Путешествие в тысячу ли

Небо за окном тронули малиновые краски рассвета. Свет падал на деревянные переплёты в форме узорных монет, заставляя их отбрасывать на ковёр ажурные тени. Окутывающая комнату темнота начала отступать, находя укрытие в дальних углах. Огоньки напольных фонарей потускнели, бледнея на фоне встающего из-за горизонта солнца. Тэхён блуждал в своих мыслях, рассматривая блики от свечей, танцующие на ткани полога. На полу, недалеко от кровати, всё ещё стоял небольшой столик с принадлежностями для письма и бумагой, исписанной чёрными иероглифами. Этой ночью омега так и не смог выспаться — сон, поверхностный и чуткий, всё время прерывался то ли от того, что он привык спать один, то ли от неясного волнения. Тэхён моргнул. Чернила на бумаге, повинуясь утомлённому сознанию, слились и покачнулись, сначала вытягиваясь во множество прямых линий, а затем сойдясь в две блестящие точки — радужки. И вот уже омеге казалось, что на него, как и вчера вечером, с насмешливым любопытством смотрят знакомые глаза. Тэхён выпрямил согнутые в коленях ноги и лёг на спину. Император спал рядом с ним. Омега повернул голову и вгляделся в его безмятежные черты лица: широкий лоб, резко очерченный рот, густые, похожие на изогнутые ножи, брови и закрытые неподвижные глаза. Тэхён должен был радоваться тому, что наконец смог переманить солнце на свою сторону, но всё-таки он чувствовал, что этого было недостаточно. Ему вспомнилась одна из полуночных песен династии Сун, которую исполнили приглашённые его отцом артисты во время празднования Нового года в его детстве. Она была о супружеской любви и о том, что каждому омеге не стоит забывать о том, что сердце альфы непостоянно. «Оно, словно солнце, весь день бежит по небу; утром оно на востоке, а вечером уже на западе». Достойный альфа должен преданно служить родине и своему роду. О преданности омеге не говорилось ни слова. А если уж это император… Тэхён тяжело вздохнул. И стоило ли ему переживать об этом? Разве не будь сердце государя так переменчиво, смог бы он провести эту ночь с ним? Смог бы уговорить остаться и нарушить обещание, данное другому? Нужно было признать, что не будь сердце альфы подобно гуляющему по небосклону солнцу, у Тэхёна не было бы и шанса стать для него единственным, а значит, не стоило и думать об этом. Быть одним из любимых лучше, чем не быть любимым вовсе. Пока император готов принимать его сторону, Тэхён сможет мириться с тем, что он лишь один из многих цветков, растущих под его светом. Тэхён приложил ладонь к тёплому лбу. Глаза горели. Рядом раздался по-особому глубокий вдох, брови альфы сошлись над переносицей, но он не проснулся. Тэхён тоже нахмурился. Другие цветы… Без сомнений, весть о том, что Его Величество остался ночевать во дворце Лунного сияния, уже успела облететь весь гарем. В этом месте любые новости, касающиеся императора, всегда имели удивительную способность проникать даже в самые узкие щели, чтобы достичь заинтересованных ушей. Оторвав ладонь от лба, Тэхён протянул её к Чонгуку. Тонкие пальцы невесомо прикоснулись к мерно вздымающейся груди альфы, погладили вышитые шёлковой нитью ивовые листья на одеяле, а потом и вовсе легли всей ладонью прямо над ровно бьющимся сердцем. Малиновые лучи рассвета, проникающие всё глубже в комнату, румянили стены и лучше любых часов оповещали о том, что совсем скоро делегация слуг во главе с главным евнухом Ли придёт, чтобы разбудить Его Величество. Комнаты наполнятся суетой, прогоняя даже намёк на сонное марево, императора облачат в его золотое платье, и он покинет дворец Лунного сияния, а вместе с ним и Тэхёна. Триумф, которого омега так яростно жаждал прошлым вечером, поутру должен был раствориться, словно дымка над стоячей водой. Тишина и свет с розовым отливом сменят привычные декорации — слуг с их желанием угодить, лекаря Чжана и его горькие настои, Чимина, который, как обычно, придёт навестить его, чтобы развлечь, словно следуя старой привычке, оставшейся у него с тех дней, когда он почти каждый день навещал хозяина дворца Цинмин. А тем временем там, за пределами восточных покоев, в которых Тэхён был заперт не хуже любого пленника, будет бурлить мир, который он так неосторожно всколыхнул. Но пока из приёмной не доносились шаги, пока газовый полог не был откинут рукой с зажатой в ней красной метёлкой, пока не пробил час кролика, Тэхён всё ещё мог наслаждаться своим маленьким триумфом. Омега провёл пальцами по тонкой ленте, которой была перевязана коса императора, поднялся выше и коснулся смуглой шеи. Кожа альфы была горячей, под самым подбородком чувствовалась жёсткость вот-вот готовой пробиться щетины. От усталости мысли начали путаться и ускользать, словно проворные мыши, которых никак не удавалось уцепить за хвост. Сонное марево накатывало густыми волнами. Тэхён придвинулся ближе к Чонгуку, устраиваясь головой на его плече, и наконец заснул. Когда он проснулся, то был уже один. Солнце заливало комнату ярким холодным светом, небо за окном было чистым и безоблачным, словно сплошной кусок голубой яшмы. Тэхён провёл ладонью по шёлковым простыням, на которых ещё недавно спал император. Они были тёплыми. Резко поднявшись, омега спустил ноги с кровати, вслепую ища ступнями свои туфли. Обувшись, Тэхён вышел из комнаты в небольшую гостиную. Жемчужные нити зашуршали за его спиной. Сердце, словно переместившись в теле, забилось где-то в голове. От резких движений после нескольких дней, проведённых омегой в кровати, перед глазами поплыло, и Тэхён, пошатнувшись, прижался виском к полукруглой арке, ведущей в гостиную. Тэхён прикрыл глаза, коснулся чуть дрожащих век пальцами, а затем открыл. Зрение снова стало чётким, и омега смог увидеть, что его предположение оказалось верным: император ещё не успел покинуть дворец Лунного сияния. Чонгук стоял посреди