Lemniskatе

Громкий стук в дверь нарушает тишину в кабинете директора: — Неужто ты сам ко мне пришел? Глазам не верю, — наигранно удивленным тоном говорит Намджун, делая шаги к небольшому шкафчику, где стояла его коллекция выпивки. Бьюсь о заклад, все напитки в сумме дадут не меньше нескольких миллионов долларов. — Прошу вас подписать моё заявление, Господин Директор, — никто не знает, чего стоило Джину хранить спокойствие и отстранённость, но, к своему счастью, он звучал максимально холодно. — Какое еще заявление? — Сокджин кладёт лист на стол. — Об уходе. Так долго он репетировал эту фразу. Выпивая очередную стопку сорокоградусного в баре на другом конце города, он представлял, как придёт к Намджуну, возьмёт себя в руки, смело бросит на стол заявление и уйдет, возможно, не проронив ни слова. Он будет смелым, решительным… Но ведь Сокджин не такой. В реальности у Джина сердце колотится так сильно, что все его тело вот-вот онемеет, он запоздало осознаёт, где и перед кем сейчас стоит, такой жалкий и сутулый. Находиться в кабинете директора мерзко и липко страшно, особенно после той самой ночи. Не говоря уже о том, что Джин добрую неделю не появлялся на рабочем месте, за что ему должно было точно прилететь. Но почему Намджун выглядел таким спокойным, будто… знал, что Джин придёт? Джину было трудно думать, мысли не унимались, упорядочить их было почти невозможно. Он нервно сглотнул. Сокджин старался быть смелым, но когда заявление легло на поверхность стола, Намджун заметил, как дрожит его рука. — О чём ты? Я не могу потерять такого ценного сотрудника, — говорит Намджун с ухмылкой. Он сложил руки на груди и напористо глядел аккурат на Сокджина. Он ждал, когда тот наконец поднимет свой взор, и господину Ким удастся его подчинить. Но Джин догадывается, что дело совсем не в том, что он ценный сотрудник. — Вам придётся, — отвечает Сокджин, с трудом изменив тон голоса на более грубый. Он должен сделать это здесь и сейчас, иначе всем будет хуже. Гордясь своей решительностью, Сокджин отступает на шаг назад и не отстраняет глаз от пола. Сердце окончательно спустили с поводка — его сердцебиение сейчас настолько быстрое и громкое, что Джин с трудом слышал, как его директор недовольно вздыхает, как наклоняется к столу. Джин вцепился в подол строгого пиджака. Здесь и сейчас. Ответ от Намджуна так и не последовал — Сокджин чувствовал, как Намджун, наверное, сейчас смеётся с него. Он даже представлял, как тот с ухмылкой скалится. Кривоватые пальцы вновь сжимают подол пиджака, сердце колотится, и Джин, не проронив ни слова, стремительной походкой направляется к выходу, и уже через несколько секунд его образ скрывается в узком коридоре. «Неужели у меня хватило на это смелости?» Намджун остался стоять, как вкопанный. Он оперся руками на свой письменный стол и склонился к заявлению. «Что себе позволяет этот малый?» Его зубы вцепились в собственные щёки, обнажив острые, тяжелые скулы. Он читал заявление, в котором Ким Сокджин просил уволить себя, брови Намджуна с каждой прочтённой строчкой хмурились всё сильнее. В нем медленно закипала злоба и непонимание. Сокджин просто поставил Намджуна перед фактом? Так нагло? Так беспардонно? Ещё никто не позволял себе бесцеремонно ворваться в кабинет директора, небрежно кинуть на стол жалкую бумажку и говорить с ним в таком тоне. Будь на месте Сокджина другой, Намджун вышвырнул бы его уже сразу после того, как тот со всей наглостью ступил за порог его кабинета. Но Джин не другой сотрудник. Джин особенный. Намджун не торопился бежать за ним. Он вальяжно потянулся к бутылке старейшего алкоголя и наконец налил себе в бокал коньяк, стоимостью несколько зарплат среднестатистического работника его фирмы, который ждал своего часа еще до того, как в кабинет вошел Джин. В тихом помещении отчётливо слышен каждый шорох. Звук наполняющегося снифтера показался Намджуну громче обычного. Выпитая им горячащая жидкость немного обжигает горло, по телу Намджуна медленно распространяется тепло. Какое-то непонятное, чуждое ему. Это тепло появилось внезапно, когда Намджун вдруг вспомнил, как в ту ночь холодный свет фонарей мягко лежал на лице Сокджина. Намджун впервые видел его таким сосредоточенным и