред какой-то, согласитесь? На самом деле, Юнги плевать хотел на то, как к этому отнесётся Хосок: уйдёт или останется, осудит или, чего хуже, расскажет об этом всем. Это ведь его выбор. Для него было важно не терять нить, которая связывает его с Чимином хотя бы косвенно. За отсутствием полноценного доверия к Хосоку Юнги захотел найти человека, которому он сможет довериться полностью, рассказать наконец-то всё, что он так долго держит внутри, и быть уверенным на сто процентов, что от него не отвернутся. Именно так — отчаявшись — Юнги отправился искать друзей на сайтах гей-знакомств. Ему не нужна была компания единомышленников или тех, с кем можно просто потрахаться, ему нужен был один единственный настоящий друг. И стоило Юнги на секунду поверить в то, что он нашёл его, как всё с грохотом обвалилось на его плечи: Сокджин влюбился. Юнги был уверен в этом на сто процентов, но сам Джин до ужаса боялся сказать ему это в лицо. Юнги это только на руку, ведь если Сокджин признается, общение скорее всего придется прекратить, а так он умело строит из себя дурачка, делая вид, что ничего не происходит.       На самом деле, Сокджин никогда не был для Юнги таким другом, о котором он всегда мечтал. Джин редко шутит, боясь выглядеть нелепым: «а что если это будет не смешно?», всегда много думает перед тем, как ответить, опасается сказать что-то не то — вдруг он обидит этим Юнги? Даже если тот ведёт себя как ублюдок, Сокджину проще промолчать и уйти, чем начать ссориться. Всё потому, что он до смерти боится его потерять.       Юнги для Сокджина, как бомба замедленного действия — не известно, когда рванёт. Тот, в свою очередь, делает всё, чтобы это произошло как можно позже или вовсе не произошло. Сокджин мечтает хоть на секунду ощутить на себе чувства Юнги. Каждый раз, целуя его губы и получая от него взаимность, он надеется, что Юнги будет таким всегда. Если б он мог, он отдал бы всё, что у него есть, только ради того, чтобы прожить с Юнги свою жизнь… Он прощает ему всё, стоит Юнги только прикоснуться к сокджиновым губам, нежно втягивая их в себя или же страстно искусывая до крови. Все страдания, слёзы и истерики, которые переживает Сокджин с первого дня их знакомства, — всё это он готов обменять на ночь, в которой Юнги осознанно войдёт в Сокджина, а после сам позволит ему прогнуть Юнги под собой. Просыпаясь, Сокджин надеется услышать: «Мне очень понравилась прошлая ночь. Может повторим?», а на деле слышит только: «Мы что, вчера опять переспали?». Занимаясь сексом с Юнги, Джин делает всё, что в его силах, чтобы он запомнил его на всю жизнь, но тот забывает всё уже через пару часов. Сокджин мечтает хоть раз переспать с трезвым Юнги, чтобы тот запомнил лучший секс в своей жизни навсегда. Ведь больше никто и никогда не сможет сделать это как Сокджин. Никто, никогда не сможет так, как он. Ни полюбить, ни трахнуть.       Мне кажется, любить человека, не зная ничего о том, что он чувствует, равносильно прогулке по минному полю или же ходьбе по канату над пропастью. Если в первом случае от тебя ничего не зависит, потому что ты не знаешь, где закопана мина, то во втором от тебя зависит многое. Только ты в силах удержать равновесие и шаг за шагом спокойной и размеренной походкой дойти до другого конца. Но противостоять обстоятельствам, которые ты не в силах контролировать — невозможно, к примеру, ветер, который захотел именно в эту секунду с бешеной силой подуть тебе в лицо, следом окутав полностью всё твое тело, как итог — ты срываешься в пропасть. Шанса пройти весь этот путь заново у тебя не будет — ты попросту не выживешь. Виноват ли в этом ветер? Конечно нет. Ведь он не знал, что ты не удержишь равновесия, и не знал, что ты занимаешься такой опасной для жизни ерундой. А ты виноват? Да тоже нет. И ты ведь не знал, что ветер подует именно сейчас и именно тебе в лицо, так же ты не знал, что потеряешь равновесие и упадёшь. Ты виноват только в том, что решил встать на канат, заведомо зная, что можешь умереть.       