гостиной, уже полностью облачённый в золотое лунпао. Тэхи, почтительно присев, крепил на широкий императорский пояс золотой медальон и яшмовую подвеску. Закончив, он поднялся, и Тэхёну стал заметен нежный румянец, растёкшийся по щекам слуги. — Я вижу, твой господин хорошо заботится о тебе, — произнёс император, опустив взгляд на запястье омеги. Тэхи непроизвольно коснулся своего браслета. — Да, Ваше Величество, — тихо ответил он. Солнечные лучи, отражаясь от красного лакированного столика, рассыпали по стенам и потолку бледно-розовые блики. В комнате сладко пахло цветами сливы, стоящими в глазурованной вазе на трёхногом столике у окна. Остальные слуги, как предположил Тэхён, ожидали императора в приёмной и во дворе, возле большого паланкина. — Сапфир называют камнем духовной чистоты, — взгляд альфы задумчиво прошёлся по шпильке в волосах омеги, затем спустился ниже, к светлому, как бегущие по небу облака, лицу, и стал оценивающим. — Думаю, твоя внешность соответствует этому определению. Румянец на щеках Тэхи стал ярче, он как-то растерянно отступил, прежде чем вспомнить о приличиях и низко поклониться. — Благодарю, Ваше Величество. Тэхён прикусил нижнюю губу и сделал шаг вперёд. Невысокие подошвы мягких домашних туфель тонули в ворсе ковра, из-за чего приближение омеги было совсем беззвучным. — Приветствую, Ваше Величество, — негромко произнёс Тэхён и поклонился. Альфа обернулся и тут же нахмурился. — Зачем ты встал с кровати? — чёрные глаза императора осмотрели омегу. — Да ещё и вышел в таком виде. По голым плечам Тэхёна прошёл утренний холодок, и он только сейчас осознал, что выбежал из спальни без рубашки. Дудоу, прикрывающее лишь грудь и верхнюю часть живота, и тонкие шёлковые штаны совсем не спасали положение. Бросив на альфу виноватый взгляд, Тэхён без разрешения выпрямился и подошёл к императору. Зеленоглазые драконы, вышитые на государевых одеждах, смотрели на него с любопытством. Тэхён ощущал, что у него совершенно особые отношения с каждым драконом этого дворца. Ни одна вышивка, статуя или рисунок не казались ему более живыми. Омега поднял руку и погладил морду самого большого и усатого дракона, расположенного на груди альфы. — Не сердитесь на меня, Ваше Величество, — омега не отводил взгляда от вышивки, пряча глаза в тени ресниц. — Я просто так испугался, что не успею проводить вас, что совсем не подумал о приличиях. Дыхание альфы стало ровнее. Тэхён почувствовал, как под его пальцами биение чужого сердца становится размереннее, и не без удовлетворения улыбнулся. Император поднял руку и потянул за золотую цепочку дудоу, оплетающую тонкую шею, затем скользнул взглядом по синякам на бледной коже и уже мягче произнёс: — Ты должен быть внимательней. Это Дальний дворец. Здесь ты не можешь бегать полуголым, даже если бежишь ко мне. Тэхён тихо фыркнул. — Это всё ещё мои покои, — прищурившись, ответил омега, отстраняясь, чтобы вдеть руки в рукава услужливо принесённой Тэхи нижней рубашки. Надев своего господина, слуга помог застегнуть жемчужные пуговички у правого плеча омеги и отошёл в сторону. — Вам больше не стоит ругать меня, Ваше Величество. — Тэхён поднял руку и провёл кончиками пальцев другой руки по шёлковому рукаву. — Теперь я выгляжу более чем прилично. — Ты всё ещё в нижних одеждах, — напомнил император. — Ваше Величество, — Тэхён запрокинул голову, устремив взгляд на потолочную перегородку с искусно вырезанными узорами. Солнечный свет коснулся его лица, придавая глазам особое сияние. Губы чуть приоткрылись. — Ваше Величество, — растягивая слова, повторил омега, подавшись вперёд и положив обе ладони императору на грудь, но так и не опустив взгляда. — Вам нужно снова прийти ко мне этим вечером. — Нужно? — Чонгук, удивлённый такой наглостью, поднял брови. Его тёплые пальцы коснулись подбородка омеги, заставляя опустить голову. — Угу, — Тэхён согласно кивнул, встречаясь взглядом с императором. — Нужно. — Почему же? — Потому что вы обещали защитить меня, — омега провёл ладонями вверх, от груди к плечам, обнимая альфу за шею. — А разве есть более действенный метод сделать это, чем быть рядом? Император сжал талию Тэхёна руками, притягивая его ещё ближе к себе. Кожа омеги была тёплой и гладкой, а тело, несмотря на беременность, оставалось таким же гибким, как ивовая ветвь, склонённая над водой. — Значит, мой «Чжугэ в платье» боится столкнуться с последствиями собственных интриг?— в голосе императора звучала ничем не скрытая насмешка. — «Чжугэ в платье», — задумчиво протянул Тэхён. — Так вы меня ещё не называли. Стоит ли мне воспринимать это как повышение статуса? — омега склонил голову набок и лукаво прищурился. — Раз уж вы упомянули Чжугэ Ляна, я могу назвать ещё одну причину, почему вы просто обязаны прийти ко мне сегодня вечером, — заметив интерес в глазах напротив, продолжил Тэхён, но уже более серьёзным тоном. — «Наши встречи для меня подобны рыбе, встречающей воду». Особенно сейчас, когда я заперт в своих комнатах. Только после вашего прихода я, наконец, смог почувствовать себя снова живым и здоровым. Чонгук провёл ладонью по волосам Тэхёна, лицо альфы приобрело непривычное выражение — словно он задумался о чём-то сокровенном. От одежд императора приятно пахло амброй, аромат которой смешивался с тяжёлым ароматом жуйнао и родным запахом шафрана. Тэхён встал на цыпочки и медленно провёл кончиком носа от угла нижней челюсти альфы вверх по щеке. Выдох, чуть более громкий, коснулся шеи Тэхёна, чужие руки сильнее сжали талию. –Ты читал «Троецарствие»? — спросил Чонгук, отстранившись, чтобы видеть лицо омеги. Тэхён покачал головой. — Нет, — признался он. — Но мой отец читал и не раз цитировал его в разговорах. — А ты запомнил, — альфа обхватил ладонями лицо омеги, огладив большими пальцами чуть заалевшие щёки. — Так вы придёте? — Я подумаю об этом вечером.

