care/curse.

— Сенсей… Я думаю, что на сегодня хватит разговоров, — юноша сглотнул остатки кислой жидкости из стакана и встал из-за стола. Ему хотелось побыстрее покинуть кухню. Нет, ему хотелось покинуть этот дом. Бежать, быстро, далеко и не важно, куда. Главное, чтобы подальше. От правды? Или от Сенсея?       К сожалению, Аякс мог только мечтать о таком исходе. Глаза напротив смотрят на него в этой холодной, безумной и осуждающей ауре. Холодно, очень холодно. Парень чувствует, как сковывает пальцы, как пот стекает по виску. — Мы только начали, что же ты? Ты же так стремишься узнать «правду». Вспомнить «прошлое». Вернуть «воспоминания», — мужчина умехнулся. Так обыденно, — Скажи, что тебе не нравилось? Что тебя раздражало? Чем тебе не нравится эта жизнь? — Эта… Ты имеешь в виду- — Наша жизнь, Аякс. Или лучше Тарталья? Но, раньше ты просил называть себя Чайлдом, так что… — вздохнув, Чжун Ли встает со стола и начинает убирать с него грязную посуду, — Мне всегда нравилось называть тебя Аяксом, потому что это имя — один из немногих секретов, который ты мне доверил. Ты мне вообще мало доверял… — звуки льющегося в раковину супа, — Так что я не могу ответить на все твои вопросы, но я постараюсь дать тебе ту картину прошлого, что нарисовал для меня ты. Разноцветную, яркую… и лживую, — в раковину летит и тарелка, с тем исключением, что она разбивается от силы, с которой была брошена, — Я слушаю первый вопрос. — Зачем ты вылил суп… Завтра можно было… Ты мог бы… — язык спотыкался о зубы, мысли спотыкались о страх, голос спотыкался о дрожь горла, — Ты бы мог завтра доесть, или я… — Я никогда не ем твою еду, Аякс. Не переживай, завтра я приготовлю еще вкуснее. Видно, этот рецепт тебе не понравился… — Моракс опускает руки в железную посудину и берет тряпку, — Следующий вопрос.       Юноша думает, что лучше не сопротивляться. Это — единственный способ узнать правду, но… Кажется, что с каждым его словом все становится только хуже. — Антон. Кем он приходится мне? — это не должно быть сложно. Или опасно. — Насколько я могу судить из его слов и твоих рассказов — твой родной младший брат, — скрип осколков о металл, — Дальше. — Почему ты не сказал мне это? Он меня искал? Он приехал за мной, да? — тихо отдодвигая стул и вставая, парень подходит к Сенсею. Ему не нравятся эти звуки. — Потому что я не хочу, чтобы ты уехал. Я не хочу, чтобы ты снова оставил меня. Я не хочу снова потерять тебя, — мужчина трет все усиленнее. И ощущает руку на своем локте. Рядом стоит Аякс, с ужасом смотря на окровавленные пальцы, что сжимают осколки и тряпку, на свисающие куски кожи и отрезанный ноготь. Юное тело пробирает дрожь, а глаза наполняются… чем-то теплым… Да, да, как тогда. Тот теплый взгляд. Аякс, Аякс, ну же, посмотри на меня с любовью. — Прекрати! — парень слишком резко останавливает рефлекторные движения своими ладонями от чего ранится сам. Но, будто не замечая этого, держа в своих руках чужие — изувеченные, вынимает их из мойки и смотрит в глаза мужчине, — Пожалуйста, перестань… Пожалуйста… — Я пытаюсь… Я пытаюсь все исправить… Что тебе не нравится?.. — их руки снова переплетаются, их кровь смешивается, — Ты все время чем-то недоволен… — Чжун — — Ты все время что-то скрываешь от меня. Ты не доверяешь мне, ты избегаешь меня… — голос переходит в шепот. — Чжун Ли, послушай — — Ты хочешь уйти даже сейчас. Ты не любишь меня даже сейчас, — его губы дрожат, а руки медленно выскальзывают из мокрой связки, — Что бы я ни делал, ты никогда не выберешь меня. Что бы я ни отдал, ты никогда не посмотришь на меня с той любовью, что тогда… — слышится звук падающего осколка. Видимо, он был в коже Чжун Ли, — Я просто не мог смириться… Я не мог, не мог справиться с этим. Аякс, нет, Чайлд, я всего лишь хотел, чтобы мы снова были счастливы, понимаешь? Как тогда… Помнишь? На пляже, на ярмарке, на концерте, в горах, помнишь? Скажи, что ты помнишь эти моменты. Скажи, что ты помнишь, как учил меня стрелять из лука. Скажи, что помнишь, как мы отравились тем супом из осьминогов. Скажи, что ты хоть что-нибудь помнишь, связанное со мной… А не со своей гребаной семьей. Скажи это, Чайлд, Тарталья, Одиннадцатый Предвестник… Мне уже наплевать, просто ответь хоть на один мой вопрос! — сглотнув, Моракс касается своего лица. Ему плохо, у него кружится голова. Ему нужно что-то сделать, пока Аякс не ушел. Пока Аякс все еще тут. Его лицо пачкается о руки в крови. — Я ничего не помню, Чжун Ли. И мне все равно, если не вспомню. Я схожу за бинтом и пинцетом. Постарайся не касаться рук, пока я не вернусь, — юноша спешно покидает кухню. Бежит в спальню. Судорожно ищет аптечку, отгоняя иные мысли. Мысли о побеге, мысли о правде, мысли о себе. Сейчас он просто хочет помочь мужчине, которого любит. Все еще любит.       Спустя пару минут он достает из глубины ящика с одеждой небольшой коробок с бинтом. И бутылку спирта, что обычно использовали для выведения пятен. Облегченно вздохнув, юноша встает с колен и, поднимая голову, встречается взглядом с мужчиной, что стоит на пороге. Его губы шевелятся, но Аякс не может понять. Лишь открывает коробочку и достает белый сверток. — Садись на кровать, Сенсей, — слышится звук рвущейся ткани. — Аякс, ты тоже ранен. Может, мне следует —       Юноша ничего не говорит, лишь взглядом показывает усталость. Его горло снова першит, снова рвет и будто от головы оттекает кровь. Он садится рядом, вытаскивает из бинта свернутый в нем пинцет и берет одну из рук Моракса. — Я не знаю, что происходит, — он замечает пару мелких осколков в коже и обмакивает железный инструмент в спирте, — Ты что-то скрываешь, поэтому я и не доверяю, — касается красной кожи, аккуратно ухватывая фарфор, — Я хочу вспомнить, не чтобы покинуть тебя. Для меня память о прошлом — это Я. Мне очень тяжело сейчас, если честно, — острие легко выходит из раны, не оставляя остатков краски или мелких кусочков, — Меня мучают боли в груди, иногда сводит конечности. Я знаю, что это не должно тебя беспокоить, знаю, что для этого есть Бай Чжу, знаю. Но я хочу, чтобы ты знал это, — его взгляд переходит к другому порезу, — Может, я чем-то болен, и это нужно лечить? Или это давняя травма? Или это нечто совсем другое, что-то, что уже никогда не исправить? — Нет, — мягкая улыбка, — Нет, ты точно не болен. Не переживай, я бы знал. Послушай, Аякс, — мужчина посмотрел прямо в глаза напротив, — Я сделаю все, чтобы ты больше не испытывал этих болей. Просто покажи мне места, где болит, и я — — Сенсей, есть еще кое-что, — пинцет тянет осколок, — То, что ты не сможешь исправить. То, что никто не сможет исправить. Ты умрешь, Сенсей. — С чего ты взял? — Чжун Ли понемногу успокаивался. Этот тихий голос, аккуратные движения и грубый запах спирта действовали на него слишком сильно. Слишком хорошо, — Я бы не хотел покидать этот мир так рано. — Я каждый день вижу тебя в них. В их покойно-бледных лицах, в их будто улыбке блаженства. Ты так похож на труп, когда спишь, Сенсей. Ты такой холодный, такой неподвижный, — еще один кусочек падает на тумбу. Юноша смачивает вату спиртом, — Я понимаю, как это звучит, но… Я не знаю. Мне снятся ужасные сны. Сны, в которых ты стонешь от боли, в которых у тебя нет пальцев, где ты просишь меня о чем-то… — вата прижимается к ране, стирая с нее кровь и обеззараживая, — Я устал. Я думаю, что если вспомню, оно пройдет. Эти ужасные сны, эта боль в горле, это непонятное чувство одиночества и холода. — Тебе холодно? — Чжун Ли другой рукой касается лба юноши, пачкая его, — У тебя нет температуры.       Аякс берет чужую ладонь и перекладывает на свое сердце. — Оно бьется, да? — тяжелый вздох. — Конечно, милый.       Закончив с первой рукой, парень принимается обрабатывать другую. Больше никто ничего не говорит. Чжун Ли лишь смотрит за неловкими движениями, трепетной заботой, невинной доверчивостью. — Аякс, ты все ещё можешь задавать мне вопросы, — последний узел, и бинт крепко обхватывает пальцы, — Извини, я не должен быть таким эмоциональным.       А юноша смотрит в ярко-желтые глаза. И больше не хочет ничего спрашивать. Хоть одно слово, один вопрос, и Сенсей снова взорвется. Это ненормально. Ему нужно найти Антона, если он все еще в городе. И, лучше это сделать без Чжун Ли. Завтра он займется этим. А пока он лишь прижимается к плечу мужчины, закрывает глаза и напевает колыбельную, которую, почему-то, знает. — В холодную зиму, в стужу и снег, я сохраню твой оберег. Он будет мне душу ночью греть…

/… /

— … Он будет мне солнцем и дождем. Твой последний подарок мне. И шепот тихий по спине, что кутает все мысли во сне.       Он прижимает к своей груди дрожащее тело. — Ох милый мой, ох милый мой. На место меня приходит покой. Все наши мечты разбились в прах. А слезы твои собрались в очах.       Глаза парня смотрят в окно, на бледную, будто мертвую луну. Чайлд искренне ее ненавидит. — Ты лишь сохрани мой амулет. Там сердце мое, там юность моя. А то, что я лежу в земле, ты расскажи моей семье. — У тебя… неплохой голос, — рассеянный взгляд на чужих руках, — Ты был бы прекрасным отцом. — Надеюсь, что смогу быть хотя бы хорошим братом, — нежный поцелуй в щеку, — Прости, я… — Я все так же люблю тебя, Аякс, что бы ты ни говорил.

/… /

— Я все так же люблю тебя, Аякс, что бы ты ни говорил.       Парень отвлекается от песни. Снова эти воспоминания. Но теперь он помнит. Помнит Чжун Ли. Помнит, что плакал на его груди. Помнит эту звенящую тишину, массивную тень Сенсея на простыни. Помнит, что он… собирался покинуть Сенсея. Он хотел уехать. И поэтому… Чжун Ли успокаивал его? Почему он хотел уехать? А самое главное.       Почему он не уехал? — Я тоже люблю тебя, Сенсей, — парень смачивает слюной домашнюю кофту и стирает с лица мужчины остатки крови. Они выглядят жутко, — Что бы там ни было. — Ты правда хочешь больше не вспоминать? Хочешь, что мы… — Да, — Аякс начинает собирать медицинский мусор, — Прошлое должно остаться в прошлом.       Он смотрит на перемотанные кисти рук Чжун Ли. Этого больше не должно повториться. Ему нужно вспомнить, чтобы понять причину безумия Сенсея. Ведь он — единственный человек, что остался у юноши. Пусть ему и придется обмануть его. Это в последний раз.       Ночь они проводят, по обыкновению, вместе. Чжун Ли пытается отвлечь его историями о других странах, периоде жизни бабочек и описанием тумана над гаванью в самые дождливые дни. — Густой, мутный, ярко свежий, — грубый, сонный голос, — Запах бьет в нос, раскрывая легкие. Глаза намокли, хотя ты мог даже не плакать. Да и одежда мокрая из-за высокой влажности. В такие дни белье не висит на веревках. Тяжело двигаться, то ли из-за плохой видимости, то ли из-за страха, что можно упасть в воду. Ведь даже края не видно — слишком высок твой рост. Не слышно людей, слишком рано. Лишь тихий шелест травы, в которой пробежит лягушка. Или хлопанье крыльев случайной птицы. Наверное, цапля. В такие дни никто не выходит в море, а если и вышли — стоят, пока не ляжет туман. Боятся столкновений, что малые, что большие суда. Ты смотришь в даль, но, фактически, видишь только первые пять сантиметров от носа. Руки холодные, рукава закатаны до локтей. Закрой глаза, вдохни это. Впусти в себя свежесть утра. Сонного, грустно-одинокого. Пока не запахли первые лавки с выпечкой. Пока Мао не открыл ресторан. Пока все тихо и беспричинно, так, как задумала природа. Пусто, чисто, холодно.       Перед глазами парня встает эта картина. Ему нравится такой формат сказки на ночь. Таким чистым баритоном. Его глаза закрыты. Он стоит на пристани. Вдыхает. Изо рта течет слюна. Запах утра, свежей травы. Хлюпающий звук. Наверное, та самая лягушка. Подушечки пальцев растирают ладони. Его руки действительно мокрые. Он подносит их ко рту, касается языком. Какой же приятный металлический привкус. Аякс открывает глаза. Он снова здесь. Открытое окно, что впускает серый свет утра и запах тумана. Его мысли пусты. Он думает, что нужно смотреть на Сенсея. И смотрит теперь на него. Его спящее лицо. Разодранная грудь, в которой виднеется бьющееся сердце. Густая, мутная, ярко свежая кровь на простынях. Юноша снова касается его. Орган не реагирует, лишь продолжает пропускать кровь. Парень думает, что это красиво. Что его Сенсей самый красивый. Что его белые ребра выглядят сексуально, что трахея слишком не характерно двигается. «Доброе утро». Лишь кивает. Аякс ничего не может сказать. Тяжело двигаться, тяжело сдерживаться. «Ты снова меня разорвал? Ох, милый, наверное, это моя вина.» Холодные руки касаются его щек. И такие же холодные губы. Вкусные, с привкусом горчицы. «Ты проголодался? Или просто скучно?» Парень лишь смотрит. Хочет что-то сказать, но рот лишь издает мычание. Хочет сказать, как ему тепло, когда он касается чужого сердца. Ведь, как говорит Сенсей, это — самый теплый орган человека, ведь им любят. А Аякс верит без доказательств. «Красиво,» — хочет сказать. «Кхпр…» — вырывается из горла. Оно болит, оно кровоточит. «Все в порядке, давай я посмотрю». Когда Сенсей касается рукой, больше не болит. Так было всегда. Чужое лицо омрачается болью. «Так лучше. Закрой глаза, я должен приготовить завтрак.» Пусто, чисто и холодно.       Юноша просыпается в холодном поту. Это должно закончиться.