Заяц

      — Апоптоз — это процесс…       Дима протянул последнюю «с», морщась в попытках вспомнить остаток определения. На коленях у него лежала толстая, исписанная вдоль и поперёк тетрадь по биологии и генетике, а перед глазами на столе лежал планшет с открытым учебником, но Позов старался не смотреть на подсказки. Зачёт он собирался сдать сам, поэтому и учить пытался без мухлежа.       Лучше всего запоминалась та информация, которую выуживал из закромов мышления с трудом. Вот он и выуживал. Как мог.       На телефон пришло уведомление. Дима отвлёкся, чтобы ответить на сообщение, и тут же расплылся в нежной улыбке.       — Катя пишет? — захихикала под боком Дина. Когда Позов кинул на неё хмурый взгляд, нисколько не смутилась, продолжая посмеиваться в кружку с горячим какао.       — Значит, и правда Катя, — хмыкнул Стас, переворачивая блинчик на сковороде лёгким движением руки. Не дожидаясь, когда Позов гаркнет что-то грубое, сам строго, подражая профессорским манерам, проговорил: — Студент Позов, вы собираетесь закончить определение апоптоза или нет?       Дима опомнился, словно на эти пару минут, что потратил на переписку с Катей, забыл вообще обо всём на свете. Растерянно посмотрел на свои записи и с громким недовольством схватился за волосы:       — Ну я и дуботолк! Процесс! Какой ещё, к нечистому, процесс?! Тут совсем не так написано!       Стас только тихо посмеялся, заливая на сковороду новую порцию теста и зажимая сигарету зубами, чтобы не уронить. В кои-то веки настроение было просто замечательное, и даже почти забылось отвратительно-постыдное пробуждение в обнимку с Позовым пару дней назад. Шеминов мысленно перекрестился, обещая себе и Господу Богу, что больше никогда не будет пить.       По крайней мере, не будет напиваться.       Напевая под нос какую-то прилипчивую песенку, Стас покрутился на месте, пританцовывая, и снова эффектно перевернул блинчик. Дым выдохнул в вытяжку и отбросил в открытое окно тлеющий бычок.       — Не заучивай слово в слово, — появился на пороге Антон, борясь с галстуком и, судя по кривому узлу, проигрывая, — Ты же суть понимаешь? Вот и объясняй своими словами.       — И кто мне даёт советы? — ядовито вскинулся Дима, прожигая друга недовольным взглядом, — Мистер меня-скоро-отчислят-за-прогулы? Ты вообще в универ собираешься?       — Нет, — фыркнул Антон, щёлкая себя по больной щеке, — Ты это видел вообще? Я тут на улицу стараюсь чаще нужного не выходить, а ты предлагаешь мне пойти в универ? Прости, но раньше времени я к Волкам попасть не хочу.       — Не делай так! — возмутился Позов, моментально вскакивая с места, чтобы осмотреть слегка покрасневшую кожу рядом с формирующимся шрамом. Не заметив ничего критичного, отстранился, строго прищуриваясь, — Швы снимать только через неделю! Я тебя четвертую, если они разойдутся за это время и придётся шить заново!       — Так если ты меня четвертуешь, я точно в универ не пойду, м? — поймал его Антон, нагло ухмыляясь.       Дима лишь махнул на него рукой, возвращаясь на своё место. На какое-то время снова уставился в тетрадку, а затем, поняв, что уже не сможет снова сосредоточиться, пока вокруг так много клоунов и шутников, с громким недовольством её закрыл.       — Куда собрался такой красивый? — обратил внимание на друга Стас, — Я тебя в рубашке с выпускного не видел.       Шастун несчастно вздохнул, бросая попытки завязать треклятый галстук и откидывая его в сторону. Старательно расчёсанные ранее волосы взъерошил и устало прохрипел низким со сна голосом:       — Слишком официально, да?       — Ну, смотря что ты собрался делать?       — Хочу пойти поговорить с родителями Оксаны, чтобы они отдали ей документы.       — Мда, братан, — более внимательно осмотрев Антона с головы до ног, протянул Шеминов. Повернулся обратно к плите и хмыкнул: — В таком виде ты их только повеселишь.       Антон сдержанно выругался, возвращаясь назад в комнату.       Дина проводила брата насмешливым взглядом и одним укусом доела последний блинчик со своей тарелки. Поднялась с места, порывисто подошла ко Стасу, чтобы торопливо обнять его и поблагодарить за завтрак. На прощание помахала рукой Диме и уже у самого порога прокричала:       — Расскажете потом, как всё прошло!       Чтобы в следующую секунду захлопнуть за собой дверь и убежать на уроки.       Шеминов засвистел себе под нос что-то совсем весёлое, и блинчики в воздухе замелькали с такой частотой, что вскоре перед Позовым появилась тарелка с приличной горой золотобоких. Тот кивнул благодарно, но не поспешил приступить к еде, грея руки о кружку чая. Всё ещё поглядывая на коридор, где не так давно исчезли оба Шастуна, запоздало поинтересовался:       — А в чём проблема с её родителями? Оксана уже достаточно взрослая, чтобы выйти замуж без их разрешения, разве нет?       — Проблема в том, что она так часто сбегала из дома в старших классах, что её родители спрятали от неё все документы, — раздался из-за стены голос Антона. Он чем-то загремел, снова смачно выругался и пронёсся по коридору в ванну мелькнувшей в темноте тенью, — Даже после того, как в двадцать ей поменяли паспорт, не отдали. Сказали, что пока она живёт с ними, в этом нет смысла. Тотальный контроль, короче.       — И что? Ты думаешь, что сможешь их убедить в том, что тебе можно доверять? — скрещивая руки на груди, нахмурился Дима. Стас, наконец закончив с готовкой, сел напротив, продолжая слегка покачиваться в такт песне, звучащей только у него в голове. Он пододвинул к себе варенье, громко отхлебнул почти остывший чай и с громким довольным стоном засунул в рот весь блинчик целиком. Позов постарался проигнорировать его громкое чавканье и излишне жизнерадостный вид, — Ты же прекрасно знаешь, что они тебя терпеть не могут. У тебя не получится их уговорить, как ни старайся.       — Я не хочу их уговорить, — снова материализовался на пороге Антон.       Дима вздрогнул, невольно расцепляя руки и выпрямляя спину.       Антон выглядел иначе.       Теперь на нём были те странные потёртые джинсы с ремешками и цепями, которые ему когда-то купила Дина в модном среди подростков магазине. Антон обычно предпочитал что-то удобное и способное пережить быстрый бег и активные прыжки по крышам без лишнего скрипа, но эти штаны, пожалуй, очень точно демонстрировали ту часть его бунтарского характера, которая часто заставляла окружающих задерживать дыхание из страха попасться под горячую руку.       Сверху Шастун нацепил контрастно простенькую чёрную футболку-безрукавку с рыжевато-белыми пятнами на вороте, которые остались после того, как Оксана высветлила в ней волосы. Она выгодно оголяла его жилистые руки, испещренные синяками, ссадинами и белыми полосками старых шрамов.       Что более важно, в ванной он, видимо, воспользовался косметикой сестры, потому что синяки на лице стали темнее, а красная полоска швов на щеке — ярче. Волосы снова расчесал, но теперь ещё и гелем зачесал назад, открывая осунувшееся от усталости бледное лицо. Он очень постарался выпятить все свои раны и приобретённые изъяны, демонстрируя их, словно медали за выдержку и отвагу.       Наверное, он действительно ими гордился, но сама мысль о том, что кто-то настолько юный и талантливый отчаянно мог желать ринуться в самую гущу сражения, не страшась себе навредить и, даже более того, искренне наслаждаясь каждой полученной раной, ужасала. Было что-то животное и дикое в этом. Было что-то животное и дикое в самом Антоне, что с каждым днём всё росло и росло и что, боялся Позов, однажды могло полностью и безвозвратно его поглотить.       Но Дима не мог не признать, что Антон был действительно красив в этой своей открытой форме. В том страшном, пугающем смысле, как красивы серийные убийцы, завлекающие своих жертв кривоватой улыбкой и бешеной харизмой.       — Я собираюсь их запугать, — растягивая губы в плотоядной ухмылке, закончил мысль Антон. Его зелёные глаза в сумраке коридора блеснули холодным голодом, и Дима очень медленно кивнул, не стараясь больше что-либо возразить.       Пожалуй, с этой задачей Шастун более чем справлялся.       — Ты хоть Оксану предупредил? — совершенно не теряясь, крикнул со своего места Стас. Даже голову не поднял, чуть ли не окунаясь в тарелку. Только ухмыльнулся ехидно, — А то, если ещё и её запугаешь, в первую брачную ночь останешься без морковки.       Его слова едва можно было различить за громким чавканьем, но Антон, кажется, прекрасно его понял. Закатил глаза, развернулся на месте и ушёл, показывая напоследок средний палец.       — Пойдём позырим? — тут же подскочил с места Шеминов, вытирая рот от варенья кухонным полотенцем.       — Как? — уже заведомо соглашаясь, поднялся вслед за ним Позов, — Не можем же мы встать за его спиной и внаглую подслушивать?       — Поднимемся к ним в квартиру через балкон, — пожал плечами Шеминов, напяливая на себя ветровку.       — Как? — округлил глаза Позов.       — Как-как, — передразнил его Шеминов, — Вот заладил! Лестница у нас там есть! По ней Оксанка раньше из дома сбегала. Не тормози!       И крепко хлопнул друга по плечу, толкая вперёд себя.