***

Осенний ветер гнал разноцветные листья клёна по прозрачным водам родника, словно маленькую флотилию. Солнце, яркое, но совсем уже не тёплое, освещало эту природную эскадру, отчего она казалась ещё красочней. Лёгкий ветерок принёс с собой ароматы лотоса и камыша. Юнги отвернулся. Сегодня у него не было никакого желания любоваться пейзажем за окном. Мысли омеги были безрадостны, но, к его собственному удовольствию, не лишены холодной и острой расчетливости. Впервые за многие дни он, наконец, смог заглушить ноющее от боли сердце. Веер открылся легко, повинуясь быстрому движению тонкой руки. Щелчок каждой раскрывающейся складки напомнил Юнги тихий треск деревьев на ветру. Витиеватая вязь узоров на веере складывалась в искусный рисунок переплетённых снежных цветков и линий. Омега сидел на широком кане, застланном матрасом в чехле из красного шёлка. По бокам, у краёв кана, словно большие подлокотники, расположились овальные подушки в таких же ярко-красных чехлах с вышитыми на них золотыми нитками драконами. Посредине кана, с левой стороны от Юнги, стоял небольшой столик из сандалового дерева с орнаментом в виде оплетающих его короткие ножки драконов. На нём поблескивала на утреннем солнце гайвань из бледно-жёлтого фарфора с тонкой вязью синих лютиков, изображённых на крышке. Рядом с ней покоился небольшой томик. На тёмно-зелёной обложке можно было прочитать побледневшие от времени иероглифы «Традиционная астрология. Термины и толкования». Юнги остановился на одном из двенадцати зодиакальных животных — обезьяне. В голове нестройным хороводом крутились только что прочитанные термины: «хитрость», «склонность к обману», «азарт», «желание достать самый вкусный плод на дереве», «честолюбие». Юнги прикрыл глаза, вспоминая его черты лица: прямой нос, высокие скулы и глаза, вытянутые к вискам, с живыми зрачками и почти чёрными радужками. Узкие плечи, тонкие запястья, выглядывающие из-под рукава ципао каждый раз, когда он поднимал руку, чтобы поприветствовать Благородного Супруга, бледные ладони, прикрывающие живот… Живот. «Рождённые в год Обезьяны обладают на редкость острым умом и находчивостью. Препятствия не ломают их, а затачивают, делают крепче». «Могут проявлять нетерпение, вспыльчивость». Как это на него похоже. Притвориться больным, чтобы не посещать дворец Небесной ценности, подстеречь императора в саду, чтобы привлечь внимание, нарушая все правила, заявиться к Его Величеству, переодевшись евнухом, чтобы напомнить о себе, позволить избить себя, но не склонить головы. Тэхён цеплялся за императора с силой, ничуть не уступающей силе самого Юнги, и Благородный Супруг должен был признать, что сам научил его этому. Юнги знал, что Тэхёном двигают не искренние порывы чувств, а лишь страх утопающего, отчаянно схватившегося за проплывающую мимо корягу. Такой не отпустит. Не отпустит. Омега откинулся на твёрдую подушку у себя за спиной. Золотые серёжки с жемчужными подвесками в его ушах закачались. По щекам Юнги забегали бледные тени. Тонкие пальцы в защитах для ногтей прошлись по расписным складкам веера, отчего натянутая на тонкий корпус бумага настороженно затрещала. Из соседней комнаты донеслись взволнованные голоса слуг, а за ними громкий распевчатый голос главного евнуха Ли оповестил: — Прибыли Его Величество Император и Третий кронпринц! Юнги отложил веер на столик и поднялся с кана. Поправив чуть сбившуюся ткань своего ципао, он не стал дожидаться, пока император войдёт в покои, и низко склонился в приветственном поклоне. Слуги откинули бамбуковые занавеси, состоящие из двух пластин, расписанных летящими к солнцу журавлями. — Приветствую, Ваше Величество, — произнёс Юнги, вскидывая вверх правую руку. Император подошёл к омеге. Юнги не поднимал взгляда, но по светло-голубым полам чаньшань альфы понял, что он уже сменил официальное одеяние на менее формальные одежды. Мгновение спустя в поле зрения Юнги появилась раскрытая ладонь. Благородный супруг принял предложенную помощь и, опираясь на императора, выпрямился. Поклон получился до странности тихим — ни звона шпилек и заколок, обычно богато украшающих причёску омеги, ни глухого стука нефритовых браслетов, сталкивающихся друг с другом, когда Юнги вскидывал руку, ни шелеста привычно расшитого драгоценностями и жемчугом платья. Чонгук окинул своего супруга внимательным взглядом. Волосы Юнги были собраны в высокий гладкий пучок, заколотый скромными шпильками из черепахового панциря с маленькими цветками магнолии на конце. Одежды его были светлыми, придавая коже лица, которую омега всеми силами берёг от солнца, оттенок белого нефрита. Сегодня Юнги надел светло-зелёную плиссированную юбку с высокими разрезами по бокам, из которых были видны голубые шёлковые штаны, и бледно-персиковую рубашку свободного кроя с тонкой вязью вышивки по воротнику и подолу. Скромно, чисто, траурно. Рука Чонгука сильнее сжала ладонь Юнги. Тёмные глаза, поднявшись от одежды омеги к лицу, так пристально начали всматриваться в каждую чёрточку и мелькающую эмоцию, что у Юнги возникло фантомное ощущение чужих прикосновений. Вот этот взгляд, огладив щёки, поднялся к бровям, надавил на них, пытаясь уличить скрытое напряжение, вернулся к скулам, от них спустился к подбородку, проверяя, не напряжена ли нижняя челюсть, не поджаты ли губы. Но нет. Юнги не позволял себя уличить. Он оставался спокойным, словно водная гладь лесного озера — вода без движения, мёртвая вода. Пальцы императора погладили тыльную сторону чужой ладони, поднялись выше, к запястью, туда, где под бледной кожей, исчерченной тоненькими линиями вен, можно