Заяц

      Жизнь кажется простой и понятной, пока не сталкиваешься с её концом лицом к лицу.       Стас считал себя безразличным.       К людям, к жизни и к смерти.       Он вырос на долгих и нудных лекциях о благочестии, важности непогрешимости и рае, который обязательно ждёт каждого праведника. Священники зачитывали нараспев молитвы, а затем били его за нервную улыбку. Монахини с закатывающимися от удовольствия глазами смотрели на сверкающие позолотой иконы и плевались ядом, стоило ему попросить у них ещё один кусочек хлеба. С каким усердием каждый взрослый их сиротского дома вдалбливал в незрелые умы детей не совсем им понятные псалмы и послания, с таким же усердием выбивал из них дерьмо, стоило хоть немного ошибиться. Вместо алгебры и географии они учили библейские тексты, но, честно сказать, Шеминов до сих пор был уверен, что ни то, ни другое ему бы никогда не пригодилось.       Стасу всегда казалось это смешным и глупым, но в последние дни он на удивление точно вспоминал те сложные молитвы, которым его учили. С полным пониманием их смысла и значения. С каким-то внутренним просветлением.       И, возможно, впервые в жизни Стас искренне поверил, что рай существует.       Для неё он бы хотел, чтобы тот существовал.       Входная дверь тихо скрипнула, и Стас дёрнулся на подоконнике кухни, вырываемый из полусна. Сложно было подсчитать, сколько он уже не спал. Казалось, похороны вытянули из него все оставшиеся силы.       Спустя пару мгновений на пороге появилась Оксана, и Шеминов скривился, словно от реальной боли, едва взглянув на её траурные одежды. Сам он, игнорируя осуждение и кривые ухмылки, на похоронках был в белой рубашке и ярко-жёлтых брюках. Во-первых, потому что не считал, что мертвецам есть хоть какое-то дело до того, как он одет.       А во-вторых, потому что эти штаны ему на день рождения подарила Дина.       В глазах снова противно защипало, и Стас прикусил язык, пропуская новую волну печали сквозь себя. Дрожащей рукой он нащупал в кармане брюк пачку сигарет, но достать смог далеко не с первого раза.       Оксана, так ничего и не сказав, сняла с головы ажурный чёрный платок и с тяжёлым вздохом села на угол диванчика. Пустым взглядом она уставилась на стол перед собой, сложила покрасневшие от холода ладони на коленях и закусила губу, явно борясь со слезами.       Конечно. Раньше на этом месте всегда сидела Дина.       Стас поборол желание стукнуть себя по голове чем-нибудь тяжёлым и отвернулся обратно к окну. Небо заволокло плотной серой пеленой не то смога, не то туч, и Шеминов честно не мог придумать ещё более стереотипную погоду для дня похорон. Прошло не больше пяти минут скорбной тишины, как по стеклу застучали первые капли дождя. А спустя ещё несколько мгновений сквозь клубы грязной ваты сверкнула молния, и пространство треснуло яростным раскатом грома.       — Он ел? — внезапным шелестом раздалось позади.       Стас не сразу понял, что это был реальный вопрос, требующий реального ответа. В последние дни мало что казалось настоящим.       Разве что только боль.       — Нет, — крепче сжимая пачку в руке, ответил Стас, — Он в комнату меня не пускает. Даже не разговаривает со мной.       Обиженные нотки скользнули в голос против его собственной воли. Умом Стас понимал, что не имел права обвинять Антона хоть в чём-то в такой момент, но перед глазами до сих пор стояли не самые приятные моменты последних дней, и в груди поднималось что-то тёмное и липкое.       Антона полностью поглотило горе.       Оно лишило его рассудка, памяти и сна. Антон сутками сидел в комнате сестры и практически не выходил оттуда. У Стаса до сих пор болели рёбра, по которым Шастун нещадно колотил, пытаясь вырваться из крепкого захвата друга: Антон был настолько безрассуден, что не хотел отдавать тело Дины врачам из скорой.       Его не было в морге, не было в похороненном бюро и даже на самих похоронах. Не было. Всеми делами занимался или Стас, или, когда и у него кончались силы, Оксана. А Антон продолжал сидеть в комнате и делать вид, будто ничего и никого вокруг не существует. И Стас честно пытался с ним поговорить, помочь пережить это чувство опустошения и снова подставить плечо.       В конце концов, им обоим это было нужно.       Но Антон решил отгородиться и от него.       И вот это обижало.       Оксана тихо и устало выдохнула, сжимая в пальцах скорбное кружево.       — Ему тяжело.       — А мне нет?! — взорвался Стас.       Его громкий голос в тишине квартиры казался чужеродным и неправильным. Он и сам скривился, снова до боли закусывая язык. Опять отвернулся к окну, пытаясь задавить внутри новую волну печали и слёзы.       — Я не могу, — устало прикрывая глаза, прошептал он, — Я просто…       Голос предательски дрогнул, а по щеке всё же скатилась одна горькая и холодная слеза. Стас зло её вытер и ухмыльнулся кому-то там, наверху, за облаками. Молитва, что в фоновом режиме крутилась на задворках его сознания уже который день, наконец остановилась.       И в голове стало пугающе тихо.       — Кем я был для неё? — раздался его собственный голос в этой звенящей тишине, — Просто странным мужиком, который жил с ней в одной квартире и каждый божий день поучал? Что она слышала от меня, кроме ругани?       — Она любила тебя.       Стас ухмыльнулся. Открыл полные слёз глаза и уставился на Оксану, что внезапно оказалась рядом, скептично.       — Антона она любила. А меня ненавидела.       Девушка шмыгнула носом, упрямо качая головой.       — Ты знаешь, что это не правда.       Но Стас только вновь отвернулся к окну. Поток его мыслей было уже не остановить, и он знал, что закапывал сам себя, но ему было откровенно всё равно. Если даже серафимы перестали петь свои скорбные песни, бросив его душу гнить в этой печали, то что он мог с собой поделать? Только позволить себе окончательно утонуть в самоненависти.       — Я пытаюсь вспомнить, говорил ли я ей, как сильно её люблю? — пальцы сжали пачку сигарет до скрипа ногтей по картону. Стас с силой сцепил зубы и прошипел: — Хоть раз. Я сказал ей это хотя бы один раз?       Он скорее почувствовал, чем увидел, как Оксана потянулась его обнять. Не успела девушка толком коснуться его плеча, как Стас сбросил её руку и скривился.       — Не надо, — серо и безжизненно прошелестел он. Голос сел и охрип так, будто он кричал без остановки несколько часов, — Иди. Ему ты нужнее.       Оксана, ничего не ответив, просто ушла.       А Стас остался. Опустив голову, он посмотрел на смятую пачку сигарет в своей ладони и снова скрипнул зубами.       «И сколько пачек ты выкурил? У тебя уже кожа серая.»       Импульсивно распахнув окно, Стас выбросил неначатую пачку на улицу и слез со злосчастного подоконника. В шкафчике быстро обнаружилась запечатанная бутылка коньяка, и Шеминов вскрыл её, надеясь заполнить пустоту внутри хотя бы алкоголем.

***

      В воздухе стоял затхлый запах пыли и духов.       Раньше, когда здесь хозяйничала Дина, в комнате всегда пахло конфетами. Она прятала их везде, ела постоянно, и даже её любимый парфюм был каким-то насыщенно кофетно-букетным. В такой дождливый день, как сегодня, Дина любила открывать окна настежь и впускать в сладкую атмосферу своего убежища резкий и освежающий озон. Она боялась грозы, но обожала её запах, и поэтому, даже несмотря на то, что девочка не особо любила убираться, в её комнате редко пахло грязью и пылью.       Но теперь её не было, и запах конфет тоже исчез. Только духи ещё держались на вещах и постельном белье.       Кровать всё ещё была разобрана. Подушки смяты, одеяло слегка откинуто, а куча пледов сброшена на пол. Казалось, даже матрас всё ещё хранил отпечаток её тела. Словно она всё ещё лежала там, в ворохе перин и шерсти, невидимая, но ощутимая.       Наверное, если бы Оксана лично не положила Дину в гроб, то решила бы, что она просто вышла за конфетами на кухню.       Оксана подавила внутри предательский всхлип и крепко зажмурилась. Глаза уже напрочь высохли от слёз, а внутри не осталось ничего, кроме боли и тоски, но она упрямо двигалась дальше. Видеть Стаса в том состоянии, что он был, ей невыносимо, но он хотя бы мог.. жить?       Антон же казался ей замершим во времени.       Он сидел на том же месте, как и когда они со Стасом уходили. Даже позу не поменял.       Он сидел на полу возле её кровати. Сломанный, разбросавший свои слабые конечности в хаотичном порядке и не имеющий сил, чтобы их собрать. Он сидел на полу и неотрывно смотрел на зеленоватые блики очков в своих руках. Казалось, не рассматривал что-то конкретное, а просто настолько ушёл в себя, что потерял всякую связь с реальностью. Даже с собственным телом.       Оксана тихо подошла ближе, боясь его потревожить и желая привести в чувство одновременно.       — Антон.       Но, конечно, к нему даже в этом состоянии было невозможно подкрасться.       — Уйди.       Антон видел всё, слышал всё и чувствовал тоже. Он не замер, не ушёл в себя и не провалился в шок. Он просто не хотел больше двигаться — и не двигался. Он просто не хотел больше жить — и не..       — Тебе нужно поесть, — обрывая собственные мысли, упрямо нахмурилась Оксана.       В руке у неё гремели тарелка супа и стакан с соком на подносе. Холодные, стоявшие на тумбочке возле кровати ещё с утра и так и не тронутые.       Антон, впервые за последние пару дней, казалось, задышал. Его грудная клетка едва заметно двинулась, он сделал глубокий вдох, но произнёс так же тихо и сипло, как и до этого:       — Оставьте меня.       Но Оксана не собиралась сдаваться.       Она вытерла слезы, которые за последние дни просто перестала ощущать, оставила поднос на тумбочке и села рядом с Антоном. Не успел он даже новый вдох сделать, как она крепко обхватила его за плечи и настойчиво прижала к себе.       И он ответил.       Потянулся к ней, как мотылёк на свет, прижался холодной щекой к тёплой груди и прикрыл уставшие глаза.       Никогда ещё он не позволял кому-либо приблизиться к себе настолько тесно. Никогда не отвечал на ласку и тактильную поддержку. Максимум, который доставался даже самым близким друзьям — быстрые объятия при встрече или тревожный сон на коленях в редкие вечера, когда он выпивал за компанию со Стасом.       Раньше только Дине позволялось обнимать его так просто и буднично. Прижиматься, делиться теплом тела, тереться щекой о его щетину. Но теперь Дины не было, и, казалось, ему стало плевать на неозвученные границы.       