***

      Антон не так часто встречался с родителями Оксаны. Как и многих других соседей, иногда он видел их на лестничной площадке или возле двери подъезда, здороваясь через раз и ещё реже предлагая помощь с сумками из магазина.       Раньше они казались ему приятными людьми: всегда здоровались в ответ, не очень охотно соглашались на помощь и красноречиво благодарили, если всё же удавалось их уговорить. Они были опрятными, пахнущими какими-то травами и маслами, немного старомодно одетыми, но всегда улыбчивыми. Никогда не ругались так громко, чтобы их слышали соседи, никогда не замечались в неподобающем виде, никогда не мешали, никогда не проявляли хоть какие-то негативные эмоции по отношению к соседям.       На их фоне Оксана долгое время казалась Антону нелюдимой, излишне хмурой и молчаливой. Он даже позволял себе удивляться, мол, как у таких замечательных людей могла появиться такая странная дочь?       А потом он стал Зайцем, собрал вокруг себя верных друзей, основал крупнейшую околокриминальную группировку в городе и превратился в живой символ молодости и бунтарства. А потом Оксана появилась в его повседневности, неохотно рассказывая про себя и ещё более неохотно про то, что делали с ней родители. А потом он начал ей помогать, заботиться. Любить.       Шаг за шагом и месяц за месяцем на Оксане стало появляться меньше синяков, больше счастливых улыбок и ещё больше насмешливых ухмылок, а добродушные соседи стали отчего-то очень напряжёнными и хмурыми. И здороваться перестали. И на предложения помощи больше даже не реагировали.       Дверь ему открыли неохотно. С пятого звонка.       — Доброе утро! — громко и энергично проговорил Антон.       Мужчина по ту сторону двери вздрогнул, едва коснувшись его взглядом. Его зрачки сузились, а на лице отразился весь спектр эмоций: от отвращения до страха. Он уже хотел было захлопнуть дверь обратно, но Шастун вовремя просунул в проход свой ботинок, не позволяя это сделать, а затем слегка толкнул её назад.       Петли надрывно скрипнули, металл обшивки зазвенел от удара. Мужчина едва слышно вскрикнул, отшатываясь вглубь коридора, где уже стояла его напуганная жена. Она посмотрела на Антона блестящими ужасом и яростью глазами и с готовностью проговорила:       — Оксана никуда не пойдёт.       Антон лишь услужливо улыбнулся:       — Мне нужны именно вы.       Супружеская пара снова заметно вздрогнула. Они торопливо переглянулись, невольно делая шаг или два назад, и Шастун гордо поднял голову и выпрямил спину, понимая, что произвёл достаточно хороший эффект: они не просто его боялись, они ожидали от него самого худшего, инстинктивно пытаясь скрыться и спрятаться. И пока в их головах творилась полная неразбериха, Антон без лишней мягкости проговорил:       — Я женюсь на Оксане.       — Нет! — тут же закричала женщина, хватаясь за мужа.       — Это был не вопрос, — пристально глядя ей в глаза своим самым промозглым взглядом, дополнил Шастун, — Я женюсь на ней, хотите вы этого или нет.       — Ты! — чуть ли не прорычала та, явно едва ли сдерживаясь от того, чтобы броситься на него с кулаками, — Ублюдок! Я не позволю!       Антон хмыкнул, заинтересованно наклоняя голову к плечу. Пожалуй, он впервые за последние несколько лет почувствовал нечто, похожее на уважение, к этой женщине.       Ей было страшно. Она боялась его каждый день, каждый раз, когда мельком видела в окне или встречала возле почтовых ящиков на первом этаже. Он чувствовал её страх постоянно, изредка упивался им, насмехаясь в лицо, но чаще всего просто игнорировал, принимая это как данность.       А сейчас, когда он выглядел, как живой труп, говорил ужасные для неё вещи и открыто угрожал, ей было так страшно, что он видел, как её колени дрожали. Но она стояла, скалилась в ответ и была готова сорваться с места, чтобы вцепиться ему в лицо своими ногтями. Это не она держалась за мужа, это муж, тоже испуганный, удерживал её на месте, не позволяя прыгнуть вперёд.       Антон искренне восхищался отчаянной материнской заботой.       Ещё бы она срабатывала, когда надо.       — Повторю ещё раз: я не спрашиваю, — продолжил давить Шастун, — Я сделаю так, как хочу, а предупреждаю вас из вежливости.       Женщина снова дёрнулась в его сторону, но не успела прокричать что-то ещё. В коридор вышла Оксана. Ещё сонная, в своей белой ночной рубашке и со следом от подушки на лице. Невероятно растерянная и едва ли понимающая, почему дома друг стало так громко. А за её спиной, в проёме комнаты, показались любопытные носы Димы и Стаса.       — Что происходит? — окидывая происходящее в коридоре ещё слегка мутным со сна взглядом, спросила девушка.       Женщина с готовностью вскинулась и рванула к дочери, хватая её за плечи. Кричать тише не стала, но теперь в её голосе звучала почти отчаянная, открытая мольба:       — Посмотри на неё! — встряхивая дочь, приказала она. Антон невпечатлённо вскинул бровь, но её это только сильнее распалило: — Посмотри, ну же! Думаешь, ты сможешь сделать её счастливой женщиной? Думаешь, она заслуживает такого гнилого мужа, как ты?!       — Зато она заслуживает быть изнасилованной каким-то незнакомцем? — хмыкнул Шастун. Когда супруги окаменели от ужаса, осознав, что их раскрыли, Антон прикусил язык, чтобы не высказать все те нецензурные выражения, что вертелись у него в голове каждый день. Ему всё ещё хотелось казаться пугающе равнодушным, поэтому он снова выпрямил спину до предела и монотонно проговорил: — Не думайте, что хоть что-то в этом городе происходит без моего ведома.       Женщина, не выпуская плечи дочери из своих насильных объятий, бросила на неё осторожный взгляд, словно пыталась проверить, знала ли она, о чём шла речь, и понимала ли, что это значило. К её ужасу, Оксана на неё даже не обернулась.       Осторожно, но настойчиво вывернувшись из крепкой хватки матери, она медленно подошла к Антону, вставая босыми ногами на грязный бетонный пол подъезда. Её пустой, но с каждой секундой всё сильнее наполняющийся болью взгляд упёрся в побелевшие от холода большие пальцы и тот кусочек ночнушки, что был зажат между ними. Она тихо шмыгнула носом, давя в себе слёзы, и прижалась щекой к голой коже руки Антона, крепко зажмуриваясь.       Возможно, до этого самого момента она всё ещё продолжала верить в то, что её родители не могли поступить с ней так жестоко, но их виноватое молчание поставило всё на свои места.       Антон демонстративно обнял подругу. Не совсем ласково, даже почти грубо, словно хотел сделать её глубоко несчастным родителям ещё больнее, чем было Оксане. Показать, что он — худший вариант из всех возможных, но выбора у них нет. Заставить понять, что они сами навредили своей дочери.       Что это всё — их вина.       — Если ты заберёшь её, я расскажу о тебе всем, — переходя на шёпот, попыталась снова женщина. Сделала рваный шаг вперёд, потянувшись к дочери, но не получив от неё никакой ответной реакции. Оскалилась, с двойной яростью выплёвывая теперь Антону в лицо: — Я раскрою твою личность всем! Тебя поймают Волки. И убьют.       — Уже поймали, — с готовностью ответил таким же оскалом тот. Только его улыбка была гораздо хуже. Жуткая, кривая, с кровавой линией швов на одной щеке и сотней желтовато-зелёных синяков по всему телу, — Но, как видите, я научился вставать из могил.       — Дьявол!!! — в истерике отскочила от него женщина. Перекрещиваясь, заорала так громко, как никогда, кажется, не умела: — Ты погубишь её!!! Ты убьёшь её!!! Слышишь?! Ты!…       — Мама, — перебила её Оксана шёпотом. Та сразу замерла, с надеждой заглядывая ей в глаза и цепенея от того мрачного равнодушия, что нашла на дне её зрачков. Суркова поджала губы и без всяких прикрас произнесла:       — Я беременна. От него.       Рука Антона на плече дрогнула, и Оксане стоило огромных сил, чтобы не ухмыльнуться. Помогло только то, что её бедная мать в тот же миг упала на колени, молитвенно сложив ладони, и тихо, надрывно зарыдала:       — Нет… Моя бедная девочка… За что?       Оставив жену позади, вперёд, к самому порогу, вышел отец. Строгий взгляд, не лишённый страха, но уже гораздо более осмысленный, упёрся в Шастуна. Мужчина кивнул ему и смиренно спросил:       — Что тебе нужно?       — Документы.       Ещё раз кивнув, он скрылся за поворотом коридора, шугнув Диму и Стаса, но даже их не заметив. А Оксана, убедившись, что мать совсем потеряла связь с реальностью, учитываясь своими неправильными молитвами, наконец позволила себе чуть расслабиться. Вскинула голову, откидывая её на крепкое плечо, и ухмыльнулась:       — Испугался?       — Обосрался, — ответил тот, незаметно вытирая вспотевшие ладони о джинсы, — Я прекрасно знаю, что такого не может быть, но на секунду прям напрягся. Даже мелькнула мысль за хлебом сходить.       Оксана сдержанно рассмеялась, щёлкая его по носу:       — Все вы одинаковые.