было прощупать пульс. Он тоже был ровным. «Нет, Ваше Величество, — хотелось сказать Юнги, — на этот раз моё тело меня не предаст. Теперь я не буду плакать, не буду кричать и злиться. Я знаю, что мне делать. Я знаю, каким был мой Четвёртый кронпринц, я знаю, каким можете быть вы, и я, наконец, понял его. Есть несчастья, через которые очень сложно переступить, и решения, которые очень сложно простить. Я знаю, как вы можете поступать, и если этот мальчишка так сильно хочет отведать вашу благосклонность, то я позволю ему нахлебаться ею сполна». Всё-таки видимое благополучие однажды может обернуться серьёзной опасностью. — Ты чудесно выглядишь, любовь моя, — губы императора тронула неглубокая улыбка, и он развёл руки в стороны, потянув всё ещё зажатую в своей ладони руку Юнги за собой, словно предлагая омеге позволить ему разглядеть его получше. Юнги улыбнулся. Открыто и ярко, чуть прищурив лисьи глаза. — Благодарю вас, Ваше Величество, — Юнги повернул голову и увидел стоящего у дверного проёма третьего кронпринца. — Инчжу, — позвал он и кивнул, позволяя юноше подойти. — Приветствую батюшку, — третий кронпринц поклонился, встав на одно колено. — Поднимись, — разрешил Юнги. — Разве ты сейчас не должен заниматься в учебных классах? — Должен, но отец захотел, чтобы мы с вами пообедали с ним. Юнги поднял на императора укоризненный взгляд. — Ваше Величество должен был сообщить мне об этом заранее. Мне стыдно от того, что дворец Императорских пионов не готов принять вас так, как того требуют приличия, — сказал омега, словно главный евнух Ли вчера не вычистил каждый угол его владений. — Опустим приличия, — Чонгук прошёл вглубь комнаты и сел на один из четырёх стульев, окружающих большой стол в гостиной. — Я хочу провести это время с тобой и нашим сыном. Юнги потребовалась немалая доля самообладания, чтобы не вздрогнуть от этих слов. Он подошёл к столу и, подхватив кувшин, стоящий в центре, налил в поданную слугами пиалу воду с мёдом и вишнёвым соком. — Напиток прохладный, но не холодный, Ваше Величество. В самый раз для начала осени. — Проследив за тем, как Чонгук делает несколько глотков, Юнги повернулся к стоящему у бамбуковых занавесей Джу и тихо приказал: — Вели кравчим накрывать к обеду. — Да, Ваше Высочество. Юнги расположился на стуле напротив императора, Инчжу — по правую руку от него. Было видно, что юный кронпринц нервничает. Юнги сомневался, что ему когда-либо до этого приходилось есть за одним столом с императором. В ожидании, пока слуги подадут еду, Чонгук продолжил скользить по своему супругу задумчивым взглядом. — Великий наставник Хань очень хвалит Инчжу за его успехи в изучении «Четверокнижия», — произнёс Юнги, сжимая ладонь третьего кронпринца в своей. Пристальный взгляд императора заставлял плечи напрягаться, но голос омеги оставался ясным и чистым, словно трель иволги ясным утром. Жемчужные серьги в его ушах поймали солнечный свет и засверкали. Губ коснулась лёгкая улыбка. — А также он сказал мне, что Четвёртый и Пятый кронпринцы никогда не достигли бы достойного уровня так быстро без помощи их старшего брата. Чонгук покачал головой и тихо рассмеялся. — Не думаю, что тебе стоит так нахваливать его передо мной. Как бы мальчишка не возгордился. Юнги склонил голову на бок и, распахнув глаза, наполненным искренним недоумением голосом произнёс: — Какой омега может не гордиться успехами своего сына? Инчжу с явным волнением посмотрел на императора. Чонгук прекратил улыбаться и перевёл взгляд на третьего кронпринца. Юнги почувствовал, как рука мальчика в его ладони сжалась сильнее. — Благородный Супруг Мин явно пользуется моей любовью к нему, — сказал альфа, проворачивая широкое кольцо из зелёного нефрита на большом пальце. — Государь, — Инчжу встал, вышел из-за стола и поклонился. — Мой батюшка очень любит и уважает вас. Его слова были остры, но они вызваны не тщеславием, а лишь надеждой, что когда-нибудь я удостоюсь чести помогать вам. Он всегда говорит мне усердно учиться и помогать своим младшим братьям, чтобы мы все стали крепкой опорой для вас. Это были правильные слова. Император желал, чтобы Инчжу сгладил резкость Благородного Супруга, и тот прекрасно справился с исполнением этого желания. Юнги впору было и правда гордиться этим мальчиком. — Ты можешь подняться и сесть, — разрешил Чонгук. Инчжу вернулся на своё место за столом. Юнги коснулся своей шеи, кончиками пальцев задевая неровный след от метки на коже. Острые слова. Он знал, что император способен спустить ему с рук и не такое. Острые слова, резкие действия и коварные мысли. Ревность на грани помешательства, отчуждение на грани отказа, страсть на грани безумия. Их связывало многое. Бамбуковые занавеси распахнулись, и слуги ровным строем внесли золотые блюда. Кравчии принялись расставлять тарелки на столе, представляя императору поданные кушанья, но Юнги не слышал их голосов. Он отвернулся и посмотрел в окно. Свет, проникающий в комнату через решётчатую раму, ложился на ковёр кружевным узором. На столике, стоящем посередине кана, так и остались лежать книжка и веер. Губы Юнги сами собой растянулись в грустную улыбку. «Но если бы мы оставались такими же, как при первой встрече, разве трепал бы западный ветер мой расписной веер? Чувства людей меняются быстро, но чувства влюблённых меняются ещё быстрее». — В последнее время в Дальнем дворце было неспокойно, — сухо начал Чонгук, подцепляя палочками кусок запечённой в меду утки. — Многое произошло. — Да, Ваше Величество, — Юнги прокрутил палочки в пальцах и пустым взглядом окинул поданные блюда. Его ничего не