серьезным, возможно он даже заметил толику презрения в его взгляде. Но ему не хотелось проучить его за это — тогда ему хотелось прикоснуться рукой к щеке и заставить посмотреть на себя, чтобы это глупое презрение ушло с прекрасного лица Сокджина. Хотелось даже увидеть, как его взгляд медленно смягчается, брови поднимаются, и его пухлые губы совсем чуть-чуть приоткрываются от неожиданной близости. Сглатывая ещё одну порцию коньяка, Намджун представляет, как он обжигает дыханием манящие губы и мягко, но требовательно впивается в них. Он бы свел Джина с ума одним лишь поцелуем — он умеет это, знает точно. Фантазии заставили плечи Намджуна расслабиться. Он снова вспомнил эту маленькую, аккуратную и такую правильную родинку на идеальном лице Сокджина. Без неё, казалось, Джин рассыплется и перестанет быть собой. Прямо сейчас. Нельзя допустить, чтобы Сокджин ушел. Ни в коем случае. Путей пересечения у них больше нет, а Намджун обязан как можно быстрее поставить ту самую галочку в своем «блокноте» — обязан, он обязан переубедить Сокджина и прошептать ему прямо в губы о том, как он ошибался, держа Намджуна на расстоянии.

***

Шли ночи и дни — когда тонкая грань между светом и тьмой стиралась и сменяла друг друга, образовывая собой маленькую бесконечность — невозможно было разобрать, что где… Третий день, если не пятый, Юнги валялся на своей сбуровленной кровати, а вокруг него на полу копились бутылки. Первая мысль после пробуждения была очередной и ожидаемой. «Я все ещё жив?» Юнги меньше всего хотелось бы жить сейчас. Он пощупал простынь, сжал ее в своих руках и почувствовал слабость в ладонях. Чуть приподнявшись и сменив положение с лежащего на полусидящее, Юнги почувствовал, как мозг его перекатывается из стороны в сторону, ударяясь прямо по черепушке. Но его не так сильно заботило физическое состояние — все это было ничтожным по сравнению с тем, что Юнги пережил за эти ночи. Он смотрел в потолок часами, пил — опустошил свой бар почти полностью, прикоснулся даже к тому алкоголю, который никогда не трогал — и плакал. Он не знал, какой день сегодня, учатся ли студенты и учились ли они вчера. Но он знал, что там его искать никто не будет. Снова утро. Или ночь? Снова проснулся, а это значит, что снова больно. Он старался спать как можно больше, чтобы избежать самокопания и пугающей реальности, но во сне было хуже. Во сне его самые страшные опасения оживали и пожирали Юнги без остатка. В его снах Чимин плевал ему в лицо и говорил, как тот ему противен, и как бы никогда в жизни Чимин не подал Юнги руку, зная, что он гей. Гей. Три буквы — недостойный счастья. Ему снился Джин, который в его снах сначала заботился о нем, а потом вдруг резко менялся в лице, кривился в глубоком презрении и отворачивался. Он смеялся над Юнги и приговаривал, что тот виноват во всём. Юнги даже снилось, как отворачивается от него последний, кто у него остался, последний на кого он надеется. Хосок… Юнги знает, что тот точно звонил ему. Он возможно даже в дверь ломился, но Юнги не представлялось возможным сдвинуться с места. Сейчас, спустя чёрт знает сколько дней, Юнги немного яснеет. Он чувствует, как болят его глаза, и наверняка он сейчас очень безобразный, да такой, что в зеркало глянуть страшно. Юнги всегда было страшно смотреть в зеркало, но сейчас это казалось совсем нереальным. Юнги решается. Понятия не имеет, почему эта навязчивая мысль всплыла в его голове, но она высветилась как мантра: «Хосок». Будто что-то тянуло его. Может, это тот самый якорь? Юнги решается встретиться и поговорить. Может, он даже расскажет ему главный секрет всей своей жизни. Сердце Юнги почувствовало, что поддержка Хосока это то, что может помочь ему сейчас. «Через час в пабе», — сообщение от Хосока так обнадёжило Юнги. Он не видел, сколько сообщений было вверху — наверняка штук пятьдесят — не смотрел на пропущенные и даже не обратил внимание на разбитый экран. Юнги с облегчением вздохнул и прижал телефон к груди. Это может быть большим шагом, намного бóльшим, чем Юнги себе представляет. Уже через час нужно быть на месте, поэтому Юнги все же встаёт из своего логова, хотя это даётся ему непосильным трудом. Он ушёл собираться, прокручивая в голове разные варианты событий.