***

      Завод маскарадных масок «Улыбка» был некогда самым процветающим предприятием в городе.       Его нельзя было назвать градообразующим, потому что сам город существовал гораздо раньше, чем первый кирпичик был положен в фундамент. Город существовал даже раньше, чем считали все летописцы и та императрица, что с лёгкой руки «основала» его на уже вполне обустроенной и облагороженной земле. Никто точно не знал, как долго существовал город, но каждый его житель считал своим долгом рассказать очередному знатоку истории, как сильно все ошибались.       Сам же завод, пусть и не был самым древним и культурно-значимым сооружением, однако в своё время приносил достаточно денег, чтобы старый провинциальный город-поселение превратился в процветающий индустриальный центр региона.       Можно сколько угодно ругать Советы за все ошибки внешней политики и те ограничения, что испытали свободолюбивые граждане, но именно эта власть принесла так много благ народу маленького городка. Они построили новые районы и раздали квартиры бывшим крестьянам, оставшимся ни с чем после разрушительной войны. Построили школы, поликлиники, больницы, бассейны, библиотеки… Да много чего построили. Создали сотни новых рабочих мест, чтобы получившим образование крестьянам не пришлось возвращаться в поля и леса. Ну а тем, кто всё же решил остаться в полях, платили достаточно, чтобы и эту невероятно тяжёлую работу они выполняли с гордостью и на совесть.       А когда они построили завод — прославили никому ранее неизвестный городок на всю страну.       Маскарадные маски из-под станков разлетались во все уголки мира. Яркие, прочные и безопасные маски носили и дети, и взрослые. Их продавали в магазинах, дарили в качестве подарка и передавали из рук в руки и из поколения в поколение. В них выступали актёры, детишки в них читали стишки, а их родители ходили в них на новогодние корпоративы. Именно этот завод впервые применил на своём производстве пластик, позже начав выпускать на «дочках» пластиковые пакеты с известными символами и красивыми картинками, плотно вводя их в обиход на многие десятилетия и задавая настоящую моду.       Когда Советский Союз распался, завод остался ничейным. Народу он больше не принадлежал, а купить и отобрать его хотели слишком многие. В итоге девяностые отгремели громкими убийствами, кандидаты на владение заводом перебили друг друга, и некогда знаменитая «Улыбка» навсегда погасила свет внутри.       Временами люди, живущие неподалёку, слышали, как работали поршни лент, и видели, как из труб вырывался беловатый дым, но никому и никогда об этом не говорили. Новые маски нужны были или Волкам, или Зайцам, а видеть и тех, и других без них считалось плохой приметой.       — Почему время идёт, а ты выглядишь всё хуже и хуже? — проводя пальцем по полке стеллажа, ухмыльнулся Нурлан.       — Потому что надо соблюдать режим, чтобы стало лучше, а этот придурок прыгает из дома на базу и обратно каждые пару часов, — закатил глаза Стас, щёлкая какими-то переключателями в щитке у входа. Застрекотали панели над головами, а затем желтоватый свет озарил громадное помещение. Шеминов удовлетворённо отряхнул руки от пыли и сажи и догнал друзей, что уже успели уйти куда-то к плавильной машине. Хлопнул Нурлана по плечу и дополнил: — Вот спроси у него, сколько он спал сегодня?       Антон фыркнул недовольно, но Сабуров тут же обратился к нему:       — Сколько ты спал сегодня?       Игнорируя неудобный вопрос, Шастун развернулся на месте и окинул запустение вокруг внимательным взглядом.       — Генератор привезли? — переходя на строгий профессиональный тон, произнёс он, но от Нурлана не укрылось, как покраснели его уши — так бывало всегда, когда чья-та забота превышала условные границы, выстроенные в голове Антона, и он смущался, не понимая, чем заслужил её.       Илья согласно кивнул, говоря что-то о том, что два генератора и три канистры бензина стояли у заднего входа в багажнике его джипа. Нурлану же очень не хотелось сразу приступать к работе, он решил слегка потянуть время. Сел на грязный, скрипучий стул, поднимая в воздух оболочка пыли и поинтересовался:       — Хочешь запустить завод?       — Только один конвейер, — подтвердил Шастун. Когда Стас начал привычными движениями проверять механизмы ленты, бросил ему: — Пластика хватит на три десятка масок?       Стас поднялся на носочки, чтобы заглянуть в бочку с сырьём, а затем вскинул вверх большой палец.       — Зачем нам новые маски? — не отставал Нурлан, разваливаясь на своём стуле всё сильнее и сильнее. Стул под ним тоже, кстати, разваливался.       — Не можем же мы на банкете свободно светить лицами, — сдался Антон, неохотно, будто бы даже с опаской присаживаясь на стул рядом.       В главном цеху никогда не было удобных горизонтальных поверхностей — работникам в течение смены запрещалось садиться, поэтому лавочки и табуреточки были везде, но только не возле конвейерных лент.       Здесь же стулья, кресла и искомые лавки с табуретками появились уже после закрытия завода, когда его начали посещать такие сомнительные личности, как Волки и Зайцы. Они любили между делом сесть и что-то обсудить, поэтому быстро перетаскали их из кабинетов и актовых залов. Потом каким-то образом рядом появился столик, небольшой стеллаж для личных вещей и маленький подержанный холодильник, который работал от обособленной сети.       Удивительно, но завод масок был единственным местом, где Волки и Зайцы сосуществовали в мире и согласии. Они прекрасно знали, что появляются здесь с завидным постоянством, но никогда не пытались друг друга подловить. Иногда даже оставляли друг другу записки, правда, не всегда приличного содержания. Старались не пересекаться, конечно, но уважительно относились к праву анонимности.       