привлекало. Взяв палочками сразу три кусочка той же утки, он положил их в тарелку Инчжу и тихо сказал: — Ешь. — Благодарю, — улыбнулся мальчик. — И всё же, — продолжил Юнги. — Наступает время для традиционной императорской охоты в угодьях Илин. Многие ваши подданные ждут этого события целый год. Вы же не собираетесь отменить её? — Нет, — Чонгук покачал головой. — Я уже отдал распоряжение начать подготовку. — Прекрасно, — Юнги улыбнулся и положил себе в тарелку несколько маринованных грибов, но не стал их есть. Снова обратив своё внимание на третьего кронпринца, он произнёс: — Охотничий костюм, который я приказал швейному отделу приготовить для тебя, уже сшит и доставлен. Я хочу, чтобы ты примерил его после занятий. Инчжу улыбнулся, и Юнги подумал, что это была первая искренняя улыбка, появившаяся в этой комнате за сегодняшний день. Обед прошёл спокойно, хоть Юнги и продолжал чувствовать, что взгляды и внимание Его Величества к нему пристальнее, чем обычно — между ними висела прошлая ночь, которую Чонгук провёл не в этом дворце, и горечь нарушенного обещания, но император не поднимал этой темы, а Юнги старался даже не думать об этом. Ему нужно было оставаться спокойным, чтобы не сбиться с пути. Сердце, привыкшее к пламени чувств, следовало сковать льдом, потому что с той, вражеской стороны, живущей во дворце Лунного сияния, огонь чувств был ничуть не слабее. Даже если эти чувства были не любовью, а страхом и жадностью. Юнги вышел вместе с императором в приёмную и лично помог накинуть ему на плечи парчовый плащ, защищающий от осеннего ветра. Тонкие пальцы проворно справились с завязками под горлом, потом коснулись подбородка и легли на щёки альфы. Взгляд Юнги скользнул по губам Чонгука, поднялся выше и зацепился за глаза. Тёмные и сильные, словно принадлежащие ягуаю, приказывающие подчиниться, открыться, сказать… Чонгук ненавидел, когда Юнги закрывался от него, хотя сам никогда не стеснялся выражать своё недовольство отстранённостью. Эти глаза заставляли что-то внутри Юнги дрожать и сжиматься. Этот контакт нужно было немедленно прервать, но руки не желали отпускать чужое лицо, словно кожа вплавилась в кожу, а между зрачками двух людей натянули невидимые цепи. Назад пути не было. Только вперёд. Только ближе. Юнги подался навстречу и столкнулся губами с жёсткими губами альфы. Чонгук словно только этого и ждал: его руки до боли в сжатых рёбрах прижали Юнги к себе, комкая на спине шёлк свободной рубашки. Губы, язык, зубы — Юнги ощущал всё. Воздух стал общим. Такие поцелуи не должны были видеть солнца, такие поцелуи были предназначены только для покоев с закрытыми дверьми, только для полумрака и дрожащих свечей в расписных фонарях. Злые, болезненные, жадные. Они оставляли на душе ожоги, а тело пятнали синяками. Юнги отстранился, болезненно впившись в плечи императора пальцами. В глазах Чонгука промелькнула злость, рука скользнула на затылок омеги, и он подался вперёд, желая снова накрыть губы Юнги своими, но Благородный Супруг опустил голову. — Нет, — хрипло выдохнул он. — Нет? Руки Чонгука сильнее сжали талию омеги. Юнги бросил быстрый взгляд на распахнутые двери. Их и главного евнуха Ли, возглавляющего сопровождающих императора слуг, отделяли лишь такие же бамбуковые занавеси, за которыми остался Инчжу. Альфа понял его опасения и, ослабив хватку, позволил Юнги отстраниться. — Хорошо, — кивнул он. Омега поднял взгляд. Глаза напротив оставались такими же чёрными. — Я приду вечером. Юнги сделал два шага назад, чтобы император не смог снова прижать его к себе, и, присев в поклоне, спокойно произнёс: — Прошу меня простить, Ваше Величество, но в последние дни моё здоровье сильно ухудшилось, поэтому я попросил отдел Церемоний убрать мою именную табличку, пока я не почувствую себя лучше. Император ответил не сразу. Юнги не склонял головы, но и не позволял себе поднимать взгляд, оставаясь в поклоне. Нефритовая подвеска на поясе Его Величества легонько покачивалась; омега чувствовал, как его лица касается лёгкий ветерок, проникающий с улицы через бамбуковые занавески. — Посмотри на меня. Юнги повиновался. Лицо Чонгука стало бесстрастным, жар в глазах потух, зрачки застыли, скованные душевным холодом. Омега понял, что император больше не вглядывается в черты его лица, пытаясь разгадать истинные чувства. В этом не было нужды. Он и так все их видел так же ясно, как видел бы камни, лежащие на дне сквозь прозрачные воды озера. Прозрачная, чистая, мёртвая вода. И всё-таки Чонгук попытался её всколыхнуть, придать ей жизни. Или хотя бы видимость этой жизни. — Ты понимаешь последствия своих действий? — спросил император, сложив руки за спиной. Со стороны могло показаться, что Чонгук оставался совершенно спокоен и даже более чем холоден, но Юнги слишком хорошо его знал. Линия плеч альфы стала ровнее, придавая всей позе еле заметную напряжённость, нижняя челюсть напряглась, на левом виске быстро запульсировала жилка, а дыхание, наоборот, замедлилось. Юнги с печальной ясностью осознал, что больше всего император сейчас хотел бы, чтобы в комнате с ними оказался кто-то третий. Инчжу или, может быть, Джу. Преданный сын или верный слуга. Кто-нибудь, кто смог бы упасть на колени и сгладить очередную «остроту» Благородного Супруга. Но Юнги не собирался ничего сглаживать. Он шёл по чётко намеченному пути и прекрасно осознавал, куда он его приведёт. Без слёз, без криков и злости. Холодный и бесстрастный, словно мёртвая вода озера, он покажет этой птичке, что значит сесть на ветку неподходящего дерева. — Да, Ваше Величество, я прекрасно понимаю все последствия.