***

— Боже… Всё в порядке? — говорит Хосок, держа в руках меню, до которого ему нет никакого дела. Хосок пристально рассматривает лицо Юнги, на котором и мышца не дрогнула с момента, как тот зашел. Тревога за друга поселяется в сердце Хосока: он видит, что Юнги выглядит неважно. Он даже сказал бы, что ужасно, — ужаснее его помятого бледного лица были только его абсолютно пустые глаза. Он редко видел друга таким. — Я, если честно, сам не знаю, в порядке ли я, — Юнги смотрит в пол, сидя ровно напротив Хосока. — Что случилось? Расскажи мне. Ты же знаешь, я ненавижу интриги, — Чон постарался скрыть своё волнение и непонимание за дружественным и ободрённым тоном, но Юнги мог заметить, как тот теребит листочек меню. Хосок всегда был открытой книгой. Им приносят напитки, которые они заказали ранее, и Хосок поднимает свой взгляд на официанта. Юнги — на Хосока. «Он ведь не отвернется от меня? Он не посмеет.» Почему Юнги этого так боится? Он всматривается в друга, который кивает официанту. Следит за его движениями как заворожённый. «Хосок… Такой хороший», — думает про себя Юнги. Юнги кажется, что душа Хосока совсем ещё молодая, невинная, и она не видела того ужаса, что пережил Мин. Но почему так страшно открыться, даже зная, что твой настоящий друг вполне может принять тебя? Почему руки так дрожат от мысли, что ты приоткроешь завесу и обнажишь душу, продемонстрировав самую большую проблему. Ту, из-за которой страшно было не так рот открыть — забьют до смерти. Ту, из-за которой без боли нельзя было смотреть на любимого человека. На него вообще не стоило смотреть и даже любить его не стоило. Такие, как Юнги, любви не достойны. — Ты ведь знаешь Сокджина? — наконец Юнги решается начать. Он говорит так тихо, что Хосоку приходится сильно напрячь слух. — Конечно знаю. Помню, ты рассказывал мне про него. Да и отец Чимина работал вместе с его отцом. Да-а-а, я помню. Его отец был очень хорошим человеком. И насколько я знаю, Сокджин тоже очень хороший парень. Вы ведь друзья? — Хосок делает глоток напитка, который ему принесли, и щурит глаза. — Какая гадость, Боже мой. Юнги находит это забавным и слегка улыбается. Хосок сразу это подмечает: — Вау, что я вижу? Наш Юнги улыбнулся! Да ради такого я готов пить эту гадость вечно, — Хосок хочет разрядить обстановку, этим он заставил Юнги смутиться. — И расскажи мне наконец, что случилось, чёрт тебя подери! — последнюю фразу Хосок говорит максимально серьёзно — он уже устал видеть, как его друг нервничает и лица на нём нет. «Вот он. Момент. Сейчас или никогда» — Он был влюблён в меня. «Вот чёрт, почему я начал именно с этого?» — Юнги мысленно дал себе пощечину. Почему заговорил о чужой симпатии, не о своих чувствах к людям? Он сразу же опустил взгляд на стол и не посмел поднять его обратно. Хосок замирает, останавливая свой взгляд на Юнги. — Что? — он никак не ожидал услышать этого. — Вы встречались? — голос Хосока звучал действительно очень удивлённо — к такому повороту событий его не готовили. — Что? — Юнги резко поднял взгляд на друга: он сейчас только что звучал обидчиво не из-за того, что у него были возможные связи с мужчиной, а из-за того, что Юнги ему ничего не рассказал? Вправду? С этого момента в голове Юнги все перемешалось. — Что? — они оба смотрят друг на друга, словно бараны. — А с чего ты решил, что я гей? — Я просто предположил. Юнги выдерживает паузу, его взгляд снова направлен в пол. Раз Хосок и так догадывается обо всём, то зачем скрывать? — Мы не встречались. — говорит Юнги, всё еще рассматривая пол — Фух, а то я слышал, что он уволняется и собирается переезжать. Было бы ужасно, если бы ты сейчас сказал мне, что вы встречаетесь и ты уезжаешь с ним, — Хосок нервно смеётся и снова делает глоток того же напитка с отвратительным вкусом, но уже не обращая на это внимания. «Что? Как же я могу уехать, оставив в городе человека, которого люблю до потери сознания? — мысли о Чимине почему-то вызывали ноющую, но такую приятную боль… Его сердце действительно переставало