Хотя Антон не был уверен, что сейчас этот территориальный нейтралитет всё ещё работал. Поэтому и взял с собой только самых важных и потенциально способных дать отпор людей из окружения и изначально посидеть для поболтать не собирался. Но вот Стас уже достал свою газовую плитку, турку и банку с кофе, а Илья вытащил из контейнера на стеллаже четыре маленькие чашечки.       Тревога Антона заставила его ногу начать беспокойно отбивать частый ритм по бетону пола, и, заметив это, Стас спросил:       — Разве у нас закончились маски?       — Если возьмём свои старые, то нас быстро раскроют, — охотно переключил внимание на стратегию Шастун, — Будет отлично, если мы ещё и слегка изменим форму новых масок. Или, скажем, цвет. Тут же оставались красители?       Шеминов согласно кивнул. В турку всыпал четыре чайные ложки кофе, залил водой из заранее купленной в магазине бутылки и поставил на огонь. Пламя обхватило стальные бока, зашипело, испаряя капли расплескавшейся воды, и начало источать тепло на небольшой клочок пространства вокруг.       — Не будет ли подозрительно, если наемные рабочие наденут маски? — подал голос Нурлан, раскачиваясь на своём стуле, опасно балансируя на задних ножках.       — Они и сами в масках будут — так сказал один из Волков, пока они думали, что я ещё в отключке, — заметно успокаиваясь, ответил Антон. В последнее время ему тяжело было перебороть ощущение загнанности и вечное ожидание опасности за углом, но друзья помогали каждую секунду того времени, что находились рядом, и это грело душу даже сильнее, чем газовая плитка и синий цветок огня на ней. Шастун неожиданно мягко улыбнулся своим мыслям, но быстро снова влился в обсуждение, — К тому же они не воспримут нас, как Зайцев. Решат, что это чей-то прикол, и на фоне общего веселья разбираться не станут.       — Добро, — качнул головой Илья, с довольным видом скрещивая руки на груди.       Рукава рубашки на его плечах натянулись до предела, едва выдерживая натиск увеличившейся мышечной массы, и Антон на некоторое время залип, обдумывая что-то.       — Насчёт костюмов…       — Дождёмся заказа и сошьём точно такую же форму, как в ресторане, куда он придёт, — перебил его Нурлан.       — Слишком рискованно, — нахмурился Антон, сжимая виски всё ещё слегка подрагивающими от тревоги пальцами, — Мы можем подставить и себя, и работников этого ресторана, если волки не срастят, кто именно их обслуживал, и решат, что их отравили обычные люди. Лучше сделать новые костюмы с дизайном, которого ни у кого нет.       — А если выйдут на швею?       — Отправим ей запрос по электронной почте. Со всеми мерками и подробностями. Ты же умеешь делать замеры? — Сабуров согласно кивнул. На фоне зашипевшей турки он заметно оживился, а, когда Стас разлил по чашкам кофе, тут же схватил свою и пригубил, несмотря на то, что напиток ещё был слишком горячим.       Антон мельком отметил, что друг выглядел очень уставшим. Видимо, ему тяжело давалось совмещение работы и ещё более сложной работы, но акцентировать на этом внимание Шастун не стал. Нурлан был не из тех, кто стал бы терпеть неудобства в ущерб себе. Он, как и многие Зайцы, был энтузиастом, и за идею мог порвать любого. Даже самого себя.       — Как только костюмы будут готовы, выкрадем их, — закончил мысль Антон, тоже отпивая кофе и морщась. Горьковато.       — Зачем красть? — нахмурился Сабуров.       — Мы заплатим заранее, не переживай, — тут же успокоил его Шастун, — Просто так мы сможем забрать костюмы без риска попасться на камеры или засветить лицом перед швеёй. Я верю, что твоя знакомая — добропорядочная женщина, и она не станет нас сдавать, но, если к ней придут Волки, я не хочу, чтобы её подвергли пыткам, — кожа невольно покрылась мурашками от недавних воспоминаний, но Антон отмахнулся от них, снова делая глоток и проталкивая в желудок горькую черноватую жижу, — Будет проще, если она скажет, что костюмы кто-то заказал онлайн, а потом украл. Так они даже не заподозрят, что она знакома с кем-то из нас.       — Добро, — довольно протянул Илья, улыбаясь тому, как хорошо складывался план.       Стас тоже удовлетворённо кивнул, делая вид, будто не слышал всё это путанным бурчанием перед сном. Шеминов пригубил кофе и недовольно прищурился, вспоминая, сколько раз за последние недели ему пришлось силой укладывать друга спать. Он прекрасно его понимал, но сердце кровью обливалось каждый раз, когда Антон вскакивал с криком после очередного кошмара.       Стас подозревал, что это мучило Антона и раньше, но он прекрасно с этим справлялся, быстро засыпая вновь, но теперь после каждого пробуждения его одолевала дрожь, дыхание становилось поверхностным и громким, а глаза стекленели от ужаса. Шастун никогда не подпускал к себе близко после такого, не рассказывал, что его так испугало, и не позволял даже краем глаза увидеть свою слабость, сразу скрываясь в ванной.       А Стас не обижался. Просто ложился теперь каждый раз в зале на диване, чтобы иметь возможность вслушиваться в сдавленные хрипы и следить за беспокойными ночными похождениями.       — Как много блюд мы успеем подать перед тем, как усыпим их? — спросил Шеминов, откладывая на столик пустую чашечку.       — Клофелин имеет свойство стирать из памяти жертвы несколько минут до происшествия, — задумчиво проговорил Антон. Он явно ещё не продумал эту часть плана, поэтому искренне и открыто интересовался его мнением, — Этого хватит?       — Нет, — ответил Стас, чуть выпрямляясь в своём кресле, — Они приглашают людей извне, но это не значит, что они готовы им доверять. Ты предлагаешь минимизировать риски для нас и подать бокалы с клофелином почти сразу, чтобы они даже наше появление не смогли вспомнить, но Волки — не простые люди. Они в начале банкета будут максимально внимательны к незнакомцам, и поэтому, скорее всего, попросят кого-то из официантов снять пробу, чтобы убедиться, что блюдо или напиток не отравлены.       — Тогда… — рывком допив кофе, Антон поморщился, прикусывая язык, но продолжил уже с заметным энтузиазмом. Как бы сильно ему не нравился вкус, только такой крепкий навар мог его разбудить и привести в чувство, — Подадим салаты, первое блюдо и второе. Да почти всё меню. При этом нужно подать что-то сытное и жирное, что заставит их почувствовать лёгкую сонливость, и что-то горячее, что разгонит их кровь. Так они расслабятся и охотнее начнут пить, а за счёт ускорившегося кровотока алкоголь быстрее подействует, — хитро улыбнулся, едва ли не подскакивая на своей табуретке от нетерпения. Хорошие планы и красивые карты вызывали у него нездоровый интерес, но Стас был рад видеть его именно таким, а не трясущимся от тревоги и страха, — Дождёмся, пока бокалы начнут заказывать вне очереди подачи блюд, и, когда все достаточно опьянеют, чтобы потерять бдительность, вынесем перед десертом главный напиток.       Всеобщее одобрение повисло в атмосфере неозвученным облачком, и только Макар, чуть ссутулив плечи, тихо проговорил:       — Десерт можно не готовить?       — Ты расстроился? — фыркнул Нурлан. Когда друг ничего не ответил, только сильнее хмурясь, сжалился над ним: широким жестом положил руку на колено и задорно улыбнулся, — Можешь приготовить свой десерт. Какой захочешь. Им уже будет не до него, а мы съедим всё, что ты нам дашь.       Илья заметно повеселел, но ради приличия чужую руку сбросил и начал перебрасываться с другом шутками нетрадиционного наполнения. Наблюдая за ними, Антон тоже начал посмеиваться, и Стас решил выбрать именно этот момент, чтобы вставить критику выстроившегося плана:       — Если сделать так, как ты говоришь, они все опьянеют по-разному, и клофелин будет действовать на них с разной скоростью. Не опасно?       Но Антон не растерялся и не обиделся. Он был хорошим руководителем и грамотным стратегом, поэтому всегда положительно реагировал на критику и своевременные дополнения. Тем более от своего самого близкого друга. Поворачиваясь к Шеминову, он терпеливо и подробно объяснил:       — Сначала мы напоим охранников. Я думаю, только у них в этот вечер будет оружие ради безопасности самих гостей, и для нас важно, чтобы они не успели отреагировать. Само действие клофелина медленное, нарастающее, поэтому, даже когда Волки поймут, в чём подвох, они будут слишком слабы, чтобы сопротивляться, — тот кивнул, согласный с этими вводными, а Антон, окончательно расслабившись, добил: — Хотя даже это не так важно. Под действием препарата они не смогут ничего понять, если мы не изменимся в лице и не покажем, что чего-то ждём.       — Но тогда это значит, что нам придётся весь вечер внимательно следить за собой и друг другом. Предельная концентрация. Несколько часов подряд.       — Глупо думать, что они не поставят камеры во все комнаты, где будут появляться чужаки, — ответил Шастун другу. Стас поджал губы, понимая, что действительно не подумал об этом, — Мы должны будем вести себя сдержанно от начала и до конца, даже когда все уже будут в отключке. Не называть имён, не демонстрировать отношений, не проявлять эмоций. От всей подготовки зависит, попадём ли мы в здание, а от этого зависит, выйдем ли.       На мгновение между друзьями повисло напряжённое молчание.       Конечно, все с самого начала понимали, насколько серьёзное и опасное дело они затеяли, но с каждым днём уверенность в том, что они справятся, слегка пошатывалась. Слишком много было переменных, слишком много помех и так много условий для успеха, что, если госпожа Удача отвернётся от них, никакой запасной план и никакая подготовка не помогут.       — Добро, — наконец рывком выдохнул Макар. Поднялся с места, отряхнул джинсы от пыли и настроился на работу, — Пойду тогда принесу генераторы. Стас?       — Иду, — согласился ему помочь тот.       Антон тоже было поднялся, чтобы хоть чем-то подсобить, но в кармане зазвонил телефон, а на экране высветилось имя Димы. Интуитивная тревога охватила Шастуна, и он, пару мгновений потратив на то, чтобы совладать с ней, ответил.       — Ало.       — Шаст, — голос друга звучал взволнованно, что нисколько не успокаивало, — Тебя срочно вызывают к ректору!       — Зачем? — нахмурился Шастун, — Я не могу. Мы тут…       — Какой «не могу», ты тупой? — тут же перебил его Позов, тоном, как никогда строгим и серьёзным. Он, конечно, всегда остро реагировал на вопросы посещаемости и успеваемости Антона, но никогда не позволял себе настолько давящую манеру общения по отношению к другу, — Вопрос стоит об отчислении! Тебя не видели в универе уже месяц! Если не появишься и сейчас, начнут искать родителей, знакомых, копать про тебя инфу, обращаться в ментовку. Выяснять, жив ли ты вообще…       А потом информация о студенте, который злостно прогуливает, попадёт не в те руки. А потом его найдут, посмотрят на разорванную щеку и продырявленный живот и отправят весточку, куда надо. И о нём узнают.       Его узнают.       Волки его найдут.       Но теперь из собственной инициативы, а не потому что так захотел сам Антон.       — Понял, — не дослушивая всю цепочку до конца, ответил Антон, — Сейчас буду.       — Хорошо, — успокоенно выдохнул Дима на той стороне трубки, — Целую.       — Целую.       Связь отключилась, и Антон понял, что именно сказал, только когда повернулся к друзьям, замершим с невероятно ехидными и насмешливыми выражениями лиц. Нурлан даже в открытую посмеивался, строя влюблённые глазки и надувая губки.       — Мы не всегда так прощаемся, — поторопился оправдаться Шастун.       — Добро, — кивнул Макар. И тоже рассмеялся.