***

Юнги не поднялся на ноги, когда Его Величество покинул дворец Императорских пионов, он не разогнулся и тогда, когда услышал приказ главного евнуха Ли поднять паланкин. Топот множества ног, лязг ворот, тихий шёпот слуг во дворе. Конечно же они были свидетелями его оскорбления, конечно же они упали ниц, когда злой император пронёсся мимо них к своему паланкину, конечно же скоро весь Дальний дворец загудит, словно разбуженный улей пчёл. Благородный Супруг Мин снова устроил сцену! Император был в ярости! Отдел Церемоний убрал именную табличку Благородного Супруга Мин с золотого подноса! Юнги улыбнулся. Пусть говорят. Пусть весь Дальний дворец злорадствует над его падением! Согнутого локтя Юнги коснулась чья-то аккуратная рука. Омега поднял голову и увидел Джу. Слуга помог ему выпрямиться. — Стоило ли так злить Его Величество? — осторожно спросил Джу. — А как ещё я мог заставить его проводить ночи во дворце Лунного сияния? — Юнги коснулся своих волос. Туго зачёсанные, они казались прохладными и гладкими. Омеге не терпелось вернуться в свои покои и распустить их. — Его Величество явно был обеспокоен тем, что прошлую ночь мне пришлось провести одному. Если бы я повёл себя иначе, он бы непременно остался здесь и сегодня, и завтра… Юнги замолчал. Как бы неприятно ни было это признавать, больше чем в двух ночах он не был уверен. Предчувствие подсказывало ему, что на третий раз император снова выбрал бы дворец Лунного сияния. Юнги выдохнул и, придав лицу спокойное выражение, вернулся в гостиную. Инчжу сидел там же, где они его оставили. Слуги убрали блюда, поданные на обед, заменив их сладостями и чаем. — Батюшка, — обеспокоенно начал третий кронпринц. — Зачем вы так разозлили Государя? Разве после всего того, что произошло недавно, вам не стоило усмирить свой характер? Юнги приподнял брови. Раньше этот мальчик не позволял себе так с ним разговаривать. Их отношения держались в строго формальных рамках. Благородный Супруг Мин почти не видел своего приёмного сына. Джу следил за тем, чтобы слуги хорошо прислуживали ему, чтобы он всегда ходил в чистой и опрятной одежде, чтобы не пропускал ежемесячные осмотры у лекаря и достойно учился. Но всё это делалось не из-за искренней привязанности Юнги к своему пасынку, а лишь за тем, чтобы никто не смог обвинить его в халатном отношении к воспитанию императорского наследника. Это не было тайной ни для Благородного Супруга, ни для самого Инчжу. Их отношения — холодная формальность. Но лучше так, чем иначе. Лучше быть приёмным сыном Благородного Супруга и любимого омеги императора, чем забытого покойника, получившего достойный титул только после смерти. Через годы после смерти. Инчжу плохо помнил своего родного папу. Он был третьим наложником в поместье Четвёртого кронпринца и старшим сыном помощника военачальника Синьфу, Сянлэ Тао. У него всегда были холодные ладони, которыми он любил гладить щёки Инчжу, и приятный звонкий голос. Пах папа чем-то свежим, и Инчжу нравилось представлять, что так пахнет ветер. Уже после его смерти слуги рассказывали третьему кронпринцу, что Сан Тао безумно гордился тем, что сумел родить Четвёртому кронпринцу наследника. Он не дожил до коронации Его Величества, не стал хозяином одного из дворцов, но, взойдя на престол, император всё равно не забыл об омеге, родившем его старшего сына, и даровал ему титул Супруга Жун. Правда, этот титул ничем Инчжу не помогал. Ему нужен был живой папа. Не для любви, не для ласки, а для того, чтобы выжить и суметь продвинуться. Стать приёмным сыном Благородного Супруга было большой удачей для него. Как и для Юнги было удачей получить своего кронпринца. Не родного, но зато самого старшего. Он мог очень далеко его продвинуть. И они оба понимали это. — Ты не должен пытаться говорить с Его Величеством обо мне, — холодно велел Юнги, присаживаясь напротив третьего кронпринца. — Не пытайся защищать меня. Ты только больше разозлишь императора. — Но зачем нужно было так поступать? — в голосе Инчжу не было злости, а в глазах плескалось искреннее беспокойство. — Ваше положение, — он замолчал, словно решая, стоит ли говорить то, что само рвалось с губ. Набравшись храбрости, мальчик продолжил. — Оно уже не так прочно, как прежде. Это была не наглость, это был страх. Поняв это, Юнги смягчился. — Не думай о моём положении. Благородный Супруг поднялся со своего стула и сел на тот, что был ближе к Инчжу. Третий кронпринц втянул через нос воздух, почувствовав окруживший его приятный запах жасмина. Сегодня Благородный Супруг Мин пренебрёг своей привычкой выбирать яркие цвета и сверкающие украшения. Сегодня он казался совсем юным и до щемящего чувства в груди хрупким. Омега взял в руку ладонь кронпринца. Она оказалась заметно больше и смуглее, чем его. — Ты должен продолжать делать то, что делал раньше. Учись и слушайся своих наставников и никогда, — Юнги сильнее сжал руку. — Никогда не смей перечить своему отцу. Никогда! Разочаруешь его, и у тебя ничего не останется. Мне не нужен бесполезный сын. Это понятно? — Да. — Хорошо, — Юнги снова улыбнулся, хватка на руке третьего кронпринца ослабла. — Я хочу, чтобы ты сейчас уделил особое внимание стрельбе из лука. Тебе нужно как следует подготовиться к охоте в угодьях Илин. Я жду, что ты вернёшься и одаришь меня хорошим мехом. Глаза Инчжу удивлённо расширились. — Но разве вы не будете сопровождать Его Величество? Да, он злится, но я уверен, вы смогли бы убедить его взять вас! — Я не поеду в угодья Илин, — спокойно произнёс Юнги. — В последнее время я слишком плохо себя чувствую. Боюсь, здоровье не позволит мне сопровождать Его Величество на охоте.

