Без тебя я не дышу

Виктор вылетел на улицу, как будто в квартире начался пожар. Дверь хлопнула за его спиной, но он даже не услышал — в ушах стоял только собственный бешеный пульс. На нём была лишь рубашка с закатанными рукавами; морозный воздух обрушился ледяным ударом, мгновенно пробирая до костей. Но Вик будто не чувствовал холода. Он стоял посреди тротуара, среди снежной пыли, поднятой ветром, и лихорадочно оглядывал улицу, вцепившись пальцами в волосы так, что побелели костяшки. Дыхание вырывалось из груди рвано, хрипло, заледеневшим паром. Айлин нигде не было. Не силуэт на дороге. Не женской фигуры вдалеке. Никакого намёка. Пустота. И вот тогда его накрыло — резко, обжигающе — липкое чувство страха. Настоящего, животного. Оно всползло под кожу, свело гортань, и огромный ком застрял в горле, не давая вдохнуть. Как? Как это вообще произошло? Он был готов ко всему… кроме этого удара. Беда пришла из той стороны, откуда он считал себя защищённым — прошлого, которое, как он думал, давно похоронил. Он закрыл глаза, и в сознании вспыхнул один-единственный образ — Айлин, стоящая посреди комнаты, бледная, с распахнутыми от боли глазами. И вспоминался этот взгляд… лёд, холодный, как сталь клинка, которым его сейчас будто пронзили насквозь. Его передёрнуло. Он не вынесет, если увидит это снова. Не выдержит, если она отвернётся от него окончательно. Айлин стала для него жизнью. Воздухом. Светом. И сейчас её потеря ощущалась как падение в чёрную, бесконечную пропасть. Он ускоренно выдохнул и дрожащими пальцами вытащил телефон. Экран дрожал в руке. Вик набрал её номер и прислонил телефон к уху, молясь, чтобы она ответила. …тишина. И через секунду — короткий сигнал. Абонент недоступен. — Чёрт… — сорвалось у него. Он нажал на контакт Джима. Тот взял трубку мгновенно — будто ждал. Голос Джима раздался резким рыком, без приветствия, без паузы: — Только попробуй к ней хоть на метр подойти! Дай мне только повод — и я тебя зарою. Слова ударили больно, но заслуженно. Вик зажмурился и опёрся свободной рукой на холодную стену дома. — Согласен, — выдохнул он. — Просто скажи, где она. В ответ — только короткие гудки. Джим сбросил. Вик остался стоять на улице, с телефоном, который вдруг стал тяжелее кирпича. А потом — будто что-то внутри него сорвалось — он развернулся и рванул обратно к дому. Пролетел лестницу в два прыжка. Влетел в квартиру. Паркер что-то пытался сказать — Вик не услышал. Чон посмотрел на него с виноватым видом — Вик его не заметил. Он схватил ключи со стола. Металл звякнул о дерево. В голове у него билось только одно. Найти её. Найти её. НАЙТИ. ЕЁ. Айлин ехала в такси, глядя на размытые огни вечернего города. Она не позволила друзьям её провожать — не потому что не нуждалась в их поддержке, а потому что хотела наконец остаться наедине со своей болью. Уже закрывая дверь машины, она услышала, как Асия крикнула ей вдогонку: — Позвони, когда доедешь! Айлин лишь кивнула. Она знала, что друзья переживают… Водитель пробормотал извинение — мол, печка сломалась, поэтому в салоне прохладно. Но Айлин было всё равно. Она не чувствовала холода. Она вообще ничего не чувствовала. Только пустоту, глухую, тяжёлую. Сцена перед глазами всплывала снова и снова, как испорченная кинолента: возвращение Джессики. Её тон, уверенность, то, как она произнесла «останусь на ночь». И то, как Мин ради неё уступал комнату — как раньше. Раньше. Значит, это было их нормой. Их рутиной. Их привычкой. Тогда кто такая Айлин? Никто. Просто временная прохожая, оболочка, которую можно заменить. — Айлин, малыш, я всё могу объяснить… — всплыли в памяти слова Вика. — Не хочу, — шепнула она в ответ самой себе, глядя на проплывающие мимо особняки. Что он собирался объяснять? Что тут непонятного? До неё он был с Джессикой. Джессика уехала. Он… скучал? Айлин знала Вика много лет, видела, как он ведёт себя, как легко к нему тянутся люди — и как легко он допускает их к себе. Ей было слишком просто представить, что он мог встречаться с двумя одновременно. Но где-то глубоко, едва слышно шептало другое: нет, для тебя он был другим. Этот шепот был аккуратный, тихий, но живой. Она видела, как менялся его взгляд, когда он смотрел на неё. Как становился мягче его голос. Как он прикасался, будто боялся её спугнуть. И всё же разум глушил этот слабый голосок, перекрикивал, разрывал его на части. Не верь. Не смей верить. Не снова. Айлин боялась даже не того, что Вик лгал. Она боялась, что если он прямо сейчас скажет пару тёплых слов — она всё равно простит. Потому что её чувства к нему слишком сильны. Потому что она любит его. А это значит — он может ранить её снова. И снова. И снова. Сколько раз он должен разрушить её, чтобы она наконец перестала его любить? Ответа не было. Такси мягко остановилось у ворот. Айлин расплатилась, вышла и, не оглядываясь, направилась к дому — туда, где можно было наконец рассыпаться на части без свидетелей. Эдвард сидел в гостиной и читал книгу у камина. Пламя лениво перебирало сухие поленья, наполняя комнату мягким, ровным теплом. Давно ему не было так