***

      Антон мало что знал про ректора своего университета.       В основном про него рассказывал Дима, и то — какие-то слухи. Мол, ректор некогда был сыном богатого бизнесмена. Накутился в молодости чуть ли не до уголовки, вот папаша и отправил его в наказание в педагогический универ, а после его окончания сразу ректором посадил. Работы много, ответственность огромная, ещё и студенты доставучие, — папаша явно рассчитывал, что сынок завоет волком уже спустя месяц и попросится к нему в экономисты.       Но нет. Втянулся.       Антон посмотрел на табличку, стоящую на самом краю стола. Попов А.С. Шастун с трудом вспомнил, что так звали создателя радио. Или не так? Парень фыркнул. Какая ему разница.       Что в школе, что в университете, Антон не видел смысла в учёбе.       Учились те, кто не мог сам найти своё место в мире, а у Антона место было уже давно. Он был предводителем Зайцев: не самым старшим среди них, но самым авторитетным и важным. На нём висела желанным грузом забота о всех зайчатах, организация вылазок более старших зайцев, планирование стратегии будущих операций и защита всех причастных от лап Волков. И никакая школа, и никакой универ не могли обучить его тем знаниям, что пригодились бы в этом деле.       Антон пропускал занятия, заваливал экзамены и зачёты, хамил преподавателям и сбегал прямо посреди пар, и любой другой ректор уже давно бы отчислил такого студента без оповещений и предупреждения.       Но Попов А.С. был другим.       Он действительно любил детей, заботился о них и их благополучии, всегда крайне щепетильно разбираясь, почему именно тот или иной студент так много пропускал или так плохо сдавал промежуточную аттестацию. Он никогда не отчислял студента просто по факту неуспеваемости, всегда сначала предпочитал пообщаться с ним, чтобы выяснить, что шло не так и чем он мог помочь. И, если студент совсем уж открыто говорил о том, что «просто не хочет» учиться дальше, сильно расстраивался, рассказывая нерадивому молодому человеку, какой у него острый, пытливый ум и как грустно, что он губит его ленью и безынициативностью.       Обо всём об этом ему поведали студенты, что сидели рядом.       Один выглядел, как фотомодель, пах соответствующе и недовольно поглядывал на часы каждые пару минут. Он казался взволнованным и растерянным, пусть и пытался всеми силами показать, насколько сильно ему было всё равно. Наверное, в деканате у него были связи, поэтому он не волновался за учёбу достаточно долго, но диплом ему был нужен, поэтому проигнорировать вызов к ректору не смог.       Антон повернулся ко второму студенту. Тот выглядел совершенно обычным, только был слегка дёрганным и взъерошенным. От него несло лёгким перегаром и сигаретами. И травой. Он периодически бурчал что-то про бесполезную трату личного времени и тут же открывал шортсы, залипая на бессмысленные видосики на минут пять-десять. Вероятнее всего, ему не так сильно была нужна учёба в этом месте, но родители вытряхнули его прямо с очередной пьянки, чтобы не потерять последнюю возможность впихнуть сына в высшие круга.       Пожалуй, среди них сам Антон выглядел самым неблагополучным.       Пробираясь через заросли борщевика вокруг завода, он покрылся грязью, пылью и высохшей пыльцой. Ему пришлось надеть маску, чтобы не светить на публике своей жутковатой вечной улыбкой. И кепку для надёжности. Тень от козырька не скрывала синяков на лице, поэтому он старался ходить с опущенной головой и не смотреть людям в глаза.       Конечно, на него всё равно смотрели косо, но, пока никто не видел его очевидных примет, Антон терпел. Если Дима настаивал на том, что с ректором жизненно необходимо встретиться, значит, так и будет. Пока не найдётся дело поважнее.       Стас       Дина разбила какому-то малявке из класса нос в шк       Мы уже дома забрал её       С ней всё ок, но я не уверен, что смогу провести профилактическую беседу       Потому что хочется её только хвалить ес чес       Антон хмыкнул. А вот и дело нашлось.