***

Не прошло и семи дней, как почти ни один разговор в гареме не проходил без упоминания дворца Лунного сияния. Слуги шептались, что солнце в этом дворце светит и днём, и ночью; наложники же, кто с обидой, кто с насмешкой, говорили, что к тому времени, как на небе снова появится полная луна, главные ворота дворца Лунного сияния превратятся в белый нефрит, а дорожка, ведущая к ним, покроется золотом. Но несмотря на то, что хозяином дворца Лунного сияния был Супруг Пак, имя, чаще всего звучавшее в гаремных пересудах, принадлежало Тэхёну. Кто-то сравнивал его с чахлым цветком, перетягивающим все внимание садовника на себя, кто-то — с Фу Фэй, феей реки Ло, которая привлекла внимание лучника Хоу И своей печалью и красотой, а кто-то и вовсе зло говорил, что он похож на украшение, которое снаружи покрашено золотой краской, а внутри сделано из дерева. Пересуды росли и множились, но Тэхёна это не волновало. Два дня назад лекарь Чжан официально позволил ему подниматься с постели, и с тех пор загнать омегу в спальню мог только один человек — сам император. Пять из семи ночей, прошедших с тех пор, как Его Величество впервые предпочёл дворцу Благородного Супруга Мин восточные покои Тэхёна, он возвращался во дворец Лунного сияния. К Тэхёну. Эти ночи были разными. Когда-то их наполняли усталость и тихие разговоры, когда-то — смех и вино, которое Тэхён подавал императору, а однажды — это была вторая ночь, которую Его Величество предпочёл провести с ним, — альфа был в ярости. И где-то внутри, на уровне инстинктов, Тэхён считал, что именно после этой ночи император решил, что будет раз за разом возвращаться в его покои. В тот день Дэмин сообщил Тэхёну, что император предпочёл отобедать вместе с Благородным Супругом Мин и третьим кронпринцем. После столь неутешительных новостей Тэхён не ждал, что этой ночью сможет снова увидеть альфу, но вечером, когда он, уже полностью приготовленный ко сну, сидел в своей кровати и расчёсывал волосы тяжёлым гребнем, в соседней комнате, за тяжёлыми парчовыми занавесками и мерно покачивающимися нитями бусин, раздались шаги и неясные голоса. Тэхён прислушался. Шаги явно принадлежали нескольким людям, голоса были тихими, но в них звучала явная тревога. Омега отдёрнул полог кровати и отложил гребень в сторону. — Дэмин, — позвал он евнуха, чтобы узнать, что происходит, но в спальню зашёл не слуга. Рука с нефритовыми кольцами откинула жемчужную занавесь, и Тэхён увидел императора. — Не испытывай моё терпение, Ли! — рявкнул альфа, обратившись к появившемуся вслед за ним главному евнуху. Тэхён встал с кровати и глубоко поклонился. — Приветствую, Ваше Величество, — произнёс он, пытаясь придать голосу радости, которой почему-то не ощущал. Император был явно зол. Краем глаза омега увидел, как Чонгук в пару широких шагов приблизился к нему; сильная рука, обхватив его предплечье, грубо вздёрнула Тэхёна на ноги. Омега пошатнулся, испуганно распахнув глаза. — Тебе, кажется, было велено не подниматься с постели! — чужая рука сильнее сжалась на предплечье. Дэмин, забежавший в комнату вслед за главным евнухом Ли, сделал шаг вперёд, но замер, когда Тэхён покачал головой. — Ваше Величество, — аккуратно, вжав голову в плечи и подрагивая своей красной метёлкой, продолжил уговаривать евнух Ли. — Позвольте слугам помочь вам переодеться и принять ванну. Чонгук не ответил, но лицо его помрачнело ещё сильнее. Поняв, что слуги только ещё больше накаляют ситуацию, Тэхён твёрдо произнёс: — Выйдите все. Главный евнух Ли нахмурился, но исполнил приказ; Дэмин, поборов мгновение сомнений, последовал за ним. Тэхён прикрыл глаза, вслушиваясь в затихающий шелест бусин. — Вы делаете мне больно, — сказал омега, опуская взгляд на руку, всё ещё сжимающую его предплечье. Император отпустил его. — Мне надоело твоё пренебрежение всеми правилами, — жёстко сказал он. — Пренебрежение, — повторил Тэхён, нахмурившись. Грудь обожгло хлёсткое чувство обиды. — И всё-таки, несмотря на все мои пороки, я удостоен чести слышать о них от вас лично. — Тонкие пальцы вцепились в пуговицы на чаншань императора. — Так стоит ли мне от них избавляться? Чонгук оттолкнул его руки. — Ты даже сейчас не в силах усмирить свой характер и говорить, как подобает? — Я говорил как подобает! — воскликнул Тэхён, а затем явно назло снова вцепился в застёжки на императорской одежде. Его Величество сделал шаг назад, но омега последовал за ним. Глаза Тэхёна зло сверкнули. — Я говорил, как подобает, — громче повторил он, — склонял голову, сидел тихо, боялся кого-то оскорбить, разозлить, обидеть. — Пуговицы закончились, и чаншань распахнулась, показав рубашку из тёмно-синего шёлка. Тэхён резким движением скинул верхние одежды с плеч альфы. — И что я получил за смирение? — воскликнул он. — Верёвку на шею и руки, сжимающие её покрепче! — Прекрати! — альфа попытался перехватить его ладони, но Тэхён извернулся и толкнул его в сторону кровати. — Нет! — омега резко выдохнул. — Это не я разозлил вас, но больно вы сделали именно мне! В покоях повисла тяжёлая тишина. Тэхён коснулся горящих щёк тыльной стороной ладоней. Омега поднял взгляд. Злость на лице императора выцвела, оставив только тень непримиримой мрачности. Тэхён потянулся и коснулся уже его щёк, поднял ладони выше, к вискам, надавил на них, чувствуя, как с левой стороны заполошно бьётся жилка. — Что ты делаешь? — устало спросил альфа. — Если в сердце есть узел, его трудно развязать словами, — ответил Тэхён, опуская руки на плечи императора и надавливая на них. — Сядьте и подождите меня. Чонгук опустился на постель. Тэхён вышел из комнаты. Главный евнух Ли не покинул дворец Лунного сияния. Он сидел за небольшим круглым столом в гостиной и пил поданный ему чай. Рядом с ним стояло двое младших евнухов и один невысокий слуга из числа тех, кто сопровождал Его Величество. Дэмин с Тэхи находились у входа в его спальню. Тэхён