Оксана рвано вдохнула, дрожащими пальцами вплетаясь в короткий ёжик его волос. Сглатывая волнение и трепет, она тихо прошептала:       — Тебе нужно бороться.       — Зачем, — глухо ответил он.       Его слабые руки обвились вокруг её талии, не сжимая, не обхватывая, но отчаянно цепляясь. Словно тело просило о помощи, пока затуманенная горем голова всё ещё боролась с реальностью.       — Какой теперь смысл.       Антон мрачно хмыкнул сквозь зубы и потёрся лбом о тёмную ткань рубашки. Оксана почувствовала влагу, и её пальцы сжались чуть крепче, прижимая его ещё ближе. Словно действительно пыталась спасти, вытащить из той глубины, куда он провалился.       — Прости, это будет жестоко, — понимая, что никакие привычные слова поддержки не сработают, Оксана слегка отстранила его от себя. Заглянула в красные и мутные глаза и твёрдо произнесла:       — Она была не единственным ребёнком, который нуждался в твоей помощи.       Антон нахмурился пуще прежнего. Понурил голову и сгорбился на глазах.       Эта истина, отпечатанная на обратной стороне его век, окончательно его сломила, и Оксана искренне себя за это возненавидела. Но довела начатое до конца:       — Фонды обокрали.       И вот оно.       Он вскинулся, зажёгся в секунду. Подобно фениксу возродившись из пепла своей печали, возгорелся ярким пламенем ярости и жажды. На его осунувшемся от голода лице проступили жёсткие черты, а горькая муть в глаза разгладилась, пропуская яркий свет кислого металла.       Он крепко сжал кулаки, пережидая первую волну злобы, и едва ли сдержанно прошипел:       — Когда?       — Сегодня утром.       Антон подскочил на ноги, не с первого раза удерживая равновесие. Коротко посмотрел на очки в своей руке, а затем, крепко сжав губы, надел их на себя.       Когда он решительно посмотрел на Оксану, она еле удержалась от испуганного вздоха. И без того безумно насыщенные зелёные глаза сквозь стёкла с антибликовым покрытием казались неестественно яркими. Словно сияющими мистическими зловещим светом огнями маяка.       — Идём, — сдержанно скомандовал Антон и первым вышел из комнаты.       Оксана не сразу пошла за ним следом.       Почему-то её настойчиво не покидало ощущение, что всё получилось совсем не так, как нужно.

***

      Привычная суета на базе больше не казалась уютной.       Зайцы и зайчата, то и дело снующие прямо под носом Антона, впервые начинали его раздражать. Они всё силились заглянуть ему в глаза, что-то спросить, как-то поддержать, невольно разжигая пожар его ярости всё сильнее и сильнее.       Оксана и Дима, как могли, оберегали его и окружающих его людей от последствий этого пожара. Дима разгонял совсем мелких зайчат по домам, каждый день вызванивал в самые напряжённые часы Макара и Нурлана, чтобы они помогали с остальными, да и сам на глаза старался не попадаться — он не то чтобы умел в деликатность. Оксана же, наоборот, от Антона не отходила, впервые в жизни примеряя на себя роль громоотвода.       И с каждой секундой жалея всё сильнее о том, что вырвала Шастуна из горестного ступора.       Антон рвал и метал.       Он действовал резко, раздавал приказы с импульсом, какого раньше за ним не наблюдалось. Он щурился от яркого света, ворчал на громкие звуки и постоянно тёр виски. Временами он замирал на высоте вдоха, будто забывая, как дышать дальше, а временами взрывался от любой мелочи. И с каждым мгновением становился всё более чувствительным; натянутым и напряжённым, как тетива.       В таком режиме прошло дня два или три — никто не мог точно сказать, потому что о сне они могли только мечтать. За это время на базе стало чуть спокойнее, но не потому что Антон утихомирился, а потому что большинство Зайцев теперь старались не попадаться ему на глаза.       Оксана вздрогнула, когда ей в руки приземлилась новая банка малинового энергетика. Антон быстро нагнал её темп и перешёл к делу:       — Ты смогла отследить тот последний сервер?       — Нет, — на ходу вскрывая банку, покачала головой девушка.       Её крупно знобило, но далеко не от холода — толстовка с плеча Антона была тёплой и ворсистой изнутри, она грела получше всякой батареи. Оксане удалось поспать часа два, но этого явно было мало. Она бросила осторожный взгляд на Антона и, не скрываясь, нахмурилась. Тёмные круги под его глазами и впалые, покрытые недельной щетиной щёки не оставляли сомнений — Шастун всё это время не спал совсем.       — Как и прошлые три, эта «тропинка», оказалась обманкой, — более развёрнуто пояснила Оксана. От злости скрипнула зубами и бессильно прошипела: — Они просто играются со мной. Как с ребёнком.       Из-за поворота вырулил Дима, с руками, полными карт и схем города. За ним быстрым шагом двинулись русаки — тот самый отряд быстрого реагирования, что в последнее время полностью взял на себя патрулирование города. Едва заметив на горизонте своего лидера, русаки, с присущей им скоростью и прытью, разбежались в разные стороны, опасаясь попасть под горячую руку.       А Диме пришлось скрестить пальцы и остаться на месте.       — Ребята были по адресу? — без приветствий начал Антон.       — Да, были, но толку никакого, — удобнее перехватывая карты, ответил Позов, — Там просто какой-то заброшенный склад. Если когда-то там и был компьютер, то его давно вывезли.       — Они следят за нами? — нервно стуча ногой, нахмурилась Оксана.       — Каким образом? — в тон ей ответил Дима, — Мы узнали о них только два дня назад.       — Это мы! — взорвался Антон, взмахивая руками и принимаясь расхаживать по главному холлу взад и вперёд, — Это мы узнали о них недавно! А о нас и так знает весь город! Некоторые даже в лицо! — схватился за остро кольнувшие болью виски и крепко их стиснул, полубезумно бормоча приказы не друзьям и соратникам вокруг, а самому себе:       — Надо искать дальше! Надо думать, смотреть, наблюдать! Надо…       Громкий смех от входной двери заставил его прерваться. Антон резко обернулся и замер в замешательстве.       — Это что такое?       Стас, пьяный и едва держащийся на ногах, шёл под ручку с какой-то женщиной, на вид раза в два старше него. Он глупо хихикал, голодно заглядывая ей в глаза, крепко держался за её талию и неприлично часто прижимался губами к её бледной и аристократично длинной шее.       — О, Антоша! — заметив друга, расплылся в улыбке Шеминов. Помахал ему рукой и муркнул, указывая на незнакомку: — Знакомься. Моя Бусинка.       Бусинка тоже была изрядно пьяна.       Её карие глаза смотрели с любопытством и интересом на молодых людей вокруг, а россыпь морщин вокруг них выглядела привлекательно и благородно. Она была простенько одета, несмотря на опьянение, держалась ровно и утончённо и в совокупности всего чем-то походила на учительницу старших классов. Скромная и тихая, почти ничем не примечательная.       Если не считать её руки, собственнически расположившейся на заднице Стаса.       У Антона от шока и недовольства почти реально пар из ушей не повалил.       — Ты что творишь? — прошипел он, прожигая Шеминова осточертевшим взглядом.       — Отдыхаю, — нагло вскинул голову тот. Из цепких лап Бусинки освободился и подошёл ближе, загораживая её собой. Наверное, сделал он это неосознанно, потому что всё его внимание уже давно было на друге, а не на спутнице. Хмыкнул колюче, обжигая проспиртованным дыханием:       — А что? Тебе можно было на два дня забить на всё, а мне нельзя?       — Стас! — возмущённо ахнула рядом Оксана.       — Отъебись, — гаркнул он на неё грубо и резко, буквально на долю секунды оборачиваясь в её сторону. В следующую — он уже снова смотрел на Антона. Впритык, нос к носу, с видимым искрящим напряжением между ними. Так же грубо, так же резко, но чётко и настойчиво, проговорил: — Я устал. Пойду покажу Бусинке свою норку и..       Не успел он закончить фразу, как Антон схватил его за ворот и крепко сжал. Ни слова не сказал, но Стасу всё было ясно по одному взгляду.       Предостерегающему. Даже угрожающему.       Шеминов закатил глаза. Примирительно поднял руки вверх и вывернулся из несильной хватки.       — Это была пошлая метафора, мудак, — бросил он Антону, разворачиваясь к своей спутнице и теряя к друзьям всякий интерес.       Антон тоже не стал долго задерживаться. Едва Стас скрылся в дальнем крыле здания, как он тоже ушёл, громко чеканя шаг.       Оксана и Дима же остались в главном холле, в тишине переваривая произошедшее. Только спустя несколько долгих минут Позов тяжело вздохнул и произнёс:       — Хочется верить, что вот-вот, однажды, совсем скоро станет легче, но пока чем дальше в лес — тем злее партизаны.       Девушка прыснула, искренне ему улыбаясь:       — Я так скучала по твоим старпёрским поговоркам.

***

      Стычка со Стасом всё же имела некоторый положительный эффект.       Как ни странно.       Антон, впервые за последнюю неделю, остановился. Перестал метаться по базе, раздавая резкие и по сути бессмысленные приказы, перестал раздражаться с мелочей, перестал смотреть на всех исподлобья. Снова ушёл в себя, превращаясь в бродящего по коридорам призрака, но Оксану теперь это даже успокаивало.       Кто мог подумать, что её хоть когда-нибудь будет радовать его упадок сил?       Она поспала здоровые семь часов, в кои-то веки не беспокоясь о том, что за время её отсутствия Антон организует какую-то импульсивную вылазку. Она плотно пообедала (или уже поужинала?), отправила спутницу Стаса домой, избегая смотреть на засосы на её аристократичной коже, и только тогда, подхватив с собой сок и печенье, поднялась к Антону в кабинет.       Он сидел на диване и снова рассматривал очки Дины. С того момента, как Антон покинул комнату сестры, он носил их, не снимая, и Оксана давно забеспокоилась бы о здоровье его глаз, если бы не знала, что всё равно не сможет убедить его их снять. Каким-то образом очки сестры держали Антона в относительно сознательном состоянии, и пренебрегать этим фактом было бы глупо.       Стоило двери в кабинет закрыться за спиной Оксаны, как Шастун вскинулся, вновь напрягаясь.       — Пока всё также. Ничего не изменилось, — перебила даже не начавшийся вопрос девушка. Антон поджал губы, но лишь сдержанно кивнул, а она снова собралась с мыслями, выпаливая новую жестокость:       — Да и не изменится, если честно.       Антон нахмурился, устремляя на неё ничего не понимающий взгляд. Такой ранимый и хрупкий, что сердце невольно сжалось от бесконечной к нему любви. Оксана устало вздохнула и осторожно присела рядом. Её голос сочился заботой и какой-то новой, очень нежной интонацией. Словно не с мужем давним другом общалась, а с незнакомым, попавшим в беду ребёнком.       — Антон, мы Волков подсиживали пять лет. Ты же не думаешь, что с новой угрозой разберёмся за пару дней?       Конечно, он это и сам понимал. Уязвимое, невероятно виноватое выражение его лица это только доказывало. Но тело, всё ещё напряжённое и натянутое, будто в любой момент было готово к схватке, а гениальный мозг, полный тревоги и печали, крутил раз за разом всё новые и новые планы.       — Волков мы хотя бы видели, — снова стискивая пронзённые болью виски, едва слышно прошептал Антон, — А здесь… Я как будто дерусь с тенью. И чаще всего — с собственной.       Пальцы его взмокших ладоней сжались сильнее, а затем ногтями прочертили по запавшим щекам длинные дорожки царапин. Антон словно не ощущал этой боли, царапал себя снова и снова, пока не вцепился наконец в затылок, замирая на высоте вдоха. Беспокойный и частый стук его сердца Оксана слышала даже со стороны, и не смогла просто наблюдать за этим.       Она бережно перехватила одну его руку, вложила в свою и несильно сжала.       Снова. Словно заземлила.       — Что я делаю? — смотря на подругу жену полными вопросов глазами, ранимо прошептал Антона, — Зачем я это делаю? Я перестал хоть что-то понимать. Я просто…       — Я скучаю по ней, — перебила его Оксана. Сжала его пальцы чуть сильнее, не позволяя снова провалиться в скорбь, и продолжила: — Мне тоже больно, Антон. И Стасу больно. Мы все сейчас слишком ранены, чтобы делать нечто подобное, — настойчиво заглянула во всё ещё затуманенные болью глаза, понимающе улыбаясь, — Я знаю, тебе хочется разорвать этот мир зубами и немедленно, но именно ты в нашей системе был холодным и рассудительным звеном. Всегда. Не теряй голову.       Антон болезненно скривился, виновато опуская голову и бормоча:       — Была ли у меня голова…       — Что?       И вскинулся вновь, неожиданно переходя на крик:       — Я не должен был её оставлять!       Оксана даже опешила, на долгие несколько мгновений не находясь с тем, что ему ответить. Говорить о смерти Дины она опасалась по многим причинам, и, если честно, даже надеялась на то, что в ближайшее время Антон не будет готов к этому разговору.       — Ты не виноват, Антон, — уверенно всё же произнесла она. А потом печаль последних дней догнала и её, и на глазах снова выступили уже даже болезненные слёзы. Ей и самой было невероятно тяжело произносить это вслух, поэтому остаток фразы она выдавливала из себя, заикаясь и проглатывая половину слогов вместе со всхлипами, — Рак победил, никто не мог этого предвидеть. Мы не могли знать, что так..       — Я должен был! — казалось, совершенно её не слушая, вскочил на ноги Антон, — Я должен был заботиться о ней лучше! Я должен был заметить это раньше! Я должен был бросить всё и проводить с ней каждую секунду своего времени! Я…       — Ты был для неё самым лучшим старшим братом! — поднимаясь вслед за ним, прокричала Оксана.       Слёзы, просто не успевшие высохнуть, да и не собиравшиеся останавливаться, замерли на её тёмных ресницах, сцепляя их и совсем иначе раскрывая пронзительный взгляд светлых глаз. Антон замер испуганным зверьком, заворожённый и пленённый ею. Впервые настолько откровенно устремлённый только на неё.       Пользуясь этим, девушка встала на носочки, обхватила его колючее лицо своими холодными ладошками и, бережно поглаживая свежие царапины, настойчиво зашептала:       — Ты — лучший брат. Лучший лидер, лучший стратег, лучший покровитель. Однажды станешь лучшим отцом, — Антон в её руках мгновенно покраснел, и Оксана умилённо улыбнулась, — Да-да, отцом. Однажды. Я уверена.       Он не вырывался. Не отворачивался, не пытался сбежать, не переводил тему. Как десятки раз до этого, больше не пытался избежать её близости.       Была ли виновата в этом боль скорбящего сердца или тоска ожидания одиночества, но когда Оксана потянулась к нему за поцелуем, Антон даже не собирался её останавливать. Ядрёный запах малины ударил в нос, а губы почти ощутили влажное, солёное от слёз касание, как вдруг раздался взрыв.       Оксана вскрикнула, хватаясь от испуга за плечо Антона. Здание вздрогнуло под ногами, стёкла задрожали, а свет ламп мигнул.       На долю секунды. А затем — тишина.       — Что это было? — широко раскрывая от шока глаза, почему-то прошептала девушка.       Ответ потонул в новом взрыве. А затем в ещё одном. И ещё.       К пятому хлопку завыла сирена звонка, оповещая об опасности, а к шестому — коридоры наполнились криками.       Антон едва ли смог отойти от толчков под ногами и звона стекла в ушах, как дверь с громким стуком отворилась, и на пороге замер взъерошенный, натягивающий штаны Стас.       Трезвый, как стёклышко, и напуганный до ужаса.       — Снаружи люди в форме! — крикнул он, заглядывая за спины друзей, — Отойдите от окон! — не дожидаясь от них ответной реакции, он схватил их за руки и потащил за собой, — Они бросают в окна гранаты!       Антону потребовалось секунды три на то, чтобы собраться с мыслями.       — Выводим детей! — скомандовал он и первым же бросился в коридоры ближайшего корпуса, открывая все двери подряд и криком выуживая из кабинетов напуганных зайчат, — Быстрей! В норы! Вспоминайте всё, чему учил вас Дима!       