Вы

Скоро буду

      Ни на что не обращая внимание, Шастун с громким визгом ножек стула по полу отодвинулся от стола и поднялся. Деловито насвистывая под нос весёленькую песенку, он открыл дверь и уже собрался навсегда покинуть кабинет ректора, как путь ему преградил секретарь.       Мужчина средних лет. Ни толстый, ни худой, ни высокий, ни низкий, ни красивый, ни кривой. По всем показателям средний, только отчего-то больно инициативный и властный. Все студенты его сильно побаивались, всячески избегая любой возможной встречи. Даже сам ректор был для них не так страшен, как его секретарь.       Антон этого не понимал. До этого момента.       — Куда-то собрался? — вскинул бровь мужчина. Его тёмный, рассчётливый взгляд внимательно осмотрел с ног до головы, после чего впился прямо в душу, выкручивая кости из суставов и вынуждая подчиниться, — Арсений Сергеевич скоро придёт. Возвращайся на место.       Антон нахмурился, когда понял, что первым его порывом было послушаться.       Непорядок.       — Нет, — намеренно грубо фыркнул Шастун, — Заебался ждать. Ухожу.       — Ага, конечно, — нисколько не смутился мужчина. Без должного труда втолкнул Антона обратно в кабинет, захлопнул дверь прямо перед его носом и принялся закрывать на ключ, теперь повышая голос, чтобы его было слышно через резные слои дерева, — Если Арсений Сергеевич сказал ждать, значит, ты будешь ждать. Понял?       И ушёл, не дожидаясь ответа. Оставляя Антона шокированно пялиться на запертую на два оборота дверь.       — Он просто.. закрыл меня? — смаргивая наваждение, развернулся на месте Антон.       Два парня, что остались сидеть за гостевым столом, только посмеялись над ним, сразу же открывая чаты на своих телефонах и начиная что-то там активно печатать. Их веселье создало искру, поджигая лужи бензина, оставленные секретарём. Антон вспыхнул взрывом на заправке, чуть ли ни рыча:       — Меня?! Он закрыл меня?! Он решил, что может удержать меня?!       И, теперь совсем не замечая вздрогнувших сокурсников, заметался по кабинету, судорожно выстраивая в голове новый план.       Взгляд зацепился за тяжёлое кресло у окна. Ломать им дверь слишком шумно, да и проблем потом будет слишком уж много. Затем холодный зелёный пришур сместился на испуганных студентов. Угрозы тоже не сработают, даже если приставить эту пафосную металлическую ручку к горлу богатенького паренька, — секретарь явно ушёл слишком далеко и не услышит крики. Покорно ждать.. как такой вариант вообще появился в голове?       Осмотрев кабинет по кругу, глаза вернулись к окну.       Озарение.       Антон подскочил к подоконнику, откинул в сторону жалюзи и посмотрел за стекло. Крыша соседнего здания примыкала вплотную, а в противоположном конце имелся выход к пожарной лестнице. Высота — не больше пары метров, а покрытие снизу — гудроновая крошка, что хорошо пружинила в плюсовую погоду.       Но сейчас на улице был минус, да и два метра — не такое уж и маленькое расстояние.       Только вот.. что ещё ему оставалось? Действительно сидеть и ждать?       Шастун ухмыльнулся, медленно выпрямляясь. Застегнул ветровку, накинул на себя куртку, оставшуюся висеть на стуле, но, когда снова вернулся к окну, не поторопился исполнить сложившийся план. Отодвинул в сторону кресло ректора, нагло уселся в него и под окончательно обалдевшие взгляды студентов пошарил по ящикам его стола, быстро находя лист бумаги.       На обратной стороне явно что-то было напечатано, но Антона это мало волновало. Той самой, не так давно привлекшей внимание металлической ручкой он медленно и вдумчиво вывел на бумаге послание, а затем, вспомнив уроки труда в первом классе, сложил её конвертиком и всунул в самый конец папок с личными делами.       Не прекращая жутковато улыбаться, напоследок он поднял опасно-острый взгляд на сокурсников и прорычал:       — Вякнете лишнее — найду и зарою.       А дальше открытое окно, секунда полёта, не самое мягкое приземление и свобода.       — Попробуйте удержать, — фыркнул Антон, прихрамывая на одну ногу, но уже вовсю пересекая крышу с одного края к другому, — Хер вам, а не заяц в клетке!