Можем ли мы назвать Юнги злым по отношению к Сокджину? Думаю, нет. Понятие добра и зла — выдумка людей. Как и понятие нравственность, о которой Юнги так переживает. Можем ли винить Юнги во всех сокджиновых страданиях? Тут решайте сами: с одной стороны, Юнги не заставлял его влюбляться в себя, наоборот — они пообещали друг-другу никогда не рушить дружбу чувствами. Получается, виноват Сокджин? Мне кажется, нет. Ведь люди еще не научились подчинять себе сердце. Когда дело касается любви, все правила, законы и исключения не имеют никакого смысла, и Юнги сам в этом убедился. Ведь именно он первым и нарушил главное правило Лемнискаты: «Никогда не влюбляться в натурала».       Их с Хосоком идиллию нарушил звонок в дверь. «Кого там чёрт принес?» — думает Юнги, пока Хосок пошёл отпирать замок. — Э-э-э-й, Пак Чи-имин, — нарочно изменив тон в голосе на более хриплый, произносит Хосок. Сердце Юнги бешено застучало. — Я услышал от мамы, что мой братец приболел, звонил тебе кучу раз, ты так и не ответил мне, — говорит Чимин, снимая с себя куртку и, передав пакет Хосоку, садится за стул между ними. — Да, мы с Юнги разговаривали, наверное, я не услышал, — говорит Хосок, раскладывая содержимое пакета. Чимин и Юнги здороваются. — А ты чего такой загруженный? Этот зануда тебя утомил? Он умеет, — смеётся Чимин, тыкая пальцем в Хосока. Тот просто закатывает глаза в ответ. — Да нет, — отвечает Юнги. Его глаза снова забегали. «Возьми себя в руки», — Юнги мысленно дал себе пощёчину. — О. Это что? — Чимин замечает на столе зелёную бутылку, — откуда у тебя тут соджу? Ты что, пьёшь? Как ты можешь, ты ведь принимаешь лекарства! — он начинает возмущаться. — Это… это я принёс. Ха-ха, — робко говорит Юнги, стеснительно улыбаясь деснами, — я просто думал… — Он принёс её, чтобы у меня был стимул скорее поправиться и нажраться с ним как следует, — перебивает его Хосок, как будто что-то подозревая. — Так? Юнги-я, — обращается к нему Чимин. У Юнги сердце колотится с такой силой, что, кажется, оно скоро деформирует его грудную клетку, — что ты думаешь насчёт того, чтобы мы распили её вдвоем? «Что? Вдвоём? Это типа свидание получается. Стоп, нет, какое свидание, ты что, совсем больной придурок? Тут же Хосок. Так, что ответить? Если откажу, это будет выглядеть подозрительным, если соглашусь — тоже». — Я не против, — быстро и громко отвечает Юнги, после чего Хосок смотрит на него, широко раскрыв при этом глаза. — Вы вдвоём, — говорит Хосок, тыча в них двумя указательными пальцами рук, — совсем страх потеряли? — Хён, принеси нам пару рюмок, — просит Чимин, на что Хосок просто злостно фыркает и кладёт на стол три рюмки. Себе на всякий случай. Они втроём усаживаются за столом, душевно разговаривая на абсолютно разные темы. Юнги с Чимином уже выпили по две рюмки; нельзя сказать, что они опьянели, но разум был немного затуманен: — Как ты думаешь, правду ли сказал нам учитель Пак? — спрашивает Чимин. Юнги непонимающе взглянул на него. Он не знал, что ответить. С одной стороны, Юнги не