Все дело в Жатве

Дину жарко. У Дина все тело горит. Как будто он вернулся на три года назад, на Арену. На четвертые сутки бойни после короткого дождя с кислотой в чаще, где он оборудовал логово и откуда ночами устраивал вылазки на все еще самоуверенных профи, случился пожар. Огонь шел сплошной гудящей стеной, и от вибрирующего жара даже дышать было больно. Сейчас все не так. Сейчас ему жарко от тела, что жмется так привычно (с ним — всегда привычно, правильно, верно) к нему. Он шепчет торопливо его имя в самые губы с такой невозможной нежностью, что Дину легкие режет от каждого выдоха-вдоха. Потому что Сэм снова с ним. Потому что Сэм понял, вернулся. Потому что Сэм всегда будет возвращаться к нему. И в этот раз Сэмми тоже вернется, а потом Дин сделает то, что должен был еще три года назад. Он обязательно сделает это. Отстраняется молниеносно, убирает руки от его тела, и поцелуи становятся лёгкими, почти братскими... Брат... — Эй, — нетерпеливо тянет Сэм, а Дин улыбается, и в его пьяных глазах пляшет давнее озорство. Изумрудное лукавство. Он и правда пьян. Пьян своим Сэмом так сильно. — Вот вернёшься победителем, и мы продолжим, — обещает Дин. И в этот раз знает, что точно сдержит данное слово. — А если... — Сэм хмурится и приподнимается с подушек к нему из смятой и разворошенной кровати. Обнаженный и такой чертовски красивый с припухшими губами и туманом желания в глазах. — Значит, останешься без сладкого. — Дин целует его ещё раз — медленно, но жадно, а затем поднимается с постели и губами трогает складку между бровей. Просит. — Выспись, как следует, Сэмми. — Я не хочу, чтобы ты уходил. — Сэм садится в кровати, не заботясь о том, чтобы прикрыться. И долгие двадцать секунд Дин любуется им, не замечая, как застывает холодной маской лицо, как сталь, приправленная отравой обиды, затягивает радужку. Сэм горько шепчет. — Я никогда не хотел, чтобы ты уходил, но ты оставил меня. Вернулся и бросил. Забыл обо мне. Променял. И сейчас ты опять... Дин пытается к нему подойти, вот только ноги увязают в ковре, их уже засосало по щиколотку, и при каждой попытке сказать хотя бы слово, ответить, объяснить, что все было не так, он проваливается глубже. Вот уже по колено. Хрипит: — Сэмми, нет... Горло пережимает чьей-то рукой. Или это одна из незримых ловушек. Силовое поле. Он не может дышать, только это неважно. Ему нужно успеть рассказать, расставить все, наконец, по местам. Последний рывок, и... Дин садится в кровати, облепленный мокрой от пота перекрученной простыней, стараясь успокоить дыхание. За окном по небу расползается голубовато-лимонный рассвет, скребется в оконные створки. * — Сегодня Церемония открытия. Милые, мы должны поспешить. Уверена, вам будет рукоплескать весь Капитолий! Ранним утром Ровена, игнорируя завтрак, носилась вокруг своих подопечных, подкладывая им на тарелки куски посочней. Ну вылитая мать года. Дин, демонстративно пропуская батарею бутылок с алкоголем на любой вкус, налил себе чашку крепкого кофе, краем глаза замечая, что Сэм, откусывающий булочку в этот самый момент, подавился. Ровена немедленно запричитала: — Ох, милый. Давай осторожней. Не торопись ты так сильно. Здесь столько еды, что хватило бы... — Хватило бы неделю кормить весь Двенадцатый дистрикт, — подал голос Сэм, отодвигая тарелку. У него моментально испортился аппетит. — Сегодня будет долгий день. Ты должен хорошо поесть, Сэмюэл! Руби, хоть ты скажи ему! — взвилась сопровождающая. — Не голоден, — прошипел хмурый Сэм, поднимаясь из-за стола и аккуратно высвобождая ладонь из хватки девчонки. Та залепетала, дергая за рукав домашней рубашки в клеточку и уговаривая съесть еще хоть кусочек. Дин решил не вслушиваться. Скомкал салфетку, швырнув в тарелку с омлетом. Кусок в горло тоже не лез. — Полагаю, увидимся на