Крылья бабочек-гео

Как Чжун Ли и опасался, совместные обеды и прогулки становятся привычкой. Время течет медленно и неспешно, роняя дни жемчугом с расшитого подола, и те сыпятся сквозь пальцы, утопая в жадной пасти прошлого, и, казалось бы, в этом и есть вся прелесть жизни — наблюдать, как наливаются зори и расшивается карта ночного неба звездами, как вёсны сменяют вёсна, реки оборачиваются вспять, чтобы через десять лет снова вернуться к истокам, горы вырастают из-под душистого полотна зеленых полей, а обнаженная кость породы обрастает сверкающими кристаллами, чтобы через тысячу лет вызреть в отменного качества драгоценность. Только Чжун Ли живет достаточно, чтобы знать — вместе с веснами сменяют друг друга люди, вместе с меняющимся течением рек меняются года, а звезды на небосводе каждый раз тускло мерцают, чтобы почтить белым скорбным светом могилы тех, кто ушел давным давно, оставшись только выцветшими именами на страницах истории. Иногда даже этого не остается, и эти люди только и живут, что в памяти Чжун Ли — непостоянной и обманчивой, как мираж, расплывчатой подобно туманным рекам, растекающимся меж домов Гавани ранним утром. Много их было, этих людей — и они уходят вместе с жемчугом дня по крупицам, замываются, стираются, бледнеют, пока и имя не покрывается многовековой пылью, и вот Чжун Ли прогуливается по пологим вершинам гор и не может вспомнить, кто же так любил этот пейзаж, и только неясно в груди что-то ноет, так слабо, что стоит отвлечься на порхающую мимо бабочку-гео, и оно проходит, уступая место мыслям о насущном. О ярких улыбках и не менее ярких глазах, небрежно-веселых, расчетливо-безмятежных, внимательно выискивающих кого-то или что-то в толпе разодетых горожан, о задорной легкой улыбке, появляющиеся на губах, о быстрых жестах, уверенном шаге и прямой осанке, вопреки всему не скованной цепями сдержанности. Чжун Ли знает, кого эти глаза ищут, знает, для кого эта улыбка готова обернуться оскалом, а вальяжность жестов — смертоносной чередой ударов, — и с каждым днем, плывущим мимо, сыплющемся меж пальцев жемчугом, его замершее, кажется, в веках, сердце тает, слабо дрожит и трепещет в горьком ожидании, но Чжун Ли привыкнет к этому, как привык ко многому. Контракт есть контракт, эпохи сменят друг друга, а он наконец уйдет на покой, заслуженный ли, незаслуженный — неважно. Только вот обеды и прогулки теперь тоже привычка, как и задорный смех, как и нефритовые юные глаза, как и тепло, пропитавшее черные перчатки из тонкой дорогой кожи, как и небрежные жесты и быстрые слова. Чжун Ли каждый раз думает, что с этой привычкой делать, и каждый раз приходит к выводу, что та уже пустила в сердце корни, обернулась слабостью, а он все еще слишком готов временами потакать им — эта жадная черта, присущая любому разумному существу. К счастью, Чжун Ли как раз учится быть человеком, существом, в котором слабости буйно и неистово цветут. К счастью, Чжун ли быстро учится.  — Вы в прошлый раз довольно долго смотрели на эти серьги, — улыбается Тарталья, протягивая лаконичный футляр из дорогого черного дерева. В его большой ладони коробочка кажется совсем маленькой, — а я как раз думал сменить свою, и если Вы не против принять вторую… Чжун Ли отмирает.  — Что ж, если так, — говорит он, мягко забирая подарок из чужих рук, — я искренне приношу Вам свою благодарность. Господин Лунь Цзы, владелец лавки, в которой эти серьги продавались, Чжун Ли недолюбливал и на уступки и торги идти не желал. Этот пожилой мужчина со строгим и непримиримым взглядом постоянно цокал, как только видел засмотревшегося на очередную безделушку Чжун Ли, и демонстративно закрывал лавку, не пуская внутрь. Причину этой неприязни тот не понимал, но серьги эти давно лежали на прилавке, сверкая ограненными в белое золото каплями кор-ляписа и багрового агата, и с каждым разом все больше манили взгляд. На белой бархатной подкладке они смотрятся еще лучше, решает Чжун Ли, а потом осторожно, стараясь не сжимать слишком сильно, вытаскивает одну, а после и вторую, зажимая ушко меж пальцев и выставляя на прямые солнечные лучи. Два маленьких драгоценных кабошона искуснейшей огранки — один алый, как кровь, другой же сверкающий теплым золотым медом, — мерцают каплями чистой энергии.  — Какой бы Вам хотелось забрать? — спрашивает Чайльд, и Чжун Ли невдомек, что он внимательно наблюдает за реакцией своего собеседника, стараясь уловить хоть малейшее проявление эмоций.  — Ходят легенды, что багровый агат спасает от лютого мороза, — вдумчиво отзывается Чжун Ли, — камень этот появился из крови дракона и плоти морозной сути, и, видно, впитал в себя разгоряченность свободолюбивого зверя, приобретя такие свойства. Он необычайно ценен и так же необычайно редок — редкий герой способен достать хотя бы осколок, так что его ценность нельзя сравнивать с ценностью того же кор-ляписа. Не всякий мастер может огранить кор ляпис, и единицы в силах справиться с крайне хрупкой структурой агата, так что эту серьгу пристало носить Вам. Я же возьму себе вторую. Чжун Ли осторожно кладет одну серьгу на раскрытую ладонь предвестника, и тот тут же ловко надевает ее, пряча уже ненужную в карман.  — Вы не против, если я заберу футляр? — мужчина осторожно укладывает подарок обратно, — я бы хотел сохранить эту драгоценность в целости. Чайльд тут же кивает.  — Конечно забирайте, — улыбается он, качнув головой, и серьга вспыхивает мягким алым цветом, — я рад, что и Вам оно пришлось по душе. Чжун Ли позволяет себе искреннюю слабую улыбку — щурит глаза и изгибает совсем легко губы, выражая благодарность и признательность, и Тарталья на мгновение замирает, не отрывая потяжелевшего темного взгляда.  — Что-то не так? — спрашивает Чжун Ли после непродолжительного зыбкого молчания, и юноша моргает.  — А, нет, — смеется он, — просто Вам идет улыбка. Слова получаются простыми и искренними, такими, какие почти никогда не услышишь от Чайльда в чьем-либо, кроме семьи, отношении, и замирает уже Чжун Ли, чувствуя, как тепло сжимает сердце.  — Спасибо за комплимент, — тем не менее, вежливо отвечает он, пряча футляр в карман, — между тем, время обеденное…  — И я безмерно буду рад Вашей компании, Чжун Ли сяньшэнь, — тут же привычно подхватывает Тарталья, — если, конечно, Вы не против. Чжун прячет улыбку.  — Конечно, Чайльд. Разумеется, все эти слова всего лишь пустой звук — за три недели общения Чжун Ли ни разу не отказывал своего новому собеседнику в обеде или прогулке, и, к чести Тартальи, тот тоже ни разу не оставлял в беде, всегда появляясь самым неожиданным образом именно тогда, когда Чжун Ли обнаруживал пустоту на поясе вместо кошелька. Для молодого человека сорить деньгами было чем-то совершенно обыденным, и, верно, он совершенно не видел разницы между тысячей и ста тысячами моры, с одинаковой легкостью расставаясь и с тем, и с тем.  — Я не знаю, когда мы встретимся в следующий раз, Чайльд, — говорит Чжун Ли, когда они минуют Нижний пруд террасы Юйцзин. Лотосы цветут пышно и буйно, и сверкает сквозь толщу вводы подобно золоту чешуя декоративных карпов, — однако хочу Вам сказать, что масла для Вашей сестры почти готовы. Мимо них бежит девочка, крепко сжимая в руках пестрого воздушного змея, и ее задорный звонкий смех разносится ветром. Небеса сегодня ясные и до необычайного светлые, воздух прохладный да стелется над водой низко и неясно молочная дымка. Тихо подкрадывается мягкая и прохладная осень в начале октября. Уже совсем скоро чуть похолодает, запоют печально дожди да ветра задуют яростные и скорбные, и будет в Гавани царствовать густой, как сливки, туман. Этот туман мягко выстелет периной все неровности, сгладит острые углы, и спрячет тайное и сокровенное, и обратится вся Гавань в потусторонний на грани сумерек мир. Чжун Ли не замечает, как снова забывается в своих мыслях, и останавливается только когда не чувствует чужого дыхания рядом. Он длинно моргает и оборачивается в поисках своего попутчика, обнаруживая его в пяти шагах позади. Лицо у того сложное, брови нахмурены, губы сжаты, но от этой маски не веет угрозой, потому что глаза тускло и очень чисто сверкают поистине прекрасным, подобно океану бездвижному глубоким синим цветом. Руки Тартальи беспомощно висят вдоль тела, а пальцы едва заметно дрожат.  — Что-то случилось? — обеспокоено спрашивает Чжун Ли. За всю недолгую историю знакомства он впервые видит подобное выражение лица. Ему хватает смелости сделать несколько шагов навстречу, когда юноша отмирает.  — Я… Чжун Ли сяньшэнь, — лицо его озаряет широкая улыбка, нежная до того, что сердце пропускает удар, — моя сестра будет ужасно рада этому подарку. И голос словно мягкий бриз бирюзовых прибрежных вод — ласковые волны, обволакивающую кожу, теплый взгляд, лучистые мимические морщинки в уголках глаз, и Чжун Ли чуть отводит взгляд в сторону.  — Я рад, — только и отвечает он до странного смущенный, до легкого румянца сконфуженный. Виснет долгая пауза. Девочка со звонким смехом скрывается за аркой, убегая куда-то в сторону торговой гильдии Фэй Юнь, и на изломанном узком каменном мостике нет никого, кроме них. Поют водопады, впадающие в пруд, на заднем фоне слышится приглушенный гомон людской речи, и покачиваются, склоняя пухлые головки соцветий, лотосы.  — Ну так… — кашляет Тарталья, — обед? Чжун Ли поднимает голову наверно слишком поспешно, и в глаза бросается ярко-алый отблеск чужой серьги. Как всполох огня, как ослепительная вспышка взрыва, и, казалось бы, Тарталья чистый гидро, и говорит он, как вода — проникает в любые щели, заполняя пустоты и трещины, давит массой и объемом, непременно затекая туда, где обнаружился изъян неосторожных слов, — но в груди у него словно горит чистый пиро.  — Да, обед, — соглашается Чжун Ли, на удивление немногословный и, крепче сжав в руке футляр со второй сережкой, возобновляет шаг, медленно, чтобы собеседник успел догнать его.  — Куда сегодня предпочитаете? — легкомысленно и привычно-безлично спрашивает Тарталья, закидывая руки за голову.  — Госпожа Сян Лин вновь отправилась в путешествия в поисках вдохновения, и я ни в коем случае не принижаю кулинарные достоинства господина Мао, однако обновленное осеннее меню Глазурного павильона на удивление удачное. По сочетанию блюд могу предположить, что повара вдохновлялись исключительно традиционными мотивами, вполне сносно справившись со строгим соблюдением правил приготовления, — Чжун Ли чуть касается пальцами подбородка, вновь погрузившись в раздумья.  — Разве не вся кухня Ли Юэ — традиционная? — спрашивает Тарталья, сравняв темп шага с неторопливым и размеренным шагом собеседника.  — Хм, — отзывается Чжун Ли, — в большинстве случаев каждый ресторан, каждая лавка и каждый прилавок предоставляют семейные рецепты и их интерпретацию, однако Глазурный павильон готовит блюда корнями уходящие в самую древность. Могу предположить, что причиной этому послужила приближающаяся Церемония сошествия Гео Архонта, Моракса. От его зоркого глаза не ускользает, как на звук этого имени вскидывается Чайльд. Словно ищейка, взявшая след — глаза его едва уловимо сужаются, плечи напрягаются, а лицо ожесточается, но все это лишь тень истинных мотивов, на мгновение проступившая поверх его повседневной маски, и обычный человек вряд ли заметил бы столь быструю перемену эмоций. Чжун Ли заметил.  — Я много слышал об этой церемонии, — между тем говорит Чайльд, легко взяв в руки, — то тут, то там да кто-то обмолвится словом, и в каждой фразе чувствуется глубокое почитание Моракса. Чжун Ли устремляет взгляд в небо.  — Гео Архонт шел бок о бок со своим народом с самого зарождения Ли Юэ, основал Гавань, и на протяжении многих веков поддерживал своих детей, — размеренно отзывается он, — не удивительно, что народ любит его. На небе, высоком и бледном, подобному тончайшему шелку, без устали сжигает свою жизнь солнце, скрытое в бесконечных милях холодной безжизненно пустоты. Оно светит вне зависимости от того, видят ли люди плоды его стараний или нет, ночь на улице или день, оно просто мерно горит, выполняя свою работу. Может ли солнце когда-нибудь устать и уйти на покой?  — Ли Юэ процветает, — продолжает Чжун Ли, — процветает столетиями и крепко стоит на ногах. Он замолкает, больше не находя слов. Они тихо идут до Глазурного павильона, и мимо них подобно бурным потокам течет неистовая, не угасающая жизнь — пульсация живого города, незримая суета, пронизывающая улицы спешащей по своим делам толпой, разодетой в ворох разноцветных одежд.  — Нравится ли Вам Ли Юэ, Чайльд? — остановившись чуть поодаль входы в заведение, спрашивает Чжун Ли. Он смотрит в чужие лазурные глаза, и видит в них только хорошо сделанную маску, скрывающую любые эмоции. Лучшая из всех, что ему доводилось видеть на этом красивом юном лице. Но вот безмятежная синева в глазах сменяется ироничной лазурью и легкой небрежностью, а губы изгибаются в мягкой улыбке.  — Признаться, я не привык к подобной суете, — честно говорит Тарталья, — в Снежной совсем другая жизнь. Там лютуют морозы и бураны, и жители ее скорее бегут от места к месту, чем гуляют, а если уж и найдется смельчак, решивший уделить час-другой прогулке и любованию прекрасными пейзажами, так ему следует облачиться в тысячу одежек, чтобы не замерзнуть насмерть. Так что в первое время подобное количество людей чуть оглушило меня. Однако я не могу отрицать — эта земля временами завораживает своим шармом. Чжун Ли кивает, но будто бы своим мыслям.  — Ли Юэ прекрасен, — подтверждает он, — и он будет жить и цвести в независимости от милости Богов. На этом следует закончить этот странный, спонтанный разговор, и, как ни странно, Тарталья тоже молчит, на удивление деликатно уловив атмосферу. Они заходят в ресторан, и вскоре живость их бесед возобновляется, навеянная повседневной рутиной. Прикоснуться к чужой руке, чтобы вновь показать, как правильно держать палочки, ощутить тепло нагретой кожи перчаток, отметить широту и неуверенную дрожь ладоней, привыкших к сражениям и дракам, полоску шрама на оголенном участке, извиняющийся легкий смех Тартальи, — когда все это успело стать привычной рутиной, удивляется Чжун Ли. Когда это успело стать успокаивающим и даже приятным? Когда их разговоры стали приносить умиротворение, независимо от того, что за ними скрывается? Чжун Ли не знает, и он давно не испытывал этого чувства.  — Должен признаться, Гавань на закате волнующее зрелище, — смеется Тарталья, глядя, как медленно садится солнце, обнимая мягкими линиями силуэты далеких гор, — такие ласковые закаты трогают мое сердце. Чжун Ли на закат не смотрит. Он смотрит на своего собеседника — марево холодной киновари поджигает рыжие волосы, и те тускло, но вместе с тем нестерпимо ярко полыхают настоящим огнем на задыхающемся, умирающем солнце уходящего дня. Подобно крыльям бабочек-гео, в который раз приходит на ум Чжун Ли, этот краткий миг завораживает своей красотой, чтобы вместе с зарей потухнуть во тьме ночной.  — С вершин горных хребтов они еще прекраснее, — качает головой мужчина, бросая мимолетный взгляд на золотящееся подобно рыбьей чешуе море, идущее мелкой рябью от прохладного октябрьского ветра. Тарталья оборачивается к нему и улыбается мягкой в каждом изгибе губ улыбкой. Его глаза снова щурятся, и лучистые морщинки расползаются вокруг уголков глаз, сверкающим нефритовым блеском.  — Чжун Ли сяньшэнь, — они стоят довольно близко, почти касаясь рукавами одежд, так что юноша почти шепчет, — после таких слов Вы просто обязаны мне показать эту картину. Чжун Ли прикрывает глаза, обращая свой взор в пустоту собственных мыслей.  — Верно, — он тоже понижает голос, и на секунду даже ветер застывает. Ему чувствуется тепло чужого тела рядом и слышится размеренное глубокое дыхание. Ему чудится сквозь закрытые веки, будто порхающее невесомое прикосновение обжигает пальцы, чтобы после смениться холодом стремительно замерзающего воздуха, будто лицо его обжигает пристальное внимание чужого взора, пронзительного, как кинжал, но вместе с тем горячего, подобно нагретому, текучему меду.  — Я запомню Ваши слова, — даже голос — этот игривый, вечно живой голос вдруг шепчет тихо и сипло, — Чжун Ли сяньшэнь. Чжун Ли снова смотрит на Тарталью, и чудится ему в глубине темных, как предштормовое море, глаз лижущий стены клетки огонь, и этому призрачному отсвету вторит блеск кроваво-алой серьги в ухе. От чужого голоса пробирает мурашками, и губы сами собой вновь тянутся в едва уловимом намеке на улыбку.  — Знаете, Чайльд, — задумчиво говорит он, не обращая внимания, как в десяти шагах все еще кипит увядающая с приходом ночи жизнь и зажигаются золотые фонари, подцепленные к крышам задний, — вне зависимости от страны и образа жизни, люди каждый раз рассматривают в закате что-то волнующее их сердце. Этому таинственному времени суток слагают легенды и поклоняются величайшие умы, находя в нем то успокоение, то силы двигаться дальше и принимать решения. Что же находите в нем Вы? Тарталья молчит. В густеющих сумерках его волосы все еще тускло мерцают, а молодое, но уже мужественное лицо приобретает острые хищные черты. Тени ложатся поверх резких скул и на спинку гордого носа, и глаза, эти нефритовые глаза сверкают по-особенному.  — Кто его знает, Чжун Ли сяньшэнь, — отзывается он, не разрывая зрительного контакта, — может, если я полюбуюсь на него с Вами, я найду слова описать невыразимое. Чжун Ли снова кивает, воплощая собой спокойствие поистине незыблемое и, подобно столетним скалам, несокрушимое, однако затылок его от этого взгляда немеет, руки наливаются теплом, а в горле стынет дыхание.  — У нас обязательно выдастся шанс проверить это, — говорит он. Чайльд медленно кивает.  — Да. Выдастся. На этот раз Чжун Ли уходит первым и еще долго чувствуют жгущийся меж лопаток взгляд.