хочет обманывать Чимина, так как рано или поздно планирует признаться ему в своих чувствах. С другой стороны, сейчас вся эта ситуация может сыграть против него, поэтому он просто игнорирует вопрос и выпивает очередную стопку, обрекая себя на вечную пучину лжи, которую он так ненавидит. — Кстати, врезать Тэ Джону было смело с твоей стороны, — говорит Чимин и тоже выпивает. Юнги чувствует гордость. — Смело, но глупо, потому что ты перетащил все подозрения на себя, когда заступился за этого ботана. Его и так все гнобили, и если бы пустили слух о том, что его ебут в жопу, особых изменений бы не произошло, — заканчивает он. Юнги резко становится противно, он хочет встать и просто уйти, но не может этого сделать сейчас, так как всё станет слишком очевидно. Он смотрит на Чимина и искренне не понимает, как он может такое говорить о живом человеке? Да и как вообще Юнги позволил себе влюбиться в такого мудака? — Мне всё равно, — бесчувственно изрекает Юнги. После чего в их диалог встревает Хосок: — Ты такой ублюдок, — говорит тот, наливая себе в рюмку соджу. Он сразу же выпивает всё содержимое. Юнги и Чимин смотрят на него, не моргая. — То есть, ты хочешь сказать, что если я приду и скажу тебе, что гей, ты отвернёшься от меня? — вопрос Хосока заставил комнату погрузиться в тишину на несколько минут. Юнги же начал осознавать, что Хосок понял, что эта тема ему неприятна, так как непосредственно касается его. Но они оба не знали одного факта, который Пак Чимин решил утаить. В тот день, в классе, он был единственным, кто заступился за Юнги. Из каких побуждения — непонятно. «Он что, обо всём догадался?» — говорит себе Юнги, не понимая, что делать дальше. Но его радовало одно — он ошибался в представлении отношения Хосока к геям. Для него это действительно не имеет никакого значения. Юнги не заметил, как начал улыбаться. Неужели он сможет признаться Хосоку в том, что он скрывал всё это время, неужели наконец-то он сможет называть его другом? — От тебя — нет. Но сближаться с человеком, заранее зная, что он с мужиками спит — не стал бы, — спустя несколько минут отвечает Чимин. — Тогда ты не гомофоб, ты просто законченный кретин. Это хоть немного радует, — говорит Хосок, после чего обращает свой взгляд на поникшего Юнги. — Эй, ты как? Кажется, с него хватит алкоголя. Тебе вызвать такси? — последнюю фразу Хосок говорит погромче. — Что? Нет. Я нормально, я сам. Ладно, я пойду, — быстро говорит Юнги, накинув на себя куртку. И, небрежно сунув ноги в ботинки, говорит Чимину: — Увидимся на учёбе. Хён, я позвоню, — обращается он после к Хосоку. — Он неисправим, — закатывает глаза тот после того, как Юнги уже захлопнул за собой дверь. «От тебя — нет», — крутит в своей голове Юнги. Он не гомофоб. Он не гомофоб. Не гомофоб. Юнги рад настолько сильно, что даже протрезвел. Сделав глубокий вдох и выдох, он успокаивает кипящие внутри него эмоции. Появилась маленькая надежда на то, что бесконечному потоку вранья можно положить конец без ущерба для себя. Но почему он поставил себя в обществе совсем иначе? Почему все всегда говорят о том, что Пак Чимин настроен чуть ли не убивать геев? Хотя, Юнги ведь ни разу не слышал этого от самого Чимина, даже в тот день: он не начал выяснять, о ком именно говорил этот старый маразматик, не полез в драку, защищая Тэ Джона. Он просто сидел, сидел и молчал.       Юнги понял, что родные для Чимина важнее всех принципов. Пазл в его голове потихоньку начал собираться воедино. Но этого мало, чтобы действовать дальше.