Все дело в Жатве

Темницы Капитолия оказались темнее и глубже, чем Сэм когда-либо представлял. В крохотной камере четыре шага на три обнаружилось узкое окно под потолком, густо замазанное черным и не пропускающее ни лучика света. Впрочем, вполне вероятно, оно никуда не вело, а было обычной пустышкой, обманкой, существующей для того, чтобы сбивать узников с толку и не дать им понять, что они находятся на нижних уровнях цитадели. Глубоко под землей. Чтобы оставляло последнюю искру надежды перед неминуемой смертью. Это ведь камеры смертников. Иного он не предполагал ни секунду. А что еще могло ожидать убийцу самого президента? Пусть Кастиэль и мертв, но созданная им система вполне в состоянии функционировать без тирана. Хотя бы еще какое-то время — по инерции. Вполне хватит для того, чтобы казнить убийцу-изменника, пусть он хоть трижды стал Победителем Игр. Сэм точно знает, что Небесная стража приготовит ему напоследок — допросы, жестокие пытки и, громким финальным аккордом, — изощренная казнь взамен той, которую он так ловко сорвал. Возможно, их умертвят вместе с Кроули. И с братом, скорее всего, проститься ему не позволят. "Дин, я только надеюсь, что ты будешь в порядке. Прости, что не смог сдержать слово, что не увез тебя домой", — шепчет он, поглаживая амулет, позволивший Сэму свершить возмездие. Рука сжимает его уже привычным жестом. Возможно, после того, как все будет кончено, Дину позволят забрать безделушку как память о брате. Или нет. Кто может сейчас предсказать, с какой скоростью и в каком направлении будут развиваться события? Если он правильно понял из переговоров миротворцев, волочивших его в подземелье, в дистриктах вспыхивают восстания одно за другим, и сил подавлять их уже не хватает. Возможно, казнь предателей станет последней акцией обезглавленной гвардии. Все рухнет — это дело времени. Жалко лишь, что у Сэма его совсем не осталось. Жаль, что не доведется последний раз посмотреть брату в глаза, взять его за руку и сказать: "Дин, все в порядке. Теперь все изменится, а, значит, все не напрасно. Дин, ты только живи". Слезы зачем-то капают на руки, все еще крепко связанные мудреным узлом. Наверное, он мог бы извернуться и развязать его зубами, но зачем? Если так или иначе все будет кончено. Скоро. "Дин — это больше не Дин", — вспоминает он страшную правду. Да, Ровена сказала, что после пыток часть памяти к брату все же вернулась. Но, может быть, их особая связь — то, что связывало братьев Винчестеров годы и годы, потребность, что не позволяла жить и даже существовать полноценно одному без другого, может быть, как раз это — ушло. Тогда Дин Винчестер точно будет в порядке. Лязг ржавого допотопного засова (эти камеры, да и вообще, все подземелья, должно быть, построены века назад, еще до Голодных игр и до восстания) и топот сапог в коридоре застают, если честно, врасплох. Он-то думал, что сутки-другие у него еще есть. Должно быть, снова ошибся. И, может быть, его убьют прямо сейчас. Без долгих церемоний, без показного сборища. Грязно и тихо. — Трибут, встать! Лицом к стене! Развяжи ему руки, что это за детские игры с веревками?! Силовые наручники! Быстро! — рявкает миротворец, и Сэма швыряют к стене. — Я все сделаю! Скажите только, где Дин? Где жених президента?! — небрежный, даже ленивый удар тяжелой железной перчаткой приходится прямиком на лицо, и до того, как на глаза ложится повязка, тот заплывает. Во рту скапливается горячая кровь. Его тащат волоком по сырым коридорам, потом — по лестнице вверх, пинками заталкивают в комнату. Кажется, в лифт, судя по нарастающему гулу и полу, бьющему под ноги снизу. Бросают навзничь мешком — кажется, на ковер, если ориентироваться на ощущения. Мягкий и даже как будто знакомый. Наручники, все это время сковывающие руки за спиной, исчезают. Как будто кто-то снял силовое поле. Сэм разминает затекшие кисти — около часа они были максимально неестественно вывернуты. Далекий грохот захлопнувшейся двери, и все стихает. Он ждет еще минуту, другую, пять, десять. Осторожно снимает с глаз повязку. Несмотря на отек, получается узнать его комнату в Тренировочном центре, где он жил перед Бойней, где ночевал после возвращения с Арены. Забавно, кровать разворошена, и дверцы всех шкафов — нараспашку, одежда неопрятным комом свалена на пол. Должно быть, ищейки пытались обнаружить здесь зацепку. Найти ответ на вопрос, от чего погиб президент. Бесполезно, потому что этот вид яда — Сэм узнал его практически сразу по запаху, а потом и по вкусу — вообще не оставляет следов, разлагаясь в течение часа на водород, кислород и азот. Одно из гениальнейших случайных изобретений, результат