Проклятые сыновья

Алгар был почти таким же уютным, как Басар. Лишённый каменных лабиринтов Дигора, толп народа и давки, он был по-своему боек и расторопен. Небольшая площадь, Белый храм, Обитель Теней, таверны, большой постоялый двор и не скромный, по всем меркам, дом свободных дочерей. В этом доме жизнь кипела в любое время суток. Посетители либо прощались, напевая своей ночной порнаи очередную небылицу, либо выбирали для себя девушку на время, пока землю освещало солнце. Две пары наиболее смазливых юношей и девушек, гетер, неизменно стояли у красных дверей, склоняя к утехам заезжих купцов и просто проходящих людей. Девушки стояли на верхней ступени. Обе высокие и стройные, обнажённые по пояс. Лишь кудри их волос, светлых, как день и темных, как ночь, словно стыдясь, пытались прикрыть нагие груди. Парни стояли рядом. Загоревшие, высокие. Они тоже были обнажены по пояс, выставив для чужих глаз подтянутые тела, со словно высеченными из камня, рельефными мышцами. Когда Магнус мчался ранним утром в Обитель, он узрел, как эти девушки заняли свои места. Видел, как они соблазнительно спускали плечики своих невесомых хитонов, осторожно отстегивая тонкими пальцами блестящие фибулы. Но даже оставайся они одетыми, прозрачная ткань не скрыла бы их волнующих изгибов. Газовые нежно-лиловые длинные юбки совершенно не скрывали стройных ног и тонких щиколоток, на которых поблескивали замысловатые браслеты. «Мужчинам следует держать свое хозяйство при себе, — любил повторять бывший учитель, — если они не хотят видеть, как его пожирает гнилая болезнь, как рушатся их семьи или как ревнивая баба отрывает член вместе с яйцами». Магнус хмыкнул воспоминаниям. Именно вот такие, про оторванные яйца, всегда держали его подальше от свободных дочерей и их разгульных домов. К тому же, он всегда был достаточно красноречив и умел, чтобы получать удовольствия не заплатив за это чем-то кроме собственного тела. Да и в его жизни уже давно была Силдж. А ее он перед ликом Великих поклялся никогда не предавать. Мерин Магнуса гордо прошествовал мимо девиц, когда улицу наполнил детский крик полный ужаса и боли. Волосы на затылке Магнуса встали дыбом. Он резко повернул голову, в надежде отыскать взглядом кричащего ребенка. — Поймали! — воскликнула белокурая девушка. — Их поймали! Голос девушки был взволнован, возможно, даже испуган. Заученным движением она кинулась навстречу крикам, так, будто от этого зависела ее жизнь. Она почти летела, словно стрела, выпущенная в воздух. Мелькали только белые локоны да голые пятки. Оставшиеся парни и девушка, не сговариваясь, недовольно цокнули. — Бродяжки сами заслужили этого, — фыркнула темноволосая. — А этой дурехи влетит по первое число, если Кратос узнает. Магистр мягко потянул вожжи, заставив своего коня остановиться. Ему бы ехать дальше, но что-то подсказывало, что если он не вешается «дурехи» и впрямь влетит, и влетит еще до того, как об ее бегстве узнает управляющий домом. Да и крик ребенка, если он все отпустит на самотек, уж точно не даст ему спать спокойно. — Что стряслось? Голос Магнуса прозвучал так, будто он застал задравшихся послушников: грубо, немного иронично. Говорящие тут же вскинули головы, затем переглянулись и только потом, отойдя от своих, один из парней ответил на вопрос: — Хагнийские наемники, очевидно, поймали шайку бродяжек, ваша милость. Он передернул плечами, Магнус же подметил, что ароматных масел на юноше, пожалуй, слишком много ибо в нос тут же ударил обжигающе сладкий запах то ли лавра, то ли гвоздики. Темные волосы парня блестели на солнце, может быть, как раз от втертого в них масла, а может быть, от того, что их долго расчесывали, придавая опрятный блеск. В его левом ухе