спокойно в собственном доме. Внезапно он услышал, как входная дверь тихо открылась и закрылась. Несколько неуверенных шагов — и в гостиную вошла Айлин. Эдвард поднял глаза. Одного взгляда на бледное, потерянное лицо дочери ему хватило — что-то случилось. Слишком серьёзное. Слишком больное. Он машинально наклонился вперёд, закрыв книгу пальцами, как будто боялся, что любое резкое движение может разрушить хрупкость этой секунды. — Папа… — синими от холода губами прошептала девушка. Эдвард сразу поднялся и быстрым шагом подошёл к ней. — Что случилось? — в его голосе слышалась тревога, которую он едва сдерживал. — Папа… — повторила она, и в следующую секунду просто рухнула в его объятия, будто в последний надёжный остров. Её руки вцепились в его свитер, и стоило Эдварду только услышать дрожь в её голосе, как плотина прорвалась. Айлин всхлипнула, а потом заплакала — не просто заплакала, а разрыдалась всем телом, так, будто внутри что-то сорвалось и упало. — Папочкааа… — хрипло, отчаянно. Её трясло. Слёзы вмиг намочили ткань его свитера, но он даже не заметил. Эдвард, который никогда не видел свою взрослую, сильную дочь такой разбитой, растерялся на мгновение. А затем делал единственное, что мог — обнимал крепче. Гладил её по волосам, как когда-то, когда она была маленькой. Дарил ей своё тепло, недосказанную любовь, которую всегда хранил глубоко внутри. Минут тридцать спустя Айлин сидела на диване, кутаясь в плед и держа в руках кружку горячего шоколада — приготовленного отцом собственноручно. Он присел рядом, закинув ногу на ногу. В межбровье пролегла глубокая морщина — от переживания, от желания защитить. Он долго молчал, но наконец спросил: — Что произошло? — Папа, я не хочу говорить об этом… — тихо, почти без голоса. — Нет уж, — мягко, но решительно. — Я не отпущу тебя, пока ты не расскажешь. Это из-за твоего пловца? Пауза. — Да… — едва слышно. — Вы расстались? — Да, — всё тем же надломленным шёпотом. Она произнесла это так, будто каждый звук резал ей горло изнутри. Виктор и правда был ей дорог. Слишком. Он стал её первым настоящим чувством, которое согрело её там, где раньше было пусто. Но сейчас… сейчас она чувствовала, будто это чувство обожгло её изнутри. Она уже решила. Да, решила! Её сознание твердило: никакого Вика, хватит, не смей ему верить. Но сердце — сердце предательски дрогнуло. И это пугало её куда сильнее, чем сама боль. Ей нужно было время. Только время. Пока она отчаянно пыталась разобраться в хаосе внутри себя, раздался звонок домофона. Эдвард поднялся и пошёл ответить — прислуга была отпущена на вечер. Новенький охранник с поста сообщил, что к воротам прибыл некий Виктор Кейдж и просит пропустить. Решение отец принял мгновенно. — Скажи, что дома никого нет. Он отключился и вернулся к дочери. Усевшись рядом, обнял её за плечи. — Знаешь, о чём я жалею больше всего на свете? — тихо спросил он. Айлин подняла на него заплаканные глаза. Эдвард выдохнул: — …о том, что не поехал за вами. Не просил прощения у твоей мамы, когда вы ушли. Айлин снова заплакала — тихо, не в силах сдерживаться. — Видит Бог, мне твой парень не нравится. И я не знаю, что он натворил. А он точно что-то натворил — раз стоит у ворот в такую ночь. Айлин вздрогнула, напряглась всем телом. — Его не пропустят. Я так сказал, — поспешил успокоить её отец, поглаживая по плечу. — Послушай меня, доченька. Дай себе время. Подумай обо всём. И если ты решишь, что оно того стоит… забудь свою гордость и держи свою любовь. Не отпускай. Она молчала. И думала. Думала до боли. — Что он сделал? — осторожно спросил Эдвард. — Папа… пожалуйста… — её губа задрожала снова. — Хорошо, — выдохнул он. — Потом. Айлин не отрывала взгляда от шоколада, будто пыталась найти ответ на дне кружки. И вдруг хрипло сказала: — Я хочу уехать… ненадолго. Пока не успокоюсь. Пока не приму решение. Пап… если я его увижу, я всё забуду и прощу. А я так не хочу. Я хочу принять правильное решение. После этих слов лицо Эдварда изменилось. Он только обрёл её — и теперь должен отпустить. Но он видел: ей действительно нужно уйти, чтобы не сломаться окончательно. — Когда? — спросил он, затаив дыхание. — Завтра утром. Брови отца удивлённо взлетели. — Куда? — Мне всё равно. Реши за меня, пап. Я сейчас… не могу думать. Он кивнул, поднялся и ушёл в кабинет. Слышно было, как за дверью он кому-то звонит, коротко и уверенно отдаёт распоряжения. Через пятнадцать минут вернулся. — Ты едешь в Лондон. Завтра утром. Тебя встретят. Учёбу продолжишь там. А дальше — посмотрим. Айлин закрыла глаза. — Спасибо… я… прости… — голос дрогнул. Ей было больно оставить его здесь. Ей было стыдно, будто она предавала отца, который только начал возвращать себе дочь. — Тебе не за что извиняться, — мягко сказал Эдвард. — Я счастлив, что могу помочь. Айлин тихо выдохнула и, обессиленная, опустила голову на подушку дивана. Она уснула прямо там — в гостиной, под мерцание камина и тёплое присутствие отца, который ещё долго сидел рядом, пока не убедился, что её дыхание стало ровным. Только тогда он позволил себе прикрыть глаза.