биться на какие-то мгновения, при виде его. — Я ведь этого даже представить себе не могу. Если Сокджин так легко отказался от своей любви ко мне, значит её и не было вовсе. Значит все страдания, они — ничего больше, как просто попытка привлечь моё внимание? Может, и в самом деле реально только то страдание, которое разрешается простым наполнением желудка? Быть может, это и есть самая ужасная, адская мука? И она не уступает тем десяти, которые испепеляют мою душу? Тогда почему никто собственноручно не обрывает свою жизнь, не сходит с ума? Люди болтают о политике, судачат о том о сем, не ведая отчаяния, способны стойко бороться с разными невзгодами… Так, может быть, им не столь уж тяжко? Или же они — совершенные эгоисты, уверовавшие в свою непогрешимость, никогда и ничего не подвергающие сомнению? В таком случае им действительно легко жить. Но неужто все люди таковы? И все вполне довольны собой? Не понимаю… Неужели все они ночью крепко спят и наутро встают бодрые?» — крупинка обиды к Сокджину окутывала Юнги изнутри, позволяя ему оправдать эмоциональную мясорубку, через которую он пропускал чувства Сокджина раз за разом. Долгие раздумья привели разум Юнги в совершенство. Ему казалось, всё само собой встало на свои места. Прямо там, в кафе, сидя напротив человека, в котором Юнги видел утешение, надежду на понимание и настоящего друга, к нему пришло чувство свободы. Юнги наконец-то перестанет винить себя в страдания Сокджина, ведь теперь их попросту не будет. Всё так, как должно быть, опрометчиво думал он, на сто процентов уверовав в то, что всё это действительно правда. — Мы не встречались только потому, что я влюблён в другого. «Блять ну наконец-то, Мин Юнги. Наконец-то ты сделал это!» — ему хотелось сейчас побежать на самую высокую гору и прокричать: «Я смог». Свободен. Действительно, огромный камень отчаяния и страха только что с треском упал с его плеч. Кажется, в тишину погрузились не только эти двое, но и всё заведение: весь мир замолчал и ждёт, ждёт и требует от Хосока хоть какой-то реакции. Тот же завис, обратив свой взгляд за Юнги. Юнги, заметив глаза Хосока, которые чуть не выпали от удивления и обращают свой взор на что-то находящееся позади него, повернулся и пришел в шок от неожиданности и безжалостности непредвиденных обстоятельств. Позади стоял Чимин. Юнги заметил, что тот стоит и смотрит перед собой, не ведя ни одной мышцей; или же он смотрел на Хосока — непонятно. И Юнги не догадывался, не смел даже предположить, что может твориться в голове Чимина сейчас. Как долго он тут стоит? Что именно он слышал? Хотя, это всё уже не имеет никакого смысла. — И как давно ты тут стоишь? — говорит Юнги и поворачивается обратно, безразлично взяв стакан в руки. Он делает глоток. — Я пришёл пару минут назад. Хотел сделать сюрприз. Но ты меня опередил, — говорит Чимин каким-то растерянным тоном. Юнги уже нечего терять. Он почему-то подумал, что Чимин сейчас подойдёт и изобьет его, выбьет из Юнги слова, которые тот только что произнёс; хоть и мысль о том, что его побьют прямо посреди кафе, была абсурдной, но это не мешало Юнги накручивать себя и моментально представлять самые ужасные картины. Он хотел наконец довериться хотя бы кому-то, принял решение, вышел из дома за дни сычевания и самокопаний, а всё получилось как всегда. Юнги снова всё испортил. Он делает еще один глоток, резко встаёт, прощается и покидает паб, так и не узнав их мнения. Оказавшись на улице, Юнги сразу же закуривает сигарету: реакцию Хосока он предугадать мог, а вот Чимин… Это то, чего Юнги не планировал. Он хотел «исповедаться», хотел избавиться от груза, что тянул его вниз изо дня в день. В итоге случилось то, что случилось. С другой же стороны, он бы не смог молчать вечно, рано или поздно Юнги должен был признаться Чимину в своих чувствах, если конечно он не планирует прожить всю жизнь в страхе и одиночестве. Влюбить в себя натурала — цель, по достижению которой Юнги убедится в том, что все правила Лемнискаты не имеют никакого смысла.