побочных исследований при поиске лекарства от тропической лихорадки. Открытый и сразу же засекреченный. В Панеме нашлось бы лишь несколько человек, которые знали о существовании этого яда и смогли бы его обнаружить. В Капитолии сейчас таких оставалось лишь двое, в том числе Сэм. Вряд ли, конечно, это хоть что-то изменит. Пошатываясь, Сэм поднимается на ноги, стягивая пропитанную потом и кровью — еще с Арены — одежду. Морщится от боли в руках и в боку. Наверное, сломаны пальцы и несколько ребер. К кровати, где он провел прошлую ночь, рухнув на нее почти без сознания и отключившись за пару секунд, он не подходит. Если честно, даже видеть не может, вспоминая это место до старта Игр, до того, как он ушел на Арену. Все томные жаркие ночи, которые проводил здесь вместе с братом, растворяясь в нем без остатка, растекаясь по простыням, мечтая, чтобы утро уже никогда не настало, чтобы ночь позволила им затеряться вдвоем, провалиться в безвременье и никогда не возвращаться обратно. Вместо этого идет в комнату Дина, где тоже — много, слишком много всего. Забирается с ногами в то самое кресло, где в их последнюю ночь сидел брат, держа в руках стакан, полный виски. Он и сейчас — уже выдохшийся, стоит на столике и даже уже не воняет. Должно быть, там Сэм и отключается, потому что дальше — черный провал, из которого его возвращают шаги. Тихий звук, который обострившееся до предела сознание вычленило из окружающей тишины и послало в мозг синапсы пробуждения. Моргает, когда под дверью вспыхивает полоска яркого света и тут же ширится, заливая спальню слепящим огнем. Сэм поднимает руку, защищая глаза. — Убить меня можно было бы как-то гуманней. Не находите? — Нет. По сравнению с тем вариантом, который для тебя приготовили люди Наоми. К счастью, нам удалось их остановить. Благодаря этому ты до сих пор дышишь, — тянет нараспев насмешливый голос, и остатки сна в тот же миг улетучиваются вместе с легким ветерком, ворвавшимся в окно, распахнутое британцем. — Подарочек Дина, который я тебе передал на Арену, как вижу, очень даже пригодился? Артур пристраивается на край подоконника, достает серебряный портсигар, прикуривает. Комнату, несмотря на сквозняк, моментально заполняют тяжелые клубы вонючего дыма. — Я долго выбирал варианты. Почти решил смочить ядом наконечник стрелы, но не мог быть уверенным в том, что телохранители не собьют ее с цели. Недаром там, где Кастиэль выходил к людям, на крышах и других возвышениях дежурили десятки снайперов. Тогда я нанес яд на губы, — признается Сэм. В конце концов, без спонсора вся затея изначально была бы обречена на провал. Вряд ли кто-то еще согласился бы доставить яд на Арену. — Это был практически единственный шанс, — соглашается Кетч, стряхивая пепел наружу. Ветер подхватывает серые хлопья и кружит их, зашвыривая частично назад. — Я думал ты не решишься, яд действует почти что мгновенно. — Амулет внутри полый, при этом пространство разделено посередине. Я залил туда и яд, и противоядие. Риск был бы, если бы я не успел принять дозу. Но хватило пары секунд. Хотя какая разница, если меня все равно ждет показательная казнь? — Сэм принимает из рук хлыща, которого никогда не любил, сигарету. Затягивается неумело и принимается кашлять. Зайди сейчас в комнату Дин, младший брат огреб бы по полной. Но Дина здесь нет. Дин сейчас… Где? — Что с моим братом? — прокашлявшись, спрашивает он и ожесточенно трет слезящиеся глаза. Их будто лезвием режет. — Сейчас Дин — временный президент. О помолвке ведь было объявлено прилюдно, и он — единственный наследник Кастиэля. Он уже возглавил расследование произошедшего и назначил все экспертизы. Уверен, что до суда не дойдет. Этот яд — особенный. — Знаю. — Мы обговаривали это заранее, а после в записке, которую успел мне передать твой брат до того, как попал к Уриилу, речь шла о надежном снадобье. На свой страх и риск я выбрал этот. Ты не разочаровал меня, Сэм. Кетч отшвыривает окурок наружу и откидывается на стену, прикрывая глаза. Ослабляет безукоризненно завязанный галстук и расстегивает пару пуговиц на строгом жилете. — Как ты понимаешь, увидеться с братом ни до окончания расследования, ни потом ты не сможешь. Во избежание, так сказать. Уриил и Наоми под стражей, Дума стараниями самого Кастиэля еще раньше превратилась в пускающий слюни овощ. Власть почти что перешла к нам, но не все из самых ярых фанатиков — сторонников Кастиэля, — были на виду. Некоторые залегли на дно сразу после убийства. Впрочем, после экспертизы это назовут безвременной кончиной. Ударом. Столь счастливое событие — помолвка — вызвало такую бурю эмоций, что сердце не выдержало. В конце