Продолжавшиеся взрывы сопровождали методичную и отработанную годами тренировок эвакуацию. Старшие зайцы выводили младших, кто-то тут же оказывал первую помощь, кто-то выносил совсем мелких на руках, а кто-то просто бегал по этажам, по сотне раз выискивая в самых дальних кабинетах оставшихся детей.       Постепенно крики стихли — в здании не осталось никого из тех, кто бы кричал, все уже были в норах. Сидели под землёй, в безопасности и тишине, уже не пытаясь в панике разбежаться, куда глаза глядят, а тихо ожидая дальнейшего плана.       Этот факт значительно успокаивал трясущиеся поджилки Антона.       Он остался у входа в одну из нор. Вместе со Старшими и своими друзьями они переводили дыхание, прислушивались к происходящему снаружи и одновременно пытаясь придумать тот самый план. Чтобы спуститься вниз уже собранными, готовыми организовать две сотни детей и сделать всё, чтобы они добрались до дома целыми и невредимыми.       — Какие психи станут бросать гранаты в окна школы, — откашливаясь, привалился к стене Стас.       — Если они решились на такое, то нет никакой гарантии, что они не будут нас караулить по городу, — стирая со лба пот, нахмурился Нурлан, — Уверен, они и сюда зайдут, как к себе домой. Как только закончат.       — Здесь оставаться нельзя, но и в город уходить опасно, — пробормотал себе под нос Антон, подытоживая.       В голове настойчиво вился туман нерешительности. Последние пару минут он двигался исключительно на рефлексах, организовывая спасительные тропы и раздавая указания, но сейчас, когда требовалось более взвешенное и выверенное стратегическое решение, собственный разум вновь его подводил.       — Кто это вообще такие? — выглядывая из норы, шёпотом поинтересовался Макар. Дети были не так далеко, и он, очевидно, опасался напугать их своими словами ещё сильнее. Хотя казалось бы, сильнее некуда — они буквально убегали под градом взрывов и огня, — Это те, на кого мы сейчас охотимся?       Толчки не прекращались ни на минуту. Считать их Антон перестал на третьем десятке, да и смысла в этом не было никакого. С каждой секундой всё ближе и громче лопались стёкла, трещали балки перекладин, и сыпался кирпич. А последней каплей стал настойчивый запах дыма.       И вой другой, второй сирены, оповещающей о начале пожара.       — По ощущениям, это на нас открыли охоту, — сжимая кулаки, скрипнул зубами Стас.       — Что нам делать? — хватаясь за волосы, начал ударяться в панику Дима. Дым стремительно заполнял подвал и с каждой секундой всё ближе подбирался ко входу к норе. Времени оставалось всё меньше, а Антон не отвечал, сколько бы на него не смотрели. Позов закашлялся, подавившись паникой и гарью, и высоко просипел: — Дети напуганы, мы не можем держать их в норе вечно. Где нам их спрятать?       С оглушительным щелчком в голове Антона всё встало на свои места.       Он в секунду собрался и откомандовал:       — Выводим всех в бункер, — заметив просветление только на лице Стаса, теперь Шастун обращался только к нему:       — Пятидесятая карта, если ты забыл дорогу. Выводи их туда по частям, чтобы никого не потерять по дороге, — друг закивал в ответ, затягивая на поясе ремень потуже, готовясь к долгой прогулке, — Пересидим в бункере несколько часов, припасов должно хватить. Дальше будем осторожно выходить на разведку. Если всё сложится, отпускать детей тоже будем по чуть-чуть, небольшими группками, чтобы не привлекать внимание.       — Ладно, это уже звучит как план, — вслух согласился Стас и тем самым озвучил мысли каждого в этом подвале. Ещё одна минута напряжённой тишины оборвалась тяжёлым скрипом балок над головой. Шеминов сглотнул вязкую от обезвоживания слюну и нервно улыбнулся:       — Здание скоро обрушится. Похоже, пора прощаться с нашей милой базой.       И именно в этот момент Оксана вспомнила:       — Нет! — она обхватила голову руками и уставилась на Антона полными ужаса и мольбы глазами, — Я оставила в лаборатории кое-что важное!       Стас, улавливая направление её мыслей, тут же запротестовал:       — Возвращаться опасно!       — Это очень важно! — упрямо надавила та, игнорируя и не утихающие взрывы, и нарастающий жар.       Стас не казался убеждённым, и Антону пришлось вмешаться, чтобы не потратить на бессмысленный спор драгоценные секунды.       — Идите в бункер, — безапелляционно скомандовал он Стасу. Оторвал от своей зипки два куска ткани, смочил их водой из бутылки и отдал один Оксане. Несмотря на производимые действия, несмотря на перспективу окунуться в самый центр пожара, голос его оставался твёрдым и ровным:       — Нору запечатайте. Все запечатайте. А потом отойдите подальше и подорвите подвал. Если эти мрази всё же решатся залезть на нашу базу, они не должны узнать, каким образом мы сбежали.       Он обернул свой кусок ткани вокруг лица, перевёл дыхание и, устремив долгий и собранный взгляд на Стаса, закончил:       — Мы быстро сходим наверх, пока огонь не разгорелся окончательно, а потом спустимся в последнюю нору, которая возле бассейна. Запечатаем её — и к вам.       Оксана с готовностью приложила свою ткань к лицу, повторяя за Антоном. Кивнула, готовая в любой момент нырнуть.       