Глава 2
20 августа 2021 г., 17:10
Каждую ночь мне снится один и тот же сон. Как я лежу на кровати, полный сил и радости, как собираюсь на занятия в школу, как завтракаю, как меня обнимает мама и папа, как я созидаю, пока мчусь навстречу знаниям в школу; и сразу же будто бы меня ударили по голове: громкая сигнализация, мигающие красные огни, крики и десятки детей, бегущих от страха смерти наперебой со взрослыми, пытающимися загородить двери классов партами и своими собственными телами.
Бесконечная пульсирующая тревога, передающаяся через сон, не даёт мне покоя. Я вспоминаю кровь на руках, как нёс чьё-то тело, истекающее ей, вдоль пустого коридора, вымазанного в красный. Человек захлёбывался кровью и сквозь тихое дыхание просил бросить его и спасаться самому.
Каждую ночь мне снится один и тот же сон, будто бы включается кассета на магнитофоне, заслушанная настолько, что некоторые ноты начинают ужасно фальшивить, а засунутый карандаш нисколько не исправит проблему.
Я помню, как это всё было. И иногда я пытаюсь не вспоминать — это будто бы тихий голос. Тихий внутренний голос, полный робости и неуверенности, но сквозь эту неуверенность он в красках кричит о вине, он рисует картину мира, которая уже прошла, которую я уже переживал, но которая так глубоко осталась во мне. Знаю точно — оно навеки со мной.
***
Сквозь нервный кашель я прочитал то, что когда-то записал в дневнике про мелодию, которую нам не хочется выключать, но которая так сильно делает нам больно. Пока я зачитывал это, преподаватель — он же был руководителем этого практикума — постоянно смотрел на меня; я чувствовал его тяжелый и пронзительный взгляд. Казалось, меня бросили на сковородку с разогретым до предела подсолнечным маслом. Я прочитал это, до сих не зная зачем, но дело было сделано и ничего уже не вернуть. Ричмонд, который сидел чуть далее на красном, как та кровь из сна, стуле, встал и начал хлопать, перебивая свои овации ёмкими комментариями: — С недавнего времени Эгон решил попробовать себя в прозе. Очень чувственно и пронзительно, как считаете? — Ричмонд явно подыгрывал ситуации. — И правда, очень красиво. Мне понравилось, как ты передал человеческую беспомощность с помощью аллегории; но посыл, как мне кажется, который ты вложил, слишком депрессивный, — прокомментировал преподаватель, чем вызвал некоторое осуждение со стороны участников практикума. — Почему… — ворвался один из голосов в разговор, — почему, если мы пытаемся выражать свои негативные эмоции, прекрасно понимая, что нам нужно выражать депрессивный посыл, то более взрослое поколение считает острой необходимостью обесценить эти чувства? В воздухе повисла гробовая тишина и крайне напряжённая атмосфера. Этот голос показался мне знакомым. Тот голос, который решил вступить в наши дебаты. Он был женский, до ужаса напоминавший голос Меган, с которой мы дружили, пока были маленькими. А затем она покинула наш город и отправилась навстречу приключениям и удовлетворениям собственных амбиций. Мы не общались пару лет точно, и она, как ослепляющая звезда, засветила сквозь ночное небо, так ярко и так пронзительно. Весь последующий урок мы слушали о важности вымещения своих негативных чувств, о том, как выражать гнев, даже если под ним скрыта грусть. Ох уж эта бесконечная жизненная драма. По окончании практикума я чувствовал, что морально истощён, хотя впереди ждали ещё три пары. Три пары таких же «невероятных» занятий. До сих пор не понимаю, почему из-за ряда обстоятельств, которые привели к единичному случаю самоубийства, мы теперь должны так углубляться в это. Мои мысли сбил голос девушки, той, которая тоже поучаствовала в разговоре. Она вроде активно