концов, и тиран — человек, — на последних словах Кетч как-то нехорошо ухмыляется, вот только Сэм не придает этому никакого значения. Он будет жить. Он будет жить, но его опять разлучат с братом. К чему это все, если впереди — пустота? Та самая, из которой вынырнул, спустя долгих три года, приехав из дистрикта в Капитолий и вновь прикоснувшись к нему. Зачем это все, если Дин останется править и не захочет видеться с ним до конца своих дней? Ведь нет ничего более постоянного, чем временный титул. — Я останусь здесь пленником до конца жизни? — Когда расследование официально завершится, и тебя оправдают, сразу переправят назад в Двенадцатый дистрикт. Без лишней шумихи. Разумеется, ты будешь пользоваться всеми благами, положенными Победителю Игр. Заканчивая разговор, Кетч резво поднимается, хлопая себя по бедру. — Ты теперь — его первый помощник? — Как это ты угадал? — похохатывает довольно Артур. — А это тебе, угощайся, — Сэм на лету ловит портсигар с зажигалкой. — Позже принесут завтрак и чистые вещи. Вообще все, что потребуется. Ты ведь — не пленник, а брат президента. — Что насчет Кроули? — А с ним что? — хмурится Кетч. — Его все же казнят? — Думаешь, Ровена простила бы мне казнь своего дражайшего сына? Да и с Дином они всегда были друзьями. Об этом он помнит, хоть и не чувствует после промывки мозгов совсем ничего. Другими словами, Кроули в том же положении, что и ты. Сейчас… Скажем так, под присмотром, а после будет оправдан по всем статьям. Спишем инцидент на происки подлого Уриила, к примеру. Окончание тирады тонет в белом шуме, заполнившим голову Сэма Винчестера изнутри. Глаза отчаянно ломит. — Н-не чувствует? С-совсем ничего не ч-чувствует? Д-дин? — горло перехватывает, и звуки, вырываясь из горла, принимаются запинаться. — К сожалению, обратимы не все последствия процедуры, которую к нему применили, — особого сожаления, впрочем, Сэм в его голосе не слышит. — Он забыл большую часть своей жизни… до его Игр три года назад, и полностью утратил эмоциональную составляющую личности. — Я понял. Дин помнит Сэма, но больше не любит. Дин помнит Сэма, но не будет рваться к нему. Сэм Дину больше не нужен. Наверное… Что же… Возможно, так лучше. Так будет лучше — теперь для него. Без довеска, который все эти годы висел на шее Винчестера камнем и тянул в пучину, на дно. Теперь он сможет расправить крылья и прожить достойную жизнь. Теперь он сможет… попросту все. — Спасибо, Кетч. За то, что пришел и… все объяснил. Я ценю это. — Меня послал президент — рассказать, что и как. Да и Ровена просила. Ты это… Не дрейфь. Все как-нибудь утрясется. — Конечно. Сэм не слышит, как и когда Кетч уходит. Перемещается в кровать брата на холодный матрас, сворачивается клубком, закрывая глаза. Боль из рук и помятых боков куда-то уплывает, уходит. Мысли перетекают в голове лениво, как волны, набегают на берег и уплывают назад. Прыжок из окна? Петля под потолком из простыней — все это не выход. За ним, должно быть, наблюдают круглые сутки, и новому президенту не нужен громкий скандал. Ему нужен живой, оправданный брат — Победитель. Так будет лучше для всех. Поэтому остается только смириться. Для Дина. Проходят дни, складывающиеся в недели, месяцы. Почему ничего не происходит? Почему они тянут? У Сэма нет ответа ни на один из вопросов. Ему исправно приносят еду и даже книги, когда он просит об этом. Вот только запрещают прогулки и малейшую связь с внешним миром. А под дверью круглосуточно дежурят несколько миротворцев — он тысячу раз проверял. К нему совсем никто не приходит, и все, что Сэм Винчестер может слушать часами — его собственный хриплый надломленный голос. Может быть, их цель — это свихнувшийся брат президента? Во избежание. На исходе второго месяца (или, может быть, года, счет времени он уже давно потерял) кто-то подходит к кровати. Все прошлые посетители — безгласые, оставлявшие подносы с едой в гостиной — никогда не проходили дальше нее. — Расследование завершилось, сынок. Хватит разлеживаться, — на самом деле, Сэм почти забыл этот голос. Почти забыл, что этот человек существует на свете. А он ведь так долго заботился о нем, как умел. — Вставай, мы едем домой. Или мне, как в былые времена, отвесить тебе подзатыльник? — он кажется строгим, но столько в нем вполне различимой, едкой печали, что невозможно оставаться спокойным. И обжигающая слеза — первая с момента визита Артура Кетча, выкатывается из-под век, срывается с кончика заострившегося носа, когда Сэм глухо, не узнавая свой собственный голос, шепчет в ответ: — Бобби, я так рад тебя видеть. И отчаянно, горько рыдает, рухнув в объятия старика в привычной обшарпанной кепке.