Шастун же так и остался, обмениваясь со Стасом долгими, слишком многозначительными взглядами. Казалось, и не было пары часов назад той грубой стычки, не было нескольких дней молчания, не было обиды и боли.       Были только два друга, которые почему-то ощущали, будто виделись в последний раз.       У Стаса дрожали руки, когда он схватился за дверь норы. Он прекрасно понимал, что при таком раскладе его самые близкие друзья оставались практически запертыми в горящем здании. С единственным выходом, который в любой момент мог обвалиться и сам по себе.       А ещё он понимал, что ничего не мог сделать, чтобы убедить их пойти с ним. Особенно — с ценнейшим живым грузом за плечами.       — Ладно, хорошо, — идя по пути меньшего сопротивления, он махнул на них рукой, мысленно прикинув, что чем раньше отпустит, тем больше шансов у них выбраться целыми и невредимыми, — Мы будем вас ждать в бункере.       Антон кивнул. Дождался, пока Шеминов уйдёт в нору, закрыв за собой дверь, и только тогда подхватил Оксану за руку и двинулся наверх.       Стоило им только переступить порог подвала, как плотная пелена дыма окутала со всех сторон. Пожар был где-то в дальнем крыле, где обычно спали мелкие — там было много текстиля и дерева. Поднимаясь по лестнице, перескакивая по две-три ступеньки, Антон почти не чувствовала жара огня, только ощущал, как воздуха стремительно становилось меньше.       На одном из пролётов пришлось задержаться, чтобы перебраться через груды металла и обвалившегося кирпича. Каким-то образом продолжающиеся взрывы разрушили эту часть стены, и теперь зияющая дыра открывала их противнику, как на ладони.       Это сыграло с ними плохую шутку.       В последний момент, когда Антон и Оксана почти закончили перелезать через разорванную арматуру, над ухом раздался свист и по полу прокатилось что-то маленькое и тяжёлое.       — Ложись!       Антон в считанные секунды сгруппировался, толкнул Оксану вперёд себя, а затем двумя прыжками нагнал и лёг сверху, укрывая собой. Девушка под ним громко вскрикнула и замерла. В следующее мгновение раздался оглушительный взрыв, на некоторое время полностью ливший их слуха и зрения.       Антон взвыл от боли, едва пришёл в себя: на затылок и спину посыпались осколки лопнувшего стекла, впиваясь в плоть через тонкую ткань футболки и жалкие обрывки зипки. Парень с трудом приподнялся на локтях, развернул на спину до сих зажмуренную и бездвижную от страха Оксану и убедился в её целостности.       — Порядок? — осторожно потрепав её по плечу, уточнил он.       Девушка кивнула. Не с первого раза встала, хватаясь за ушибленный живот, а затем быстро пошла вперёд.       На третьем этаже всё было почти так же, как и прежде. Ни следов пожара, ни последствий бомбёжки. Только штукатурка со стен кое-где посыпалась и электричество окончательно отключилось. Оксана моталась по своей лаборатории, словно заведённая. Обыскивала разбросанные по полу бумаги и папки, разбрасывала запчасти на столах и переворачивала вверх дном коробки.       Наконец, она вытащила из ящика стола уморительно маленькую флэшку и победно вскинула её вверх.       Новый толчок под ногами прервал торжество, и она торопливо подбежала к Антону.       — А ноутбук? — уточнил тот, в последний раз осматривая богатый арсенал лаборатории.       Собираясь покинуть базу, Антон полностью осознавал, что больше никогда сюда не вернётся. Это должно было ощущаться какой-то болезненной печалью, как если бы он навсегда прощался с родным домом. Но ситуация никак не располагала к размеренной тоске.       Тут в живых бы остаться.       — Он мне не нужен, — от нервного напряжения переходя на высокий крик, ответила Оксана. Снова вскинула флэшку, демонстрируя её с невероятной гордостью, — Вот здесь. Всё здесь.       А затем побежала изо всех сил, едва ли поспевая за Антоном, снова схватившим его за руку.       Они бежали сквозь этажи, спрыгивая с лестниц, избегая дыр в стенах и задыхаясь от нехватки воздуха. Взрывы раздавались всё реже и дальше, а пол под ногами дрожал совсем незаметно. Только дыма становилось больше с каждой минутой, и жар всё нарастал, плавя брови.       На последнем издыхании добравшись до второго подвала, где когда-то должен был быть бассейн, Антон буквально влетел в нору, затаскивая за собой Оксану почти только собственными силами.       Следующие действия были отработаны до автоматизма: захлопнуть железную дверь, закрыть её на десяток засовов, отойти по норе метров двести и нажать на кнопку детонатора. Земля снова, в который раз за этот вечер, вздрогнула под ногами, ошмётки старой извёстки посыпались на голову, а затем наступила такая гробовая тишина, что в ушах зазвенело.       Антон кулем свалился на пол, сбрасывая с лица прокоптившуюся ткань.       — Это было близко.       Оксана медленно скатилась по стене рядом. Он обернулся к ней с улыбкой, довольный тем, что у них всё вышло, как надо. Конечно, повода для радости здесь не было, но впервые за последние недели ему было так спокойно и легко. Так, как бывало обычно после опасной вылазки: свежо, остро, с ощущением внутреннего огня, дрожащего напряжением.       Оксана не выглядела настолько же воодушевлённой.       — Антон, — прошелестела она, с каждой секундой бледнея всё сильнее и едва ли дыша, — Только не сходи с ума, ладно?       Она медленно приподняла его чёрную толстовку, что носила не снимая уже который день, и обнажила полностью пропитавшееся кровью платье. Осколки стекла блестели в тусклом свете лампочки норы, бугристыми пеньками торча из её живота. Крупные, острые и пугающе неподвижные в глубине живого тела.       Слишком глубоко, чтобы думать, что их можно просто достать.       У Антона сердце пропустило с десяток ударов, заводясь вновь неправильным, отчаянным и безумным темпом.       — Нет, — прошептал он, подползая к ней прямо на коленях. Осторожно коснулся влажной ткани и, собственными глазами увидев, как пятно на платье расплылось ещё сильнее, одёрнул ладони. Тёплая кровь на пальцах пугала, но сильнее пугало стремительно стекленеющие глаза Оксаны, — Не надо, нет! Это просто не может…       Антон подорвался вскочить на ноги, готовый за минуты пробежать те три километра до бункера, где у них были хотя бы какие-то врачи и инструменты, но внезапно ощутил на запястье холодные пальцы и замер.       — Если вылезем из норы, нас тут же прихлопнут обоих. Или подкараулят, или вычислят в больнице, — сглатывая вязкую слюну, проговорила Оксана. Голос её теперь опустился до ласкового, нежного шёпота, а слова получались растянутыми и текучими, как в замедленной перемотке, — Да и… ты же понимаешь, что мне уже не помочь. Особенно нашими силами. У меня осталась пара минут.       Антон отчаянно замотал головой, крепко стискивая зубы.       — Не говори ерунды! — прикрикнул он, осторожно оборачивая свои мокрые от страха ладони вокруг её. В голове вновь поднималась опасная паника, перехватывающая дыхание, а в ушах всё звенели взрывы и сыпалось стекло, — Мы можем!.. Можем…       Оксана нахмурилась, неожиданно трезво заглядывая ему куда-то вглубь, будто сквозь душу.       — Слушай меня внимательно, — достала из кармана толстовки злосчастную флэшку, теперь напрочь перепачканную кровью, и настойчиво вложила ему в руку, — Здесь всё, что я смогла сделать за это время. Информация, базы, ключи. Программа. Очень важная программа, Антон.       Он только качал головой и всё сильнее проваливался в пучину отчаяния. Гораздо более глубокую, чем раньше.       — Слушай меня, Антон! — из последних сил прикрикнула на него Оксана. Схватилась за плечо одной рукой, второй слегка хлопая по щеке. — Соберись! Эти люди, кем бы они не были, влезли в муниципальный сети так глубоко, что их не отследить извне. Но если ты подключишь эту флэшку к любому компьютеру любого муниципального центра..       Её язык начинал заплетаться, глаза от слабости — закатываться. Она с тихим шипением втянула в грудь побольше воздуха и сдержанно выругалась. Затылок жгло от недостатка кислорода, но боли она уже не чувствовала, и это даже приободряло.       Пальцев коснулось горячая жидкость, и Оксана проморгалась, возвращаясь в сознание.       Антон рыдал над ней.       Слёзы размывали полосы крови на его щеках, светлыми дорожками спускаясь на шею. Плечи тряслись в бесшумной истерике, а руки дрожали так сильно, что девушка опасалась, как бы он не выронил драгоценную флэшку.       — Антон! — взмолилась она, вновь перехватывая его руки и приникая онемевшим телом ближе, — Слушай меня, умоляю, это важно..       — Нет, прекрати, — почти невесомо обнимая её в ответ, строго приказал Антон. Игнорируя слёзы, залившие глаза плотной пеленой влаги, игнорируя недостаток воздуха и полным ходом накрывшую панику, взмолился: — Ничего не говори. Прошу тебя, просто.. Позволь мне…       — Нужно подключить эту флэшку к компьютеру, — упрямо прошептала она синими губами. Сглотнула, собирая силы по крупицам и едва ли держа глаза открытыми. Она уже даже не сидела — лежала на коленях Антона, не способная двинуть ни единой мышцей. Только пальцы всё ещё сжимали его запястье, да ресницы подрагивали от неощутимой боли, — Один клик, Антон. Она сама всё сделает. Сама взломает, сама найдёт. Просто…       — Хватит, умоляю! — теряя рассудок, неслабо встряхнул он её. Опомнившись, осёкся, отпуская руки и осторожно навис сверху. Заглянул в подёрнутые дымкой беспамятства глаза и простонал:       — Не уходи. Не бросай меня!       — Мне очень жаль, — поджала губы она, прикрывая уставшие глаза, — Я так хотела.. Хотела быть с тобой… Всегда.       — Ты и так всегда со мной, — возразил Антон, в панике хватаясь за её холодное лицо. Стёр уродливые потёки крови, заправил мокрые пряди волос за уши и потёр осунувшиеся щёки, — Слышишь? Всегда. Рядом. Была и будешь. Только, пожалуйста...       Сколько бы не тёр, щёки так и не становились живее. Белые, покрытые теперь едва заметными пятнами веснушек, они только всё сильнее и сильнее каменели, превращаясь в бесчувственную маску.       Антон и сам будто умирал от этого вида.       В последний момент, когда его сердце почти остановилось от боли, она снова открыла глаза, с трудом нашла его взглядом и сделала последний слабый вдох.       — Антон, я… Я.. тебя…       Её губы замерли, приоткрытые и синеватые. В полуулыбке, такой нежной, какой он запомнит её на всю оставшуюся жизнь.       Её сердце, полное любви и доброты, остановилось.       А его так и не забилось.