спорила и обсуждала всё то, что говорил преподаватель, но я будто бы поставил в тот момент весь мир на паузу и почти ничего не слышал и не слушал. — Эй, привет, ты в порядке? — в разговоре прозвучали ноты заботы. — Привет, Меган. Я рад, что ты вернулась, — ушёл от ответа я, обращая внимание на то, что девушка мне знакома. — Ты меня помнишь? Прости, не могу тебя вспомнить, — неловко слетело с красноватых от помады губ. — Честно не помню, прости. — Эгон меня зовут, мы с тобой почти всю жизнь дружили, а потом ты уехала. Нью-Йорк, да? — А, Эгон? — девушка озарилась улыбкой и, кажется, лёгким стыдом. — Чертовски рада тебя увидеть! — Жаль только, — начал я, полный холода и пассивной агрессии, — что в Нью-Йорк так и не провели интернет, ведь ни на одно сообщение ты так и не ответила. Ни на один звонок — ни-че-го. Сквозь тихое сопение я решил, что стоит уйти из кабинета; Меган хотела пойти за мной, но мой гнев, который то успокаивался, то вновь набирал обороты, как волны, мог снизойти прямо на неё, и тут уже не понятно: если я сорвусь, то буду вымещать свой гнев на Меган, но заслужила ли она это? Я уловил её движение и, собрав все свои вещи, покинул кабинет, громко хлопнув дверью. — Эгон, — звучало из толп студентов, прерывающих мой бесконечный мысленный поток, напоминавший стиральную машинку, в которой на режиме полоскания крутились мысли одна за другой, без намёка на изменения. — Эгон, ты чего, не слышишь меня? — прозвучал голос Ричмонда, который то и дело меня толкал; видимо, ожидал хоть какой-то реакции, которую по итогу получил. — Твоё выступление на практикуме с тем текстом произвело некоторый фурор, и у меня спрашивают ребята, будет ли ещё что-то, — полный обеспокоенности Рич стирал со лба выступающие капельки пота. — Если это какая-та шутка, то у тебя крайне ужасное чувство юмора, — парировал я, искренне надеясь на конец нашего разговора. Но мой новоиспечённый знакомый продолжал разговор, а я слушал лишь частями. Временами мне казалось, что его голос заслоняет дорожка из звуковых эффектов, наложенных сверху. Трудно понять, каких именно, но временами я даже слышал сирену. — Ты меня вообще слушаешь? — раздражённо уточнил парень, не отставая от меня ни на секунду. — Честно? Сложно тебя слушать, не могу сконцентрироваться. Что ты говорил? — Те ребята, которые услышали твоё выступление, посчитали текст до ужаса родным. Кажется, они увидели в этом себя. Понимаешь, о чём я? — Пока не особо. — Ко мне подходили некоторые ребята, спрашивали, могут ли они вступить в наш поэтический кружок, а то у нас в университете такого нет: всё, что его напоминает, либо беспощадно критикуется преподавателями, либо всё это — стук в пустоту. — А от меня ты чего хочешь? — я искренне проявлял негодование и отсутствие всякого интереса к затее. — Ты же мой друг, соратник, можно сказать, — Ричмонд сделал длительную паузу и вновь продолжил разговор: — Я не слепой, я вижу всё то, что ты переживаешь: твои панические атаки, тревогу и нервозность, твои сгрызенные до крови ногти. Ты почти не участвуешь в разговорах, твоё присутствие лишь перманентно. Я не знаю, что стало причиной твоего морального состояния, но тебе нужны люди рядом, с которыми ты можешь поделиться этим; а другим ребятам, которые тебя слушали, это необходимо. — Ты действительно хочешь открыть кружок? — уточнил я. — Кружок звучит слишком по-детски. Может быть, клуб? — Я утратил всякую надежду с этим университетом, боже, — ответил я и увидел, как глаза Ричмонда засияли. — Точно, давай назовём его «Общество утраченной надежды»? — У меня есть выбор? — ответил я и ушёл в другую сторону на занятия. — Встретимся ещё сегодня, у нас так много дел теперь! — прокричал Ричмонд и исчез в толпе людей.***