открытии? Я буду... там, где обычно. — Я поняла, дорогой, — Ровена как по щелчку перестала вопить и подошла, чтобы потрепать по плечу. — Все будет в порядке. Вечером, когда все закончится, мы обсудим план тренировок, если ты... будешь в норме. Запнулась, должно быть, припомнив, что во дворце после каждой церемонии открытия закатывали шикарнейший праздник для избранного круга людей. И Дин Винчестер, бесспорно, был важнейшим гостем. Почетной, яркой звездой. Любимой игрушкой диктатора, которой той хвалился при каждом случае. — В этот раз по крайней мере у меня будет веский повод отклонить приглашение, который не вызовет его ярости и не приведет к чьей-то смерти, — бездумно выдал ей Дин и только лишь после этого спохватился, что вообще-то они сейчас не одни. Вдруг стало слишком уж тихо. Сэм резко повернулся к нему, и в ртутном блеске в глазах Дин прочитал, сколько вопросов породил одной неосторожно брошенной фразой. Руби глянула из-под черных ресниц с каким-то очень ярким, не простым любопытством. Черт. Не мог промолчать, отделавшись парой дежурных фраз, как обычно? — Дин? — протянул неуверенно Сэм, делая шаг в направлении брата. Ему бы взять его сейчас за ладонь, закрыть от посторонних глаз в комнате и целовать, пока не потемнеет в глазах. Шептать, что не прекращал думать о нем и на секунду, что нет ему места нигде в этом мире, если Сэма не станет. Просто сказать: "Сэмми, пойми, мне пришлось сделать все это, чтобы ты оставался в живых, чтобы тебя не убили". Вот только это испортило бы весь его план. — Мы все обсудим вечером, Сэмми. Меня ждут во дворце, да и вам стоит поторопиться к стилистам, — отрезал холодно и, заметив, как опасно сузились рысьи глаза, поторопился скрыться в уже поднявшемся лифте. Конечно, Сэм понял, что его отговорка — только повод для бегства. Конечно, он заподозрил, что во всей истории что-то явно не так. К счастью, все дни до старта Игр у него почти не останется времени на раздумья. Нельзя, чтобы что-то его отвлекло от главной цели. От того, чтобы остаться в живых. Наверное, прямо сейчас пока лифт, тихонько урча, сползал все ниже и ниже, Сэм устроил Ровене допрос с пристрастием. Ничего. Все же та выросла в Капитолии и искусству виртуозно врать, не меняя выражения лица, обучена с детства. Она, бесспорно, найдет, на что переключить внимание Сэма. * — Кроули обещал нам сегодня незабываемое зрелище, — Кастиэль, разглядывающий с балкона главную площадь Панема, довольно кивнул. Трибуны кишели толпами разодетых, пестрых людей, вопящих приветствия в ожидании начала. — Даже не сомневаюсь. Его фантазия безгранична, — и это вовсе не было лестью. Ведь именно Кроули — тот затейник, что каждый год устраивал представление, затмевающее собой все предыдущие. — Волнуешься за брата, должно быть? — диктатор улыбнулся ему простодушно и вместе с тем сочувственно, поправил свой плащ. — Не нужно. Сэм — в хороших руках. Его стилист — Джошуа. Я слышал, в этот раз он сам себя превзошел. Не терпится увидеть, что ты скажешь. — Посмотрим, — пробурчал Дин, делая вид, что глотает шампанское из бокала. Время возлияний прошло. Теперь и до конца ему нужен абсолютно трезвый рассудок. — Кажется, они начинают. Музыка — гимн Панема, не меняющийся с момента подавления восстания — грохнула так, что Дин стиснул зубы. В таком шуме даже свои мысли он мог расслышать с трудом. За круглой площадью и ведущей к ней широкой аллее, простирающейся вдоль многолюдных трибун, раскрылись массивные двери, пропуская первую колесницу. Люди соскочили со своих мест и взревели, приветствуя первых трибутов. Энди Галлахера и Бэлу Талбот в серебристых туниках, расшитых драгоценными камнями — главным богатством их дистрикта. — В этом году решено сделать упор на мифологию. Кажется, эти — кто-то из олимпийских богов. Кого сегодня здесь только не будет. Что думаешь, Дин? — Интересно... В груди шевельнулось нехорошее чувство, но Дин его отогнал, наблюдая за появлением трибутов из других дистриктов. Зевс и Гера, Афродита и Адонис, Аид и Персефона, Один и Фригг, Ицамна и Иш-Чель, Осирис и Исида... — А теперь посмотрим, чем нас удивит Двенадцатый дистрикт, — взорвал перепонки радостный выкрик бессменного ведущего Игр Гавриила. — Все помнят, что в этом году на Жатве жребий пал на младшего брата ярчайшей звезды в пантеоне Панема. Вы не забыли Дина Винчестера и жару, которую он устроил нам на Арене три года назад? Как думаете, его младший брат не подкачает? А, может быть, даже его превзойдет? Помолчал, пережидая беснование трибун. Дин почувствовал, как шершавый мрамор перильного ограждения впивается в ладони. Гавриил между тем набрал в легкие новую порцию воздуха. — Я не верю глазам! Посмотрите на это! Джошуа в этом году бросает вызов самим Небесам?! Последняя, двенадцатая, колесница выкатилась на суд любопытных, и толпа выдохнула единым слаженным организмом. Огромные экраны, размещенные по ходу движения колонны, отобразили его. Его Сэма. Дин дернул галстук и ладонью сжал горло, потому что дышать стало больше, чем сложно. Белоснежный костюм и контрастом — огромные крылья, черной тенью раскрывающиеся за спиной и простирающиеся от трибуны к трибуне. Великолепие и мощь вкупе с неизведанной силой. Мощнейшей из всех, которые, по легенде, когда-либо знал этот мир. Рядом — Руби в беленьком скромном платье. Зубы клацнули, когда он заметил, что Сэм схватил партнершу за руку и та в ответ стиснула ладонь изо всех своих сил. Уже начинало смеркаться, и вспыхнувший в колеснице огонь, символизирующий адское пламя, бросал на лица зловещие отблески, искры летели в толпу заходящихся от восторга людей. — Все помнят притчу про любимейшего из детей Господа — архангела Люцифера, который предал Отца с Небесами и за то был свергнут в преисподнюю? А первую женщину на Земле? По другой легенде — первого демона, созданного в Аду Люцифером? Долгие тысячелетия в образе невинной девы Лилит являлась к мужам и сбивала праведников с истинного пути... Стилисты могут гордиться богатством образов и использованными спецэффектами. Это бесспорный шедевр! Кастиэль что-то недовольно произнес в закрепленный на воротнике микрофон. Гавриил, известный еще как Проказник, мгновенно заткнулся, понимая, что сболтнул лишнего. — Другими словами, — поспешил исправиться ведущий, — Двенадцатый в этот раз затмил другие одиннадцать дистриктов. Поможет ли это трибутам завоевать симпатии спонсоров, мы с вами увидим в дальнейшем. А теперь, друзья мои, прошу любить и жаловать — сам Кастиэль наш святейший правитель, столько лет хранящий благополучие и мир в домах и семьях непревзойденного в своей благодати Панема. Колесницы на площади выстроились полукругом перед балконом, на котором диктатор, благосклонно склонил голову и простер над площадью руки. Тут же все немедленно смолкли, боясь пропустить хотя бы звук, исходящий из уст президента. — Приветствую вас, дорогие мои, на открытии сто пятьдесят четвертых Голодных игр! Столько воды утекло с того дня, когда мы впервые... Вступительная речь из года в год повторяла себя, менялись лишь цифры и скупые нюансы. Дин перестал слушать еще в самом начале, вглядываясь в колесницу, где его брат в костюме самого Сатаны так и не отпустил ладонь скромно потупившейся рядом девчонки. — ... и пусть удача всегда будет с вами! — традиционной фразой завершил Кастиэль и после нескольких минут бурлящих оваций махнул, объявляя конец церемонии. Колесницы плавно двинулись в обратный путь по аллее. Показалось, что Сэм бросил взгляд на балкон и скривился, завидев брата по правую руку от президента. Хотя, может быть, это было лишь игрой фантазии, а еще — бликов от все еще бушующих в колеснице иллюзорных огней. — Дин, подойди, — недовольно окликнул его Кастиэль, и Винчестер приблизился к заставленному закусками и напитками столику у раздвижных стеклянных дверей. — Всю церемонию ты блуждал где-то в своих мыслях. Мне это не нравится. Что-то случилось? — Вовсе нет, господин президент. Обдумываю стратегию, уже завтра начинаются тренировки... — Я же просил тебя, — резко перебил тот, — не президент, не господин, не государь, — Кастиэль. Это что, так трудно запомнить? Мы вроде друзья. — Прошу прощения, — Дин чуть поклонился. — Бессонная выдалась ночка. — В которую ты также обдумывал планы? Мне доложили, что ты который день не посещаешь бордель и то кабаре с певичками, которое в последний месяц так тебе полюбилось. Что происходит? Ты не доверяешь нашему уговору? И за невинным, практически праздным любопытством диктатора Дин явственно разгадал угрозу, таящуюся, как змея перед смертельным броском. — Более чем доверяю, но... Кастиэль. Но разве я не должен сделать все, чтобы не зародить подозрения у других менторов? В подобном деле важна достоверность. — Да. Я не подумал как-то. Ты прав. Что же, — Кастиэль расслабился и даже скупо ему улыбнулся. Улыбка эта, правда, как всегда, не коснулась ни пустых глаз, ни остального лица. Выглядело жутковато. — Увидимся через час на приеме? — Боюсь, я вынужден отклонить приглашение, — подпустил сожаление в свой голос Дин и поспешил добавить, не дожидаясь новой вспышки раздражения. — Все менторы сейчас собираются в Тренировочном центре со своими подопечными. Будет странно, если я не последую их примеру. Кастиэль скривился, как будто увидел перед собой мерзкого, назойливого жука, которого требовалось немедленно раздавить башмаком. — Бесспорно, в этом году все иначе. Временами уже даже жалею, что жребий выпал именно Сэму, ты столько времени там... Впрочем, — прервал сам себя, заподозрив, что сказал слишком много из того, о чем собирался молчать. — Ступай. Увидимся завтра здесь на обеде. Будет лишь узкий круг. Ты, Кроули, я. Возможно, еще пара менторов, чтобы не пошли разговоры. Думаю, Захария, Ишим, Мирабель... Ну да посмотрим. Да, перед тем, как уйдешь... Прислали только сейчас, уверен, ты будешь доволен. И взмахом руки развернул перед Дином информационный экран, на котором Сэм все в том же клятом костюме прижимал к себе Руби, не достающую ему до плеча. Камера снимала с затылка, но Дин мог бы поклясться, что перед ним поцелуй, учитывая, как девчонка вцепилась пальцами в плечи, сминая белую ткань, как Сэм над ней наклонился... Кастиэль изобразил ликование и даже потер сухие ладони: — Спонсоры будут в восторге. Такой трогательный роман, ведь оба знают, что лишь один из них может остаться в живых. Или они даже решат умереть вместе... Это будет фурор. — Наш уговор... — проскрежетал Дин, отворачиваясь от воспроизводящейся по кругу картинки, которая наверняка уже облетела от начала до конца весь Панем. — Конечно же, я сдержу слово, — ровно и сухо произнес в ответ президент. — Твой брат останется жив. В чем дело, Дин? Я размышляю над поворотами, которые могли бы произойти с учетом открывающейся перспективы. — Прошу прощения, я просто очень устал. Разрешите сейчас откланяться? Вас ждут гости. — Конечно. Но, — помолчал, сверля своим голубым, ничего не выражающим взглядом. — Дин... имей в виду, что мое терпение не безгранично, и за дерзость однажды придется ответить. Диктатор резко кивнул, оставляя Винчестера в одиночестве на балконе над уже опустевшей площадью. Дин с сожалением взглянул на так и не початый бокал и, вздохнув, запустил им в увитую розами стену. Опять эти розы. Столько мерзких, приторных роз в любой резиденции, где бывает диктатор. — Я оторву тебе голову, Сэмми, — пробормотал он, сминая в кулаке сразу пару белых бутонов.