***

      Почему-то подняться по привычным ступенькам на привычный третий этаж оказалось невероятно тяжело. Ушибленная нога постоянно ныла, как если на кость до сих давила сила тяжести, ускорение и собственный вес; Антон сомневался, что смог её сломать, но явно переоценил свои силы, когда решился прыгнуть. С трудом поднявшись, он стянул с себя насквозь промокшую от пара дыхания маску, грузно навалился на дверь и надавил на звонок.       Стас встретил его на пороге с бутером в руке и крайним сомнением во взгляде. Антон мысленно примерился, что вот так, должно быть, встречают жёны своих подвыпивших мужей после бессонной ночи, но быстро отмахнулся от карикатурных картинок в голове.       Выдержав драматическую паузу, Шеминов не слишком осторожно поинтересовался:       — Ты чего такой лохматый? Бежал?       — Летел, — закатив глаза, ответил Антон.       Пропихнув друга вглубь квартиры, он тихо прикрыл за собой дверь и, окинув торопливым взглядом коридор и не обнаружив поблизости виноватой мордашки сестры, начал быстро снимать верхнюю одежду. Сразу скинул её в кучу у порога ванны и туда же начал отправлять часть повседневной одежды: штаны, футболку, носки. Всё равно носить это больше не представлялось возможным — вещи насквозь пропитались потом и грязью.       Стас тут же появился с каким-то старым, ещё отцовским халатом, и Антон, с блаженным стоном кутаясь в него, наконец задал интересующий его вопрос:       — Что там было?       — Какой-то пацан обозвал Зайцев лохами, а Дина вступилась, — с громким чавканьем вгрызаясь в бутерброд, поведал Шеминов. Антон угукнул, демонстрируя, что внимательно слушает, а сам прошёл на кухню, схватился за графин с кипячёной водой и начал с жадностью хлебать прямо с горла, — Ты же знаешь, обеспеченные детишки обычно фанатеют от Волков с их вайбом богатства и мужественности, а у Дины в классе таких достаточно. После последних событий они особенно на говно изводятся. А этот пацан, видимо, из семейки особо богатеньких. Родители, наверное, не самые последние люди в городе и слышат в своих кругах сплетни о нас. Вот сегодня он и сказал что-то лично про тебя. Ну, про главного Зайца.       Шастун тут же замер, медленно опуская графин и устремляя всё ещё пылающий подорванным бензином взгляд куда-то вперёд. Стас покосился на него с опаской, но не стал задавать глупые вопросы. Видимо, дела у ректора сложились не так хорошо, как хотелось бы.       — Дина не вдавалась в подробности, что именно он сказал, но несложно догадаться, что мало приятного, раз она набросилась на него с кулаками.       Шастун ничего не ответил, продолжая смотреть куда-то в одну точку и сжимать осушенный до дна графин до слышимого треска стекла. Капли воды потекли по его шее, оставляя после себя светлые полосы на пыльной коже, и только сейчас Стас вспомнил, что друг с самого раннего утра в первый раз попал домой. Уставший, грязный, подогретый яростью ещё с самого утра, когда довёл чету Сурковых до истерики, которую слышал весь дом, — пожалуй, дёргать его по всяким мелочам сегодня было бы лишним.       В конце концов Антон просто кивнул, оборачиваясь к другу и облокачиваясь о кухонные тумбы бёдрами. Скрестил руки на груди и перешёл на слегка осипший шёпот:       — Она выдала себя?       — Мне в школе показали записи с камер. Она вообще ничего не сказала, — Стас довольно улыбнулся, явно гордый поведением воспитанницы, — Просто бросилась вперёд и разбила утырку лицо. Чёткий удар. Как я учил.       Антон же не казался хоть сколько-нибудь довольным.       Он покачал головой, крепко сжимая пальцами предплечья, и уткнулся хмурым прищуром куда-то вниз.       Таким Стас видел его нечасто: обычно сразу после ссоры с сестрой или Оксаной, когда Шастун думал, что делал недостаточно много. Когда сомневался в том, что был хорошим другом, когда загонялся, считая, что отвратительный опекун и никудышный старший брат.       Вслух он редко говорил о своих переживаниях. Иногда только позволял себе ляпнуть что-нибудь о том, что слишком часто занят делами и не видит Дину целыми днями, что слишком мягкий по отношению к ней и отец гораздо лучше справился бы с этим проклятым пубертатом. Едва поймав сочувствующий взгляд Стаса, он тут же замолкал, отшучиваясь, но Шеминов прекрасно понимал, что эти мысли преследовали его постоянно, не позволяя увидеть собственные победы, но превращая каждый провал в доказательство вины.       — Ты же не собираешься её ругать? — хлопая его по плечу, вырвал Антона из тяжких дум Стас.       — Нет, — тут же потерял строгий вид тот. С несчастным стоном потёр закрытые веки основанием ладони и тяжело вздохнул, — Но я не могу позволить ей и дальше влезать в это.       — Она считает, что принесёт пользу Зайцам, — возразил Шеминов, мягко и бережно разминая умелыми пальцами словно окаменевшее в напряжении плечо, — Она уже долгое время считает себя одной из нас. Не будь так категоричен. Рано или поздно тебе придётся принять её в наши ряды.       — Нет. Нет-нет, — настойчиво замотал головой Антон. Сначала будто в бреду, но с каждой секундой всё увереннее и уверенне, в конце концов выговаривая так громко и грубо, чтобы сестра, замершая за углом, смогла услышать его чётко и однозначно:       — Зайцы — не кружок по интересам. И Дина там никогда не появится.       Секунду спустя оглушительно хлопнула дверь, и Шастун вновь обмяк, ослабляя внутреннюю струну и теряя весь боевой запал. Без строгости, без лидерской выдержки и жгучей ярости он стал просто.. уставшим.       — Набрать тебе ванну, брат? — теперь полноценно приобнимая его за плечи, тихо и заботливо поинтересовался Стас.       — Забей, — неохотно вылезая из уютного полукольца его рук, ответил Антон, — Приму душ и спать пойду. Сил нет.       И, слегка прихрамывая, ушёл. Не хлопая дверью, но оставляя после себя такое тяжёлое и удушливое чувство вины, что Стасу пришлось открыть окно, чтобы отдышаться.

***

      Вечером Арсений взял работу на дом.       С недавних пор это было чуть ли не единственным оправданием для того, чтобы не спать до позднего утра. Всё, что угодно, лишь бы не лечь в постель и не обнаружить, что не мог заснуть из-за давящего ощущения грозящей опасности. Тревога Арсению была не к лицу, а вот трудоголизм — очень даже.       Разговор со студентами затянулся на долгие часы и выдался таким насыщенным, что мужчина даже не успел заглянуть в их личные дела. В целом, Попов был доволен результатами — двое из троих решили остаться в университете, обещая исправить оценки и посещаемость.       Третий просто не пришёл, хотя секретарь клялся и божился, что лично его видел.       Загадка.       Стоило Арсению вытащить папки с делами из портфеля, как ему на стол свалился конвертик. Мужчина хмыкнул, взял его в руки и покрутил перед глазами, пытаясь понять, откуда он мог взяться. Неужели лежал в папках? Но кто его туда положил? Уж точно не он сам. Его руки всегда были слишком неповоротливыми для таких тонких работ.       С неподдельным интересом развернув конвертик, Попов узнал в листе какой-то из последних отчётов по инвентаризации нового корпуса. Не самый важный документ, однако он лежал в верхнем ящике стола, достаточно близко, чтобы иметь возможность быстро достать и отдать.       С ещё большим интересом мужчина повертел лист в руках и на обороте обнаружил выведенную аккуратным почерком записку:       Не дождался вас и вышел через окно       Все претензии к секретарю (он запер нас на ключ!!!)       Учиться больше не буду       Прошу отчислить без предшествующих бесед       Не хочу с вами общаться

Шастун А.А.

      Арсений выпустил несдержанный смешок, узнавая по фамилии того самого студента, что отсутствовал на сегодняшней встрече. Отбрасывая мелькнувшие мысли о том, что его почерк отчего-то казался знакомым, Попов потёр две большие «А» подушечкой пальца и с хитрой ухмылкой на губах протянул:       — Раз не хочешь, значит, обязательно пообщаемся, Шастун.