приказал Тэхи подать в его покои горячего вина и сладких закусок, Дэмину же он велел сходить в сад и отломать несколько цветущих веточек вишни. Дождавшись евнуха, Тэхён вернулся в спальню вместе с Тэхи, который нёс круглый поднос. Несмотря на осень, вошедшую в свою пору, и солнце, почти опустившееся за горизонт, Дэмин постарался найти несколько веточек с крупными, ещё не успевшими заснуть цветками сливы. Тэхён держал их в своих руках и чувствовал аромат — и сладкий, и свежий, от тянущейся за цветами уличной прохлады. Поставив их в вазу у кровати, омега проследил за тем, как Тэхи ставит на столик кувшин вина, пиалы и несколько тарелок с небольшими разноцветными пирожными. Когда слуга вышел, Тэхён повернулся к императору и спокойно сказал: — Вам нужно снять верх. Чонгук приподнял брови. — Зачем? — Мы будем разговаривать. — А в одежде мы этого сделать не можем? — Тэхён с удовлетворением заметил, что удивление, охватившее императора, прогнало с его лица всю мрачность. — Не думаю, что у нас это получится, Ваше Величество, — омега сел рядом с императором и начал вынимать из маленьких петличек пуговицы на его рубашке — на этот раз аккуратно и медленно. — Боюсь, ваша злость не даст вам услышать мои слова. — И как же ты намерен их до меня донести? — в голосе императора прозвучал неприкрытый интерес. Тэхён только улыбнулся и продолжил раздевать альфу. Когда на императоре остались только штаны и сапоги, Тэхён подошёл к столику, взял в руки кувшин и разлил вино по двум чаркам. Одну он отдал Чонгуку, а другую оставил себе, сев на кровать позади альфы. Император попытался обернуться, но настойчивое прикосновение ладони Тэхёна заставило его сесть прямо. — Это игра, — прошептал Тэхён. — Вы должны угадать, что я пытаюсь вам сказать. Омега окунул палец в вино, а потом провёл им по спине императора: влево, затем в обратную сторону, маленький штрих и крюк. — Ну? — Тэхён наклонился, прижимаясь грудью к спине альфы. — Это был иероглиф. Скажите мне, что я написал? Чонгук повернул голову, встречаясь взглядом с блестящими глазами Тэхёна. Небу за решётчатым окном только начало смеркаться, но бледный серп луны уже проглядывал из-за облаков. Последние краски заката румянили комнату, с улицы доносился умиротворяющий стрёкот цикад. Запах омеги окутал Чонгука приятным ароматом Тэ Гуань Ин, тепло его тела заставляло напряжённые мышцы наконец расслабиться, а дыхание — выровняться. — «Сердце»? — с сомнением в голосе ответил император. Тэхён широко улыбнулся. — Правильно! — воскликнул он. — Отгадаете дальше — сможете выпить чарку вина. Одна строка — одна чарка. Чонгук задумчиво вдохнул пряный аромат, поднимающийся от пиалы в его руках. Он чем-то напоминал природный запах омеги за его спиной. Сладкий, отдающий свежестью фруктов и теплом цветочного мёда. Император сглотнул набежавшую в рот слюну. — Не велика награда, — после недолгой паузы с деланным безразличием ответил альфа. Тэхён в отместку подул на его шею, с удовольствием замечая, что смуглая кожа тут же покрылась мурашками. Ладонь, свободная от пиалы, огладила широкую грудь Чонгука и остановилась между ключиц, кончиками пальцев касаясь кадыка. — Её достаточно, — уверенно произнёс омега, а затем отстранился и, снова смочив палец в вине, начертил ещё два иероглифа друг под другом. Император прикрыл глаза, поборов желание снова прижать Тэхёна к себе. — «Жаждет встречи», — на этот раз в голове альфы было намного больше уверенности. — «Сердце жаждет встречи». — Правильно, — нежно протянул Тэхён и, словно зная о всех его скрытых желаниях, снова прильнул к императору со спины. — Можете выпить. Чонгук одним глотком осушил чарку и повернулся лицом к омеге. От злости в его глазах не осталось и следа. — И всё-таки меня не удовлетворила подобная награда, — император наклонился и поставил пиалу на пол возле кровати, недалеко от оставленного на полу так варварски сорванного с него верхнего одеяния. Выпрямившись и забрав из рук омеги вино, Чонгук тихо велел: — Ложись. Тэхён послушно взобрался по кровати вверх и лёг. На щеках омеги горел румянец смущения, но глаза, блестящие от предвкушения, выдавали его истинные чувства. Чонгук провёл ладонью по его ночной рубашке, поднимая её края вверх и оголяя бледный живот. Взгляд императора замер на небольшой округлости, и Тэхён судорожно выдохнул. Император так же, как и омега раньше, смочил палец в вине и вывел на тёплой коже иероглиф. Тэхён закрыл глаза, позволяя ощущению лёгкой прохлады проникнуть в него. Влага испарилась до обидного быстро, а след мягких прикосновений ушёл ещё быстрее. Тэхён открыл глаза, встречаясь с ожидающим взглядом императора. Захотелось притвориться, что не разобрал «написанный» иероглиф, и попросить повторить, но омега не стал этого делать. — «Белая», — шёпотом ответил он. — Правильно. Следующие два иероглифа уместились ниже, над выпирающей подвздошной косточкой. — «Словно нефрит», — выдохнул Тэхён. — Верно. Винная прохлада осела чуть выше пупка. — «Кожа». Император раскрытой ладонью огладил живот Тэхёна, словно стирая прошлые иероглифы, чтобы освободить место для новых. — «Под лунным светом», — дыхание Тэхёна сбилось, отчего ответ прозвучал задушенно. Кожа покрылась мурашками. Он догадывался, какие иероглифы император напишет на его теле следующими. — «На моих», — на грани слышимости произнёс Тэхён. Альфа наклонился и коснулся губами липкой от вина кожи. Тэхён раздвинул ноги, позволяя императору лечь между ними. Одну руку он положил Чонгуку на затылок, а другой огладил плечи. — «Шелках», — прошептал Тэхён последнее слово, так и не «написанное» императором. «Белая, словно нефрит, кожа под лунным светом на моих шелках». — Если ты родишь мне омегу, я назову его Баюй — белый нефрит, — выдохнул альфа, еще раз касаясь губами живота омеги. — Баюй, — повторил Тэхён, словно пытаясь распробовать предложенное имя на вкус. — Звучит красиво.