Иногда складывается впечатление, что понимание того, что есть само понятие «день» — это лишь ерунда. Мне кажется, если бы мы не ложились спать, то любой наш день можно было бы растянуть в недели и года. До сих пор не понимаю, почему я заочно согласился с этой дурацкой идеей открыть непонятный клуб, говорить о своих дурацких чувствах с еле знакомыми людьми, на которых мне почему-то не должно быть плевать. Мы с Ричмондом договорились встретиться после занятий и обратиться к администрации, чтобы нас официально внесли в список клубов, действующих на базе университета, то есть в перспективе у нас даже есть возможность получить денежное финансирование. — Готов? — проговорил Рич и, полный тревоги, пошёл впереди меня. Всё в его походке выдавало тревогу и страх. Это так странно, ведь ранее он не показывал негативных эмоций. — Конечно, готов, — ответил я, держа в руках небольшую тетрадку по психологии; не знаю почему, но в последнее время всё слишком часто крутится вокруг моего психического состояния. Мы некоторое время искали необходимое место, немного побродив по окрестностям университета, и, найдя необходимый вариант, предварительно постучавшись, вошли в кабинет. Перед нами возникла крайне неприятная женщина лет пятидесяти, насквозь прожжённая системой и бюрократией. — Мы тут от администрации для регистрации нового клуба, — неуверенно сказал Рич и посмотрел на женщину. — Для начала здравствуйте, — задала негативный тон женщина и, крайне забавно закатив глаза, протянула какой-то образец бумаг. — Заполните и отдайте. — Ты всё ещё уверен, что нам это нужно? — шёпотом уточнил я у парня, за которым шёл, будучи ведомым. Ричмонд мне не стал отвечать — лишь доброжелательно покачал головой. Он сел за стол и начал долго и упорно заполнять бумаги, пока я рассматривал книги, которые были составлены в одном месте на полке, как пыль на задней части телевизора, которую постоянно забывают убирать. Я время от времени поглядывал в окно, которое выходило на внутренний двор, и, присмотревшись, увидел, как два парня общались между собой, используя странную мимику и приёмы: они показывали пистолеты руками и пальцами, а затем заливисто смеялись, хотя было видно, что весело им не было — скорее больно. В этот момент я почувствовал резкое удушье, будто бы кто-то схватил меня за шею, а потом начал кашлять и задыхаться — это была очередная паническая атака. Прислонившись к стене, я скатился по ней. В голове слышались отголоски прошлого — похоже, оно никогда меня не отпустит. Громкие крики детей, взрослых, я видел кровь на руках. Вновь и вновь. Казалось, что это очередной страшный сон из многих других, сосчитать которые не видится возможным из-за их бесконечного обилия. Я сидел на полу, чувствовал, будто бы умираю. Давящая тишина после длительных криков начинала сводить меня с ума. Я лишь бросал взгляд на Ричмонда, который упорно заполнял бумаги, и не мог попросить его о помощи, будто бы на секунду потерял голос. Я был в западне у своего собственного организма, мне нельзя было выбраться. Лишь после того, как Ричмонд отдал все бумаги и ему поставили печать, он увидел, что меня трясет. Я чувствовал, что меня будто бы разъедает от чувства ненависти и вины. Он что-то мне говорил, пытался привести в чувства, взяв за руку; пытался говорить со мной, но я не слышал его — видел лишь другое лицо. Лицо человека, который умер из-за меня. Я слышал сквозь сковывающую тишину, что женщина хотела вызвать скорую, но Ричмонд всячески пытался отговорить её. Я почувствовал, как у меня пошла кровь из носа. Состояние не менялось. На секунду мне показалось, что это всё.