блестела золотая серьга, говорящая, что тронуть его может всякий, но на более он не пригоден. Лишь зазывает и соблазняет танцами и собственным телом. — Подробнее, — велел Магнус, оборвав взаимную игру в гляделки. — Давеча, ваша милость, стайка детей-оборванцев, обобрала хагнийского купца. Они вытащили почти все его этносы и сперли пару мотков ткани. Купец был в бешенстве и поклялся отыскать бродяжек и задать им. — Он говорил, что этносов было не так много, — вклинилась в разговор девушка, — но все же решил их наказать. Чтобы другим было неповадно. — Ясно. — Магнус спешился и вынул из кошеля золотую монету и протянул парню. — Придержи коня. Парень послушно взял вожжи. — Вы хотите помешать им? — Эти дети — дети Паллы, а не Хагна. Наказывать их могут наши нукеры, а не чужаки. Детский крик вновь ударился о каменные жилища Алгара. Он был не столь сильным, как в прошлый раз, но все таким же жутким и молящим о пощаде. — Но они воришки, — парень опустил взгляд. — Улицы наказывают всех, кто был опрометчив и неумен. Может быть, они наконец-то запомнят это. Магнус промолчал, широким шагом он направился к главной площади Алгара, которая была не больше чем в ста шагах от дома свободных дочерей. Он обернулся лишь один раз и молвил: — Дети могут поплатиться за этот урок жизнью. Разве она не достаточно наказала их, раз они оказались на улицах? Толпа шумела и улюлюкала. Собравшийся люд, казалось, наслаждался зрелищем устроенным хагнийцами. Кто-то даже кидался небольшими камнями, удобно устроившись у помоста, на котором возвышался позорный столб. Ребенок тоже был на возвышенности. На ногах он уже не стоял, безвольно повиснув на крепком кожаном ремне, которым связали его тонкие запястья. На вид, лет восемь, не больше. Босоногий, в грязных и подранных штанах. Темные, не стриженные сальные волосы, несомненно, кишели вшами. Тощую спину облепила смуглая кожа, наверняка, просто загоревшая под палящим солнцем. Мальчишка был тощим настолько, что можно было разглядеть каждую косточку. Ребра, пересеченные вспухшими кровавыми следами от кнута, выделялись клеткой хрупких костей, которые, чуть надави и треснут. Сколько ударов он еще выдержит? И жив ли еще? Недоедающий ребенок без заботы родителей, ночующий под открытым небом. Его спину уже залила кровь. А люди продолжали скалиться. И за этих они должны отдавать свои жизни? За тех, кто не сумели проявить человечность даже к малому ребенку? Магнусу было мерзко. Но времени, чтобы одернуть всех собравшихся высокопарной речью, попросту не было. Да и не совсем хотелось. Он лишь огляделся, ища глазами остальных детей, но так никого и не увидел. Была толпа и наемник. Хагниец был крупным и мускулистым. В его руке была сжат кнут, черный и блестящий. Магнус не успел к помосту за малым. Кнут свистнул в воздухе за долю секунды и столь же стремительно соприкоснулся со спиной мальчика. Тот больше не кричал, но Магнус видел, как содрогнулось тельце. Магнус крепче стиснул зубы. Дома, в Обители, он оставил своего племянника, такого же маленького мальчишку. Он бы лично перерезал всем глотки за него. Нарушил бы все указы кодекса и плевать, какие после будут последствия. — Остановите этот самосуд немедленно! Этот мальчишка принадлежит Ордену! — громко, чеканя каждое слово, проговорил Магнус, обдав толпу холодным взглядом. Толпа тут же зароптала, отшатнувшись от Магнуса, словно тот был отмечен перерожденными. Стало мерзко. Помяни Заветы, Близнецов и Теней, как все становятся чуть ли не святыми. Мол, мы лишь смотрели, а не проливали кровь, отданную в услужения Младшему брату. — Чтобы он не сделал, — продолжил Магнус, — Тень имеет право наказывать только Тень — так гласят Заветы, и все мы поклялись их выполнять. Может быть, Близнецы и закроют глаза на все ваши грехи, но только не Тень, узревшая все в воочию. Для пущей убедительности он тронул рукоять своего меча, безмолвно предупреждая, что если завяжется драка, он готов. Жизнь и так полна страданий, а дети были теми единственными существами, которые этого не заслуживали. Но в озлобленном мире взрослых, как правило, дети страдают чаще всего. — Твоя правда, перед ликом Великих лишь Тень в праве наказать Тень. — Хмыкнул хагниец. — Однако раз Тень здесь, Завет может быть исполнен. Хагниец протянул ему кнут, кончик которого, блестел от капель крови. — В Хагне за воровство отрубают руку, — с усмешкой в голосе бросил наемник. — Мой наниматель хотел исполнить традиции. Однако передумал. Он сказал паршивцу, «вернешь этносы и я тебя отпущу», а мальчишка плюнул ему прямо в лицо. Тогда он приказал пороть его за каждый золотой этнос. Ровно тридцать золотых этносов. Осталось двадцать пять. — Двадцать пять? — Магнус рассмеялся. — Двадцать пять. Захочет жить — выживет. Нет, так другим не подавно будет. Так решил твой наниматель? Тень шагнул к хагнийцу. Они стояли друг напротив друга на расстоянии меньшем, чем вытянутая рука. — Прямо сейчас я могу устроить тут кровавую баню и тебе и твоему наниматель, -тихо, чтобы слышал только хагниец, проговорил Магнус. — Для этого мне стоит только щелкнуть пальцами. Забирай свои этносы, — кошель с монетами упал под ноги наемнику, — и проваливай. Еще раз тронете наших детей, мы тоже вспомним традиции Ордена. — У него сломанные пальцы, Луц утверждает, что переломы срастутся быстро и без последствий. Однако он хотел переговорить с вами с глазу на глаз. Магнус моргнул, вынырнув из воспоминаний. Доклад Мирчи он слушал не внимательно, однако суть уловил полностью и без прикрас. Стоит ему отвернуться, как в Обители начинают происходить всякие непотребства. К примеру, какие-нибудь драки. С участием его племянников и тех, кого он с дуру притащил в Обитель. Он не жалел о том дне. Да и драки всегда были обычным делом. Магнус давно привык к этому. Сам был ребенком и сам колотил тех, кто чем-то или как-то задел его. Драки всегда были обычным делом. Дети всегда пытаются доказать свое лидерство посредством демонстрации силы. Сильные сталкиваются с сильными. Когда недостаточно слов, в ход идут кулаки. Это нормально. Такова жизнь. Мир от этого не становился хуже или лучше. Да вся жизнь сплошная борьба. А дети становятся старше, осмотрительнее, умнее. Далак стал таким: осмотрительным, умнее своих сверстников в вопросах лидерства и самосохранения. От этого он всегда казался старше. Сагон же. Сагон был Сагоном. Упрямый мальчишка, хваткий, способный, выносливый. Он не боялся трудностей. Пройдя через Слияния в восемь лет, он быстро нагнал тех ребят, которые приняли своих демонов сезон или два сезона назад. Он подавал надежды. Обещал стать прекрасным воином. Сильной Тенью, способной вести за собой других. Да, вспыльчив, -думал Магнус, — но это возраст. Со временем пройдет. Сагон часто цеплял Далака. Племянник терпел, но потом вспыхнул, дав отпор. Один раз, второй, третий. Магнус не встревал, отдав ситуацию в руки наставников. Пусть притираются. Пусть знают, что в мире есть обидчики, а за каждое действие своя плата. Пусть доказывают свою силу. Пусть отвечают за последствия. Они всегда отвечали. Чистили дерьмо в конюшнях, коровниках, птичниках и уборных, драили Обитель. Переводили письмена на общий язык. А уж если наказанием занимался Айкен! Уж тогда лучше чистить дерьмо. А то и сожрать его. Айкен изнурял их физическими нагрузками так, что послушники едва ли доползали до своих келий, не говоря уже о кроватях. Но сегодня Сагон перешел черту. Магнус, сидя за письменным столом, пытался всецело подражать своему старшему ученику и не упасть в грязь лицом перед своим старым учителем. Айкен расположился у окна, облюбовав до жути неудобный стул. Казалось, наставник внимательно следит за ним, время от времени сжимая челюсти так, что под смуглой кожей напрягались скулы. Его еще нельзя было назвать стариком, но почтенные седины, уже тронули его темные волосы. Подтянутый, строгий. И взгляд все тот же: тяжелый, прожигающий кожу, мясо, кости и внутренности. Когда-то этот взгляд не сулил ничего хорошего, сейчас казался залогом чего-то надежного, непоколебимого. Но, как бы Магнус не крутил ситуацию, а она была откровенным дерьмом. С советом Айкена, ради которого он его позвал, или без него. Полное дерьмо. Почти такое же, которое выливалось на него в первые месяцы принятия магистрата. Магнус шумно выдохнул, сжал и разжал пальцы. Ему нестерпимо хотелось остаться одному и окунуться в бездну, окружить себя низшими, чтобы хорошенько все обдумать и взвесить. Собрать мысли в кучу и дать им течь в одном русле. Он удерживался от соблазна запустить пятерню в волосы, чтобы, ближе к затылку, смять их в кулак, прикрыть глаза и смачно выругаться. Его эмоции не были под контролем. «Эмоции приводят к безрассудству, безрассудство к необдуманным действиям, а необдуманные действия к погребальному костру» — эту мантру трех будущих магистров наставники заставили вызубрить так, что они и в бреду и в здравии могли отчеканить ее скороговоркой. Но вот он уже магистр, а мантра медленно тлеет поглощенная его эмоциями. Мужчина чувствовал, как внутри него разгорается пламя. Пламя ярости. Оно было готово сжечь всех. — Помимо сломанных пальцев, мальчик больше не пострадал? — Магнус выдавил из себя слова совершенно безэмоционально и холодно. Словно сложившаяся ситуация была просто очередной мелкой проблемой. Мирча озадаченно нахмурил брови, бросив короткий взгляд на развалившегося на стуле Айкена: — Рэйн сильно испугался, — ответил Мирча после секундной заминки. — Я предполагаю, что Сагон спустил своих низших, а те вызвали небольшой резонанс с его демоном. Но, сами знаете, после Слияния прошло не так уж много времени, чтобы он отреагировал чем-то иным, кроме испуга. — Ясно. Что с Далаком? — Пару синяков и ссадин. Он сейчас у Луца вместе с Рэйном и ребятами. — Сагон и Карай? — У Карая сломан нос, он в лекарском крыле. Сагона я отослал в кельи, с ним пошла Брай. Магнус прикрыл глаза и устало откинул голову. Затылок впился в дерево. Слова Великим, что с его мальчиками все в порядке. Было бы неловко сообщать Аскеру о том, что безопасный Орден, на проверку оказался не таким уж и безопасным! Магнус выдохнул. Шумно. Совсем так, как не пристало вздыхать магистрам. Аскер вверил ему Рэйна, чтобы он, Магнус и защита Ордена, сохранили ему жизнь. Хороша же жизнь, когда тебе ломают пальцы и припугивают низшими. Ко всему этому, Магнус был уверен, и Карай, и Сагон «потыкали» в «проклятую кровь» Рэйна, точно также, как тыкали в кровь Далака. Для Рэйна, все это было, впервые, но, к сожалению, далеко не в последний раз. Но, сломанные кости срастутся, страх пройдет, чужие слова станут броней. Далак, если не выдумает очередную причину не быть рядом с братом, будет за ним приглядывать. Даже если и выдумает, то все равно незримо будет рядом. Прятаться где-то в тени, ненавязчиво ходить по тем местам, которые так понравились нынешним Избранным. Словом, делать все то же самое, что делал до драки. Но, Рэйну было всего шесть. В Ордене было правило: помогать послушникам перейти от перехода к переходу, чтобы они стали Тенями. Особое внимание уделяли воспитанию тем, кто совсем недавно оказался внутри стен Ордена. Оторванные от родителей, тоскующие, брошенные, с демоном, которого вплели в сознание и душу, они нуждались в заботе куда большей, чем похлопывание по плечу или слов похвалы, брошенные словно между прочим. Обидеть малышей, побить их, запугать, было негласным Табу. Так нельзя. Хотя бы потому, что это было небезопасно. Демон мог вырваться на свободу, и тогда все могло обернуться катастрофой. Есть черта, за которую переходить не стоит, но Сагон перешел. Мысль о том, что кто-то подтолкнул Сагона к действиям, Магнус старательно прогонял. Лишние глаза, уши, и направляющие руки всегда были, в Ордене, но скрипя зубами, магистр делал буквально все, чтобы огородить от этого Далака. Годы шли, никто не действовал, и он, перерожденный раздери, расслабился. — Позови мне Сагона, Мирча, и назначь наказание Караю. Он в твоем полном распоряжении. И Далак. Он седмицу, Карай месяц и где угодно, но как можно дальше от Сагона. Мирча встрепенулся. Темные брови нахмурились. Он сделал едва заметный шаг вперед и молвил: — Мастер, при всем уважении, но Далак защищал брата. Он не был инициатором драки и если бы Тамаз не встретил его раньше меня, то вообще не был бы ее участником. — Но, тем не менее, он дрался. Да, он поступил так, как велела ситуация, но он нарушил правила, а за их нарушения нужно отвечать. Далак такой же послушник, как Сагон, Карай и остальные и он получит свое наказание, также, как все. Весь вид Мирчи говорил о том, что он не согласен с его решением. Он сжал челюсти, одарил его недолгим, но пронзительным взглядом, сжал и разжал кулак. — Конечно, мастер, — на выдохе произнес хастан, — ваши указания будут исполнены. Парень движение танцора прикоснулся сжатым кулаком к сердцу и склонил голову, затем плавно развернулся и тенью выскользнул из кабинета. Магнусу же хотелось уронить голову на столешницу и тихо застонать. Позже он сделает это. Обязательно. Но сейчас ему следует подумать о Сагоне. Хорошенько все взвесить. Магнус наблюдал, как у ног его старого наставника зашевелились низшие, когда он поднялся на ноги и почти лениво прошествовал к его столу. Айкен нагнулся, облокотившись руками об столешницу. — Все никак не пойму, что же тебя в этой ситуации гложет больше, магистр? — тихо проговорил мужчина, совсем по птичьи склонив голову на бок. Магнус хмыкнул, а затем и вовсе позволил себе сгорбить спину и вытянуть ноги настолько, насколько позволял треклятый стол. — С чего бы мне начать, учитель? Может быть, с того, что я не уделял Сагону достаточно внимания и проморгал момент, когда он начал превращаться в Теомана Нечестивого? А, может быть, от того, что в одночасье просираю слово данное королю? — Или, может быть, от того, что стал лучше понимать, почему Тени должны быть отрезаны от семей? — А, может быть, и от этого, учитель. Но, -Магнус свел вместе указательный и большой палец, — совсем чуть-чуть. Айкен рассмеялся. Его смех походил на булькающий кашель. В детстве, Магнус почти ненавидел своего молодого наставника. Ему едва за двадцать перемахнуло, но он был сущим демоном, которому более всего нравилась часть обучения, когда нужно наказывать нерадивых послушников. Но все же, несмотря на свой скверный характер, Айкен заменил Магнусу отца. Он был чуть ли не единственной Тенью в Ордене, которая была посвящена в «королевские тайны» и чуть ли не единственным живым существом, которому Магнус доверял почти безгранично. — Я думаю, что Сагона кто-то дергал за ниточки, — отчеканил Магнус. — С Далаком они не сошлись из-за соперничества. На Рэйна ему по большей части плевать. — Возможно, но, зная его, он не назовет имя, даже если бы мы прибегли к пыткам. Кто-то сулил ему, то, что он желает, вот он и соблазнился, но это лишь предположение. — Сагон не хочет быть хастаном. Кто мог посулить ему это, если только я могу решить, быть ли ему хастаном или нет? Даже Игнац не имеет такой власти в нашей Обители. — Кто его знает, задумчиво протянул Айкен. — Кто бы это ни был, если так на самом деле и есть, он совершенно не знает что от тебе ожидать. В одном уверен, кто-то решил сыграть на твоих чувствах к мальчикам. Магнус хмыкнул. Он и сам пришел к такому выводу. Не держи он свои чувства в узде, то уже разнес бы половину Обители, подвесив полуживое тело непутевого послушника где-нибудь на стене Ордена. Рэйна и Далака уже бы стал готовить к отбытию в более безопасное место. А безопаснее всего в Палле было только рядом с Игнацом. По пути в Дигор можно было напасть на отряд, чтобы раз и навсегда покончить с ненужными принцами. Магнусу хотелось расхохотаться: план ведь абсолютное дерьмо. Неужели он с виду такой дурной и недалекий? — Магнус, что бы ты не решил сделать с Сагоном, отдай его мне. Мальчишке всегда нужна была плеть, я стану ей. Он может стать хорошим лидером, не губи эти задатки. В самом начале, когда он узнал о случившемся, у Магнуса были мысли сместить Сагона со звания хастана, сослать его в Алгар и затолкать мысли о нем как можно дальше в подкорку. Но разум и хладнокровие взяли свое. Во-первых, его племянники. После всего, что произошло им жить в этом месте. Многие будут негодовать, до ненужных людей дойдут слухи, что магистр Ордена намеренно возвышает племянников, а там и родятся новые слухи: жажда власти, узурпация трона и убийство короля, чтобы усадить на трон Тень. Весь Орден будет под ударом. Допустить этого, Магнус не мог. Во-вторых, это всего лишь драка, принимать радикальные методы просто глупо. И, в-третьих, Сагон его головная боль. Он привел мальчика, он его пожалел, а потом и увидел потенциал. Не в характере Магнуса отказываться от тех, кого он приютил. Магнус отвел взгляд от Айкана и, вложив в голос как можно больше самовлюбленности, произнес: — Я не для того, вытаскивал этого ребенка из грязи, чтобы в результате отказаться от него. Я сам стану плетью. Айкен улыбнулся. Пугающе. Магнусу было почти жаль Сагона. Почти. — Что мне в тебе нравится, так это твое постоянство, — хмыкнул учитель, — и трепет, ко всему сломанному, что ты подбираешь. Вспомни все, чему я вас учил, мой мальчик.

***

Мирча привел Сагона почти сразу после ухода Айкена, что не дало Магнусу собрать мысли воедино. С наставником они говорили еще совсем немного. Айкен велел ему быть жестким и «не подтирать кровавые сопли», однако все же не перегибать палку: «Мальчишка способный, перерастёт, так же, как переросли вы с Игнацом. Тебе нужно лишь перетерпеть. К тому же, он привязан к тебе не меньше Далака. Твои правильные слова и действия, в конце концов, могут помочь нам выяснить, стоит ли нам опасаться и ждать более серьезного удара». Магнусу нужна была бездна и привычное колыхание низших у его ног, чтобы все хорошенько обдумать. Ему нужно было спокойствие тьмы. Позже, он уйдет в храм, освободит мысли, а затем направит их в нужное русло. Но это будет позже. Сейчас им всецело правил гнев. Сагон, согнувшийся в церемониальном поклоне, был перед ним, очевидно страшась поднять глаза. Когда они с Мирчей только вошли в его кабинет, Магнус сразу подметил разбитую губу Сагона и наливающиеся синяки под глазами. За секунду магистр подавил желание кинуться к мальчику и внимательно осмотреть его на наличие других травм. Молча он смотрел, как мальчик подходит к нему, а затем отпускается, преклонив колено. В этих заученных жестах не было ничего от диковатого оборвыша, испуганно цепляющегося за его штанину. Не было ничего от оттаивающего ребенка, который, словно котенок жаждал ласки, выжимал из себя все соки, лишь бы он, Магнус, заметил и обязательно потрепал густые смолянисто-черные волосы. — Скажи, Сагон, ты знаешь, какие бывают последствия, когда послушник, не поглотивший своего демона, выпускает его наружу? Голос Магнуса звучал спокойно. За годы жизни в этих стенах, Орден научил своего магистра многому, в том числе и оставаться совершенно спокойным даже тогда, когда душу переполняет гнев и раздражительность. Вот и сейчас он был мнимо спокойным. Гнев же кипел в нем, давно булькая и пачкая все пространство вокруг. Но гнев был не на согнутого в три погибели мальчишку, лишь на самого себя. На ком еще, кроме как не на нем, была вина в том, что вчерашний улыбчивый мальчишка, вдруг стал столь жестоким? Сагон всегда смотрел на него, как Далак. Смотрел так, как он сам когда-то смотрел на своего отца, а после и на Айкена. Они оба и Далак, и Сагон, искали в нем того, кем он не являлся. Кем не мог стать. Далак достаточно быстро это осознал, отдалился. Сагон… Дети увидевшие смерть родителей перестают быть детьми. Сломанные, разочаровавшиеся в мире и богах. Им бы простого человеческого тепла. Магнус стал Избранным в восемь. Он не знал родительского тепла. Не мог вспомнить. Не мог его дать. Даже родной дочери. Он познал бездну и бездна заполнила его сердце. Его вина. Мальчик всегда жаждал его внимания. Далак смирился и отступил, Мэйв еще слишком мала, а Сагон продолжал изнурять себя всем, что может выдвинуть его в первые ряды, где он уж точно будет замечен. Но, видимо, тоже осознал и сдался. Напоследок решив немного пощекотать его нервы. Ведь сколько уже имя мальчика не было на слуху? Сезон? Ровно столько наставники уже не выделяют его среди прочих? — Я знаю, магистр, — четко, без дрожи в голосе, ответил мальчик. — Знаешь, — Магнус безрадостно хмыкнул. — А ты знаешь, что послушник, выпустив демона, перестает существовать, становясь простым вместилищем? Знаешь, что после, сосуд истребляют так же, как истребляли шерду? — Да, магистр, знаю и это. — Тогда ты должен знать, что твои низшие, могли вызвать резонанс, а демоны тех послушников среагировать и пробудиться. В этом случае, я, наши хастаны или наставники, должны были предпринять меры. Скажи, Сагон, твоя выходка стоила бы чьей-либо жизни? Скажи, почему же ты окунаешься в бездну больше, чем этого требуются? Мальчик молчал. Однако его вдохи и выдохи стали громче. Магнусу хотелось подойти к нему и хорошенько встряхнуть. Заставить посмотреть ему в глаза, чтобы увидеть в них хоть что-то, кроме жестокости. Увидеть в них раскаяние. Хоть что-то, что было в нем прежде. — Молчишь. Ну тогда слушай меня, Сагон, и слушай внимательно, — Магнус вложил в свой голос всю силу и власть магистра Ордена, — если еще раз такое повториться, я сделаю то, что должно было произойти на той площади. Ты больше не будешь проходить обучение с другими послушниками, ты будешь полностью изолирован от них. Вплоть до своего последнего перехода ты будешь находиться на моем попечении. И не приведи Великие, если я или какой-либо другой мастер останется недоволен тобой. Я буду пороть тебя до тех пор, пока кожа и мясо не слезет с твоих ребер. Завтра начнем обучение. А теперь, пошел вон. — Магистр, я… — Я сказал — пошел вон. После, Магнус не знал, что обрадовало его больше: привычная стойкость Сагона, с которой он покинул кабинет, которая не давала его голосу дрожать, хотя руки его ходили ходуном, сжимая ткань на брюках или попытка мальчика раскается. Может быть дело было в испуге, попытки исправить ситуацию, но на долю секунду на него смотрели глаза того мальчика с площади и тогда Магнус понял, что пытаться кого-то исправить — бесполезно, когда не исправился сам. Он вытянет всю правду из Сагона позже, а сейчас его ждал Луц и племянники.