За тех, кого мы приручили

      Главой Дивизии Правосудия Десептиконов с первых же дней был Тарн. Так назначил Мегатрон, и новоявленные палачи первыми порвали бы на металлолом любого, кто посмеет спорить с решением господина. В этом, а не в уме или силе, и крылось их главное преимущество: поднятые из самых низов общества, привыкшие вызывать отвращение, пренебрежение, страх и даже ненависть, эти пятеро вдруг очутились на самом верху пищевой цепочки; обласканные судьбой изгои, они воплотили в себе самую идею десептиконизма. Слово Мегатрона, одарившего своих избранников новыми силой и властью, было для них законом.       Но не всесильный, непостижимый вождь и даже не Тарн — восхищенный и немного неловкий, как все они — поразили Каона; не Тесс и Гелекс, гиганты с убийственными механизмами там, где обычно бывает искра. Бот, с первой секунды захвативший его внимание, был ненамного выше его ростом — то есть, чуть выше среднего; но длинные лезвия, венцом охватывавшие его шлем, украшавшие плечи и локти, когтями продолжавшие все пальцы рук и ног, словно поднимали его над толпой — нет, заставляли толпу расступаться перед ним! Строгая темно-зеленая краска несла чуть заметные потертости, следы старых ран: это поразительное тело было его собственное, не подарок начальства, и Вос каким-то волшебством заставлял почти черные пластины сиять. Может, отблески серебра внутренней брони обманывали глаз, или граненый под изумруд кристалл, своеобразной кокардой украшавший гребень его шлема; но скорее та изумительная самоуверенность и даже наглость, с которой новоявленный каратель предстал перед своим лордом.       Каон лучше других чуял страх — звериный альтмод, унизительный в обществе, все же имел свои преимущества. За непроницаемой сталью Мегатрона он даже в торжественной ситуации чувствовал неясное напряжение, вечную готовность убить или бежать — одно из двух; за холеной небрежностью Тарна — отчаянные попытки не споткнуться о собственные длинные ноги, словно новорожденный жеребенок, и неприкрытую тоску, почти физическим магнитом тянущую его к Мегатрону. Главный каратель — недолюбленный офисный клерк? Что за забавная мысль! В последнем же из прибывших не было ничего подобного: только безграничное, залихватское довольство собой. Вос был ужасен и не только не стыдился, но даже гордился своим отличием, и в этой гордости был ослепительно прекрасен — красавец и чудовище в одном лице. — Ганформер, — ухмыльнулся тогда Мегатрон, — таким нужен особый настрой! Знаю, потому что сам пробовал.       Превращаться в оружие в понимании вождя выражало, конечно, не высший уровень доверия, но силу духа; способность морально держать в руках того, кто держит в руках тебя. Вот каким был первый, настоящий Вос! Искра Каона принадлежала ему еще до того, как тому досталась честь работать в паре с блестящим ганформером.       Тем больнее было Каону видеть Воса — почти родного, такого яркого и интеллигентного — «одомашненным», лишенным этой силы и блеска, тенью былого себя. Предательство? Пусть! Автоботы никогда еще не могли справиться с Дивизией Правосудия. Что им редкие наводки? Рискнувшие связаться с DJD — где они теперь? А ведь Воса с командой связывали долгие миллионы лет! Нет, он был свой до мельчайшего проводка и никогда не выдал бы такой информации, что могла по-настоящему навредить остальным. Но закон говорил: казнить! Каон блефовал, как тысяча скраплетов, без раздумия бросил все силы, чтобы спасти напарнику если не разум, то жизнь — и преуспел. — Я-то все понимаю, — подмигнул ему тогда Тарн. — Кое-кто давненько хотел собственного питомца! Собака-поводырь нашему слепцу, хм?       Утопающий в панике готов хвататься и за соломинку, и за меч, даже если лезвие пронзит ему ладонь. И Каон — онемев от ужаса, какого прежде не испытывал, даже собственноручно казня провинившихся соратников-десептиконов — кивнул. Он и сам тогда мог угодить под горячую руку: десяток минут, и пилы Тезауруса и плавильня Гелекса не оставили бы и следа от обоих меньших ботов! Каон знал — и все же продолжал играть с огнем. — Вос давно в долгу за мои глаза, — совладав наконец с голосом, выплюнул он.       Тарн рассмеялся тогда. Среди палачей не было места сопливой жалости: цинизм и шутки над вывернутыми наизнанку трупами — так они давали выход собственной боли. Слова соратника пришлись ему по душе. Вос предал, но Каон был по-прежнему верен и так же жаждал мести: почему бы не позволить ему маленькую прихоть? В этом был, пожалуй, даже некоторый изощренный юмор. Итак: побежденный, изломанный, на цепи, но Вос был снова с ними, и Каон распоряжался им, как умел. Война догорает, рассуждал он; десептиконы непобедимы, значит, родной мир останется за ними; настоящие предатели будут истреблены, невинно осужденные — прощены. Вчера Тарн смирился с Десзаурусом, как необходимым злом, сегодня с Оверлордом; завтра, может, и Восу снова позволят стать собой!       Один раз Каон уже спас напарнику жизнь, и первая победа дала ему смелости рискнуть снова. «Питомца» забрали в заложники ничтожные автоботы — перебежец Дедлок и надоедливый лейб-медик Прайма, и — примерял к ним свои тактики десептикон, — скорее застрелят беднягу, чем позволят ему напасть с тыла во время битвы. Значит, Воса надо спасать сейчас, до начала серьезных боевых действий! Может, устроить автоботам диверсию? Заслать за периметр пару-тройку пешек из войска Десзауруса? Дивизия Правосудия своих не бросает, иначе за четыре миллиона лет войны из пятерых не осталось бы ни одного — не так ли?       Охваченный такими мыслями, Каон и предстал перед лидером. Осада крепости Некробота, восхитительного кощунства задача — прикончить отрекшегося от собственных идеалов Мегатрона — все это отошло на второй план. Казалось даже, Тарн его понял! На секунду массивные плечи лидера заслонили Каона от насмешек Оверлорда, скрыв его в таком непривычном и нежном объятии. — Ты так заботишься об этом создании. Прости, друг…       Только вместо приказа о спасательной вылазке сознание меньшего бота пронзила оглушающая боль.       Нападение! Не важно, друг или враг: через долю секунды Каон уже вскинул бы руки, и электрическая дуга вспорола бы металл на метры кругом. Но руки не слушались, парализованные убийственным голосом лидера. Тарн одним плавным движением вывернул надломленные катушки на плечах меньшего бота и швырнул их прочь: сквозь боль Каон слышал, как они со звоном ударились о что-то — или кого-то? — Что есть сочувствие, как не высшая мера эгоизма? — с апломбом провозгласил Тарн. — Чувства — роскошь, лишившая силы Мегатрона, и непозволительная для нас! А ты, — ответный сардонический смешок выдал в его собеседнике Оверлорда, — никогда — слышишь? — не приходи в мой дом со своим уставом! Не смей насмехаться надо мной, ты, миром забытое ничтожество!       Объятый ужасом, Каон инстинктивно сделал шаг назад и упал на одно колено. Катушки Теслы годами заменяли ему зрение; теперь на месте их искрила разорванная проводка, и рубка корабля глухой пустотой кружила, сбивала с ног. Смотрит ли на него сейчас дуло пистолета? Слух говорил — еще нет, но слух мог ошибаться. — Солнце садится, — зловеще произнес Тарн, — готовьтесь выступать. Ах да, — тяжелый пинок выбил из Каона весь воздух и швырнул его об стену, — сегодня без тебя, приятель. Сначала разберемся с Мегатроном — подумать только, ведь я на тебя рассчитывал! — а после… Ближе к полуночи мы займемся тобой.       Каон даже не пытался подняться. Еще чьи-то ноги толкали его в бока — солдаты Десзауруса толком и не пытались обойти приговоренного. К чему церемониться с трупом? Меч правосудия, поразивший уже Воса, теперь повис и над ним. Прежняя забота Тарна, понимал Каон теперь, была любовью не более, чем забота строителя об инструменте: сверло не виновно, что затупилось, напильник — что стерся, но место им в утиле… Как и чересчур жалостливому палачу. Раньше, может, и был ему путь к прощению, но не теперь! Потрясенный предательством обожаемого вождя Тарн уже пытался убить сначала себя, потом самого Мегатрона; единственных, пожалуй, кого любил по-настоящему. Разве пощадит этот новый Тарн собственных соратников? Нет, единственным, на кого действительно мог положиться Каон, был Вос — не новый, забавный полудикий паренек, а ЕГО Вос, верный «Питомец»… Который и сам в эту минуту нуждался в помощи. Нет! Из этой западни был один лишь выход: бежать сейчас же, под шум битвы. Надеяться, что победа над Мегатроном умилостивит разъяренного Тарна? Чушь! Но выкупить немного времени, позволить лидеру забыть о приговоренном — нