Общество утраченной надежды

*** Двумя годами ранее ***

      Среди цветущей весенней поры, среди бесконечно ярких плащей и рюкзаков всегда красовался в своей полной идентичности реющий герб напротив школы, которую то и дело закидывали то помидорами, то туалетной бумагой, и хоть это грозило всем отчислением, это никого и никогда не останавливало.       Как и меня не остановило закидать целый корпус школы тухлыми яйцами, но я тогда был не один. Я никогда не шел на подобные преступления в одиночку: меня всегда привлекало групповое преступление — никогда не знаешь, чем и как оно закончится. И если десятки других шалостей, которые делают все дети, не заканчивались чем-то интересным, то именно эта история запомнилась мне даже не столько чувствами эйфории после совершённого мракобесия, сколько общением с моим подельником и его профессионализмом, которому позавидует любой опытный мракобес. Не спрашивайте, почему я называю преступления мракобесием — мне просто нравится это слово.       Наша с ним дружба завязалась еще задолго до того, как мы начали вместе гадить, как бы это комично сейчас ни звучало. Я помню как сейчас, когда меня всегда обижал один парень из параллели, а он заступился, сказав лишь, что это несправедливо, что меня травят, и с тех пор я помню его как локального супергероя. У него всегда были чудесные отношения со всеми учителями и прекрасная успеваемость, и иногда казалось, что он — это тот самый главный герой из рассказов, в котором тот самый лучший на свете и всегда везде успевает.       До поры до времени мы просто были знакомыми, которые всегда здоровались в длинных школьных коридорах и иногда кидали друг другу записки с правильными вариантами ответов на биологии или решением задачи по физике. Справедливости ради, я никогда не был силен в технических предметах и он знал это. И так заботился, наверное?       Я всегда улыбался, когда кто-то вспоминал его между строк, когда объявляли оценки или когда я видел его имя в списках лучших. Я искренне радовался его успехам, и казалось, что этого достаточно, чтобы начать настоящую и искреннюю дружбу. Но всегда что-то шло не так, и спустя время я просто перестал стараться.       Я помню даже, как наше простое знакомство переросло в настоящую дружбу. Это было на репетиции. Он пробовался на роль Ромео в одноименном спектакле, и когда тот играл, я был одним из всей толпы, кто похлопал ему в конце выступления. Я даже помню разговор, который состоялся после.       Он спускался с лестницы, спрятанной за огромными шелковыми тканями, и я подошел к нему.       — Кто бы что ни говорил, но ты очень круто играешь, — полный энтузиазма, ответил я, смотря на поникшего парня в красивом театральном костюме.       — Спасибо, ты всегда так добр ко мне, — скромно ответил он и похлопал меня по плечу.       — Не слушай никого, — ответил я, пока тот, полный горечи и боли от всеобщего непризнания, не повернулся назад и не посмотрел на меня так, как я сейчас иногда смотрю на некоторых людей, которые могли бы стать для меня спасательным кругом.       Он всегда казался мне одиноким. Не как те люди, которые всегда тихо себя ведут в коллективе, читают книжку в сторонке. Нет, он был одинок внутри. И я почему-то всегда ощущал его острую и бесконечную пустоту где-то там, где должно было находиться сердце.       — У меня идея, — начал я, будто бы перехватывая инициативу разговора в свои руки. — Давай встретимся сегодня в кофейне, обсудим твои театральные успехи? Может быть, я смогу тебе помочь чем-то? — и я увидел, как грустный и полный страха взгляд сменился на добрый и такой уютный. Он поблагодарил меня и пообещал быть в кофейне в назначенное время.       Конечно, когда я оказался в кофейне и заказал уже третью чашку эспрессо, в моей голове начинали крутиться мысли, что он не придет, но, увидев сообщение о том, что он немного опоздает, я выдохнул и продолжил ждать. Я листал меню, смотрел на симпатичные фонарики в космическом стиле, что украшали кофейню, и на лампу-лаву, которая так гипнотично смотрелась среди темных участков помещения.       В очередной раз пересчитывая фонарики на светодиодной ленте, я заметил знакомый силуэт знакомого парня. Он забежал в кофейню и, оглядев ее, рванул к столику, за которым сидел я. На его лбу выступали огромные капли пота — видимо, спешил?       — Извини, что опоздал, — прерывистое дыхание парня не помогло ему в полной мере извиниться за его опоздание. — Пытался еще раз отрепетировать свою роль.       — Все в порядке, — ответил я, показывая на четыре пустых стакана с кофейными следами на них. — Я рад, что ты все-таки пришел, — и протянул ему остатки своего кофе.       — А не должен был?       — Творческие люди всегда чем-то заняты, тем более мы с тобой едва знакомы. Ты имел полное право не приходить, — скромно слетело с моих уст.       — Во-первых, даже если брать во внимание все то, что ты сказал, опаздывать или просто не приходить на встречу, на которую согласился, как бы это ни было глупо, просто некрасиво. А во-вторых, почему ты говоришь, что мы едва знакомы? Мы знаем друг друга чуть ли не сто лет, и пусть даже эти сто лет равны одному году. Зато мы всегда выручали друг друга. Помнишь тот дурацкий тест по биологии про мочковатую и стержневую систему? Никогда не понимал, на кой черт мне знать систему строения гребаного папоротника.       — Вот ты признаешь только технические предметы, но искусство тебе оседлать не удается, да? — задал уточняющий вопрос я, смотря на него с искренним непониманием. Как настолько талантливый человек не может вжиться в эту роль?       — Но ты же предлагал мне помочь, да?       — Конечно, я же обещал. Я всегда выполняю свои обещания.       Я помню как сейчас, когда мы пошли ко мне домой репетировать его роль. Как мы оба читали тексты и смеялись со смешных слов, а тот толкал и бил меня и хотел, чтобы я сосредоточился на его роли. В какой-то момент мы и правда были настолько сосредоточены, что казалось, будто мы оба будем играть Ромео в этом дебильном театре.       — Что есть любовь? Безумье от угара, Игра огнем, ведущая к пожару. Воспламенившееся море слез, Раздумье — необдуманности ради, Смешенье яда и противоядья! — зачитывал я, время от времени отрывая свой взгляд от текста.       — Мне кажется, ты в этом значительно лучше меня!       — Ну да, мне в этом точно нет равных. Чувствуешь мои актерские способности? — чуть неловко спросил я, заметив, как мой будущий подельник расстроился. — Ты в порядке? — я понимал, что нет.       — Не знаю. Эгон, понимаешь, я так хочу играть, но понимаю, что это просто не для меня.       — Не вешай нос, Майки! — я впервые за долгое время сумел назвать его по имени и увидел, как его глаза засияли.        Я помню как сейчас, мы репетировали день и ночь. Мне кажется, я выучил всего Шекспира, попутно читая его «Бурю», понимая, насколько же трагичной была история у бедного Калибана, которого все считали тварью. А ведь в этом есть своя философия: мы тоже можем быть тварью для кого-то или для всех сразу, но нам просто не дают второго шанса.       Я помню как сегодня, когда в очередной день я пришел в тот самый клуб театрального искусства, где собралось толпище противных снобов, и увидел Майка, который волновался и пытался подавить свой страх. Увидел его и подошел к нему: не смог удержаться, чтобы не подбодрить.       — Мы вместе выучили весь текст, мы с тобой сто раз все отрепетировали. Я верю в тебя! — сказал я и почувствовал, как мой ученик по театральному искусству обнял меня. Я почувствовал искреннее тепло. — Если тебе страшно, не загоняй страх в себя. Дай себе поволноваться, ты же тоже человек. Я буду в зале, на втором ряду, держать за тебя кулачки.       И знаете что? Он выступил потрясающе. Он затмил всех своей харизмой, которую сумел найти в себе, будто бы что-то подтолкнуло его найти ее. Но как бы Майк ни старался, художественный руководитель так и не смог увидеть в нем талант. Он не увидел в нем того таланта, который увидел я, и отказал ему в участии, но Майки не растерялся и, сняв все атрибуты театральной жизни, со всей силы швырнул их в художественного руководителя, попутно крича всевозможные матерные комбинации.       Он не убежал, он шел с высоко поднятой головой. Пытался скрыть свои чувства, но я видел, что Майки был расстроен. Я подошел к нему, позволив игнорировать себя — понимал, что в случае чего он сам даст мне знать, если ему понадобится моя помощь. Но он молчал. Это была помесь злости и печали, вызванной бессмысленными стараниями и потраченным впустую временем.       Я помню, как он дышал. Это прерывистое дыхание — Майки будто бы задыхался от злости. Я встал рядом с ним, и он обнял меня, проронив лишь тихое и укромное «спасибо». Наверное, это и стало началом той самой дружбы, о которой я мечтал…

***

      Театр стал для нас обоих лишь частью жизни. Майки отошел от очередного жизненного облома, а я пережил его вместе с ним, как и подобает друзьям — разделил это горестное чувство пустоты. И, дав ему немного времени, заметил, что он вновь расцвел, как цветок по весне. Майки будто бы опять был готов ко всему новому, но теперь уже не забывал про меня. Он помнил меня как друга, а не как знакомого. И знаете, это была не просто дружба двух парней, в которой они говорят про алкоголь и девушек; мы рассуждали на совершенно любые темы, могли говорить о чувствах — мы будто бы стали психологами друг для друга, и это было невероятно. Казалось, жизнь приобрела новые краски.       Пока в один из дней Майк не предложил мне поучаствовать в мести за его труды. А именно мне предложил потому, что я его натаскал. Я никогда не любил школу и думал, что буду согласен на любую месть, какой бы она ни была.       Майки предложил мне разрисовать театральный клуб членами и другими прелестями человеческой анатомии. Я согласился. Даже думать не стал.       Он придумал план, а я был ведомым в этой ситуации. Повторял за ним. Майки взламывал замки, уничтожал школьное имущество, ломал и разбивал стеклянные витрины — все то, за что нас точно могли бы исключить, но не исключили: нас не нашли. Мы подтерли все улики, и теперь для всех, да и для нас самих, это осталось историей одной шалости.       Это было сделано не просто так: мы боролись за справедливость, которой у нас никогда и не было, и добились ее — театральный клуб закрыли на реставрацию. Но из-за сокращения бюджета его в итоге не стало вовсе. Казалось, что это наша вина.       Но спустя недолгое время мы вновь вернулись к обыденной жизни: посиделки дома то у меня, то у Майки, постоянные вечеринки и дружеская гармония. Выходит, что творчество на самом деле сближает.       Сколько себя помню, я никогда ни с кем не общался так близко, как хотелось другим, будто бы не подпускал их к себе. Может быть, это связано с тем, что у меня умер дедушка, который был мне чертовски дорог. Но я всегда пускал в свое окружение Майка. И даже когда я пытался отпустить дедушку, Майк всегда был рядом. Но только тогда, когда это было нужно. Он всегда понимал, как это — быть вовремя. Никогда не рассказывал, правда, как он это делал, и я вечно называл его колдуном, а тот обижался в шутку и говорил, что не пользуется магией.       Я до сих пор помню, что на летние каникулы он уезжал в деревню — к дедушке с бабушкой. Но когда мы прощались, Майки оставил мне одну важную для него вещь — самодельное ожерелье с небольшой глиняной монетой. Сказал, что он приносит удачу, а мне здесь удача намного нужнее, нежели ему.       Я до сих пор помню все это. Выходит, одна небольшая шалость стала полноценной частью меня…