Все дело в Жатве

Сэм срывает узкую ленту галстука с шеи, потирая разбитые почти в мясо костяшки. Игнорирует и причитания суетящейся рядом Ровены, и неожиданно спокойную, собранную Руби. Как будто не было той вспышки и гадких слов в гримерке стилистов. Как будто они снова в дистрикте, и Руби занесла пару яблок из сада или просто зашла посидеть с ним на ступенях в лучах заката. — Сейчас, у меня есть особая мазь, полчаса, и от ран даже следа не останется. Сэмюэл, чем же ты думал? Старт уже утром, вы оба должны быть в идеальной форме. Я уже не говорю обо всем остальном... — Ее даже передергивает от всех ужасов, которые, должно быть, грозили ему и нарисовались в ее воображении очень уж красочно. — Ты так рисковал. Хорошо, что распорядители все списали на нервы. Чем думал? Сэм усмехается, вспоминая, как Гавриил, разодетый в павлиньи одежды, был ошарашен его выступлением. Должно быть, ждал скованности и смущения, может быть, страха, напускной бравады, но никак не ледяного спокойствия, скрывающего что-то еще. Ничем не разбавленную, ярко-белую ярость. Та накрыла Сэма в секунду аккурат после выступления Бэлы и беспомощной растерянности, исказившей обычно бесстрастное и волевое лицо его старшего брата после их короткой, но такой громкой ссоры. Дин Винчестер всегда был сильнее любого, кого Сэм когда-либо знал. Сознавать его слабость было больше, чем дико. А потому захлестнувшая злость моментально отключила здравый смысл. Будто кто-то щелкнул пальцами. Или дернул рычаг. — Взволнован ли я? — он с насмешкой посмотрел прямо в лицо Гавриила. Тот нахмурился секундной паузе и стащил с носа очки. Странно, кстати. Ведь берет интервью у трибутов уже сорок лет, за которые не постарел ни на день. Впрочем, как и другие псы Кастиэля. — Скорее, я зол. — Почему же? Зал замер. Интервью с первых же слов отклонилось от плана, и это было опасно. Подобное очень не любил Кастиэль. — Потому что я сюда не просился, как и мой брат три года назад. Но вы заставили нас. Превратили Дина в убийцу, а теперь вынуждаете и меня. Но скажи, Гавриил, чем мы вам помешали? Мы жили... Ведущий торопливо его перебил: — Голодные игры были инициированы полтора столетья назад, как память... — Как память о восстании и бунте, о сотнях тысяч смертей. Как символ, что такое никогда не должно повториться. Я тоже смотрел этот ролик. Каждый год всю мою жизнь. В чем же именно _м ы_ провинились? Мы и они? — кивнул на сидящих в зале трибутов. Показалось, заметил одобрительный кивок Бэлы, слабую улыбку блондинки из Четвертого. Ведущий неестественно оживился и попробовал уйти от неприятной темы. Глаза забегали лихорадочно, когда он прижал крепче наушник, судорожно вслушиваясь в резкие фразы с той стороны. — Мне нравится твой настрой. Боевой. Это значит, сильна воля к победе. Значит, ты решил победить? — Да, Гавриил. Я выиграю, а после вернусь и заберу у вас брата. И все останутся при своем, если не будут мешать. За сценой что-то упало. Возможно, лишилась сознания Ровена. А Гавриил восхитился и даже хлопнул в ладоши. — Ух, какой дерзкий! — И тут же заторопился, сворачивая интервью. — Друзья, с нами был Сэм Винчестер, Дистрикт двенадцать. Боюсь, на этом мы завершили. Мне было приятно... — Не могу ответить взаимностью, к сожалению, — поднявшись из глубокого кресла, Сэм шагнул прямо к нему. Широко ухмыльнулся, заметив, как шарахнулся тот. Правильно, бойся. Прошипел вкрадчиво прямо в лицо. — И Гавриил, не советую больше распускать сплетни про брата. Потому что запомни — я выиграю, а после вернусь. Сбежал по ступеням со сцены в неестественной тишине, через минуту как по команде взорвавшейся свистом, воплями и оглушающим: "Браво!" А потом, когда все закончилось, на него налетел Дин... Сейчас он, должно быть, в каком-то борделе... — Дина вызвали во дворец, — Ровена берет его руку и шикает раздраженно на каждую попытку отдернуть. — Я сказала, сидеть и терпеть, Сэмюэл. Не испытывай меня больше, чем нужно. Чем можно. Дина. Вызвали. Во дворец. Ужас, захлестнув ледяной плетью шею, пережимает гортань, мешая ему говорить. Ледяной пот приклеивает к коже рубаху. Обхватывает горло рукой, раздирая ногтями. — Дин... Дин... — Успокойся. Твоя выходка на интервью, конечно, на грани. Но ментора не снимут с Игр в последнюю ночь. Это нарушение всех мыслимых правил и вообще моветон. Думаю, Кастиэль всего лишь решил напомнить, кто главный. Уверена, твой брат скоро придет. Сэм, я сказала, дыши! Кажется, короткой версией имени она его называет впервые. Сэм дергает краешком рта, изображая подобие улыбки, и молча принимает из ее пальцев стакан с холодной водой. Руби, закатив глаза, сообщает, что намерена выспаться и вообще устала терпеть весь этот дурдом. Громко хлопает дверью в спальню. И сразу за ней распахивается вторая, с другой стороны. Пропускает Дина Винчестера собственной персоной с рассеченной губой и ссадиной на левой скуле. Удар справа у Сэма всегда был хорош. — А вот и пропажа, — радостно возвещает Ровена и, подхватив подол длинной юбки, устремляется в лифт. — Вы как хотите, а у меня еще встреча. Спокойной ночи, мальчики. Постарайтесь поспать. Завтра всем нам нужны будут силы. Ни звука в ответ. — Дин, ты в порядке? — Сэм отмирает, когда лифт распахивает двери уже где-то внизу. Голосовые связки все еще слушаются с трудом, и потому он наливает себе еще воды из графина. Весело звякает стеклянная крышка, заставляя братьев синхронно вздрогнуть. — Видишь же, жив. Конечно, не твоими стараниями. О чем ты думал вообще? Он ужасно устал. Он измотан. Сэм замечает все те же круги под глазами, что стали, кажется, только темнее и глубже. А еще нездоровый блеск у зрачков. Он не спал ведь уже, наверное, неделю. — Тебе надо выспаться, — говорит ему Сэм. Не говорит даже, жалобно молит. Дин стаскивает свою уродскую кепку (вот дома такие никогда не носил) с макушки и швыряет пиджак на диван. — Выспаться надо тебе. Не меня завтра будут пытаться убить сразу двадцать три человека. — А ты в этом уверен? Что не будут пытаться? Тихий, на грани слышимости, вопрос остается вообще без ответа. Дин не удостаивает его даже насмешки. И это еще один плохой знак. — Сэмми, я лягу. Чуть позже. — Один? — вырывается непреднамеренно, и Сэм прикусывает губу, но не пытается что-то добавить. — Милый, тебе спеть на ночь колыбельную? У него даже язвить сил, кажется, нет. Что же произошло во дворце? Чего требовали от Дина все эти годы? Больше всего сейчас Сэм хотел бы сгрести брата в охапку и оказаться с ним где угодно еще. Подальше от Капитолия и от Арены. Где-нибудь вне Панема, ломающего жизни настолько легко. Как ураганный ветер, вырывающий с корнем деревья. — Дин, ты меня не обманешь. — Сэмми, иди к себе, хорошо? Мы увидимся утром. Снимает ботинки, отправляя их в полет по углам. Один приземляется прямиком на кофейник. Кажется, утром Ровене гарантирован приступ. — Дин. Брат лишь дергает отрицательно головой и уходит к себе, не оглядываясь. Ладонью трет шею, расстегивает пуговицы на груди. Как будто чувствует себя грязным и стремится скорее избавиться от одежды. Наверняка засядет сейчас в темноте с графином чистого виски. Сэм остается в гостиной один. Украшенные картинами стены наклоняются на него, грозя раздавить. Огромная комната представляется крошечной мышеловкой. Уже завтра все будет иначе. Он окажется далеко отсюда, от брата. А Дин останется снова один. Уже завтра. Возможно, завтра наступит конец. Когда Сэм наступит на голову ядовитой змее или не заметит блеск острия ножа, летящего в грудь сквозь зеленый сочный подлесок. Уже завтра. Но есть еще эта ночь. Сэм решительно бьет рукой по ладони и тянется к шнуркам. Все же чертовски неудобные туфли подобрал ему Джошуа. * Дин не спит. Он даже до конца не разделся. Только рухнул в кресло, предварительно взяв стакан и тот самый графин, налил до краев, проигнорировав лед. Сейчас сидит, уставившись в одну точку, крутит в пальцах стекло. Судя по всему, успел пригубить только раз. И отвлекся на тяжелые мысли. Вернее, они поглотили, засосали его. Как бы тихо Сэм ни ходил, Дин слышит, конечно. У него это на уровне сердца, нервов. Шёпота в поле травы. Не сразу. Вздрагивает, заметив-таки через долгих пятнадцать секунд (теряешь хватку, Винчестер!) долговязый силуэт, ступивший через порог. Наверное, Дину кажется в этот миг, что пьянство все же его доконало. Ведь галлюцинация, спровоцированная первым после приличного воздержания глотком, после спонтанного порыва растеряла решимость. Маячит в проеме двери и не заходит. Просит: — Дин... Он трезвеет мгновенно, хотя вроде не был и пьян. Поднимается с кресла и отставляет стакан. Сэм видит, чувствует мгновенную перемену — захлестнувшая паника, должно быть, считывается с лица, и Дин не останется в стороне. Он снова старший брат. Он должен успокоить. И он делает это без колебаний. — Ты победишь, тигр. Даже не вздумай сомневаться. Ты вернешься ко мне. И делает ещё шаг навстречу. А Сэм делает два, три... И обнимает. Приникает всем телом. — Но если сейчас ты прогонишь, у меня больше не будет причины возвращаться... Маска, казавшаяся прикипевшей второй кожей, слетает с Дина с одним только взмахом ресниц. Идет трещинами, крошится и осыпается им под ноги. Сердце раскалывается, как лёд, которого даже нет в этом полном стакане. Дин упирается взглядом прямо в глаза Сэма. Это бездонный колодец. Такая вода отравит. А потом поднимет из мёртвых. Всегда поднимала. — Ты вернешься, — говорит Дин снова с нажимом. И в этой фразе Сэм слышит все, что когда-либо хотел знать, в чем до сих пор сомневался зачем-то. — Мне можно остаться? Вместо ответа брат прижимается губами к ключицам, виднеющимся в вороте распахнутой белой рубахи. Измятой, точно ее кто-то жевал. Или будто в ней спали суток трое, не меньше. Выдергивает ее из штанин и запускает руки под хлопок. Сэм не успел сменить свой костюм с интервью, только скинул пиджак, испачканный кровью. Никогда он не щеголял голым торсом, чтобы соблазнить Дина. И начинать не стремился. К чему это все? Достаточно взгляда. Движения губ. Приподнятой брови. И все. Дин — только его. Дин тонет в нем, чтобы позже им выплыть к поверхности вместе. Вот только сейчас... — Не думай, Сэмми. Мы вместе, только это имеет значение. У нас есть только мы, — просит Дин и целует его губы так трепетно, что наворачиваются едкие слезы. Они щиплют глаза, попадают в рот и мочат одежду. Какой-то гребаный водопад... Шершавые пальцы стирают дорожки со щёк ласково. Слишком. Сэм злится сам на себя и трясет головой. Сэм рычит, зло вытирая эту соленую жижу и рвется навстречу, языком толкается в рот, попутно выдирая ремень из шлевок на штанах брата. — Тише, тигр, не спеши, — хриплый, прерываемый громким стоном, голос ласкает, пускает стаю взбесившихся мурашек по рукам, вдоль хребта. Щетина на его лице снимает, кажется, приличный слой кожи. Но Сэм вообще не чувствует боли. У Сэма кровь стучит-шумит в голове, а еще вокруг дрожит и искрится сам воздух. Пальцы Дина, срывающие торопливо одежду, жгут углями. И вот они уже — кожей к коже. Дин теснит его куда-то назад. Сэм, врезаясь в бортик мягкой кровати, падает на спину, брат — следом за ним, на него. Он трется, притирается членом к горячему твердому члену. Дин выстанывает что-то про соль, ежевику. Бормочет: "Так сладко. Никому, только мой... никогда..." В голове осколочной бомбой рвется, разнося все вокруг, простая, ясная мысль: "Мы умрем с тобой вместе. В один день, в один миг. Только так". И сразу — снова провал. Губы Дина у него на губах. Губы Дина внизу, член, проскальзывающий в самое горло. И глаза — два колодца, впивающиеся жадно в него снизу вверх. Ноги — на плечи. Рывок и сцепление. Толчок. И искры из глаз. — Сэмми... Сэмми... Мой Сэм. — Да, Дин. Пожалуйста, да... * Его тело точно из ваты или из мокрой бумаги. Распластан по брату, как морская звезда. Шевелиться не хочется, да он и не может. Дин не против. Дин, едва шевеля языком, говорит: — Ты вернешься. — А ты дождешься меня, — Сэм не спрашивает, не просит, не сомневается. — Дождись. Мы со всем разберемся, и я заберу тебя домой, Дин. Водит пальцами по спине, следы от ногтей на которой не заживут еще долго. Если Ровена, конечно, не даст свою чудо-мазь. Просить ее будет неловко, наверное. — Хорошо, — брат вот-вот захрапит. Кажется, Дин улыбается, закрывая глаза. Засыпая в первых брызгах крадущегося по небосводу рассвета, Сэм чувствует улыбку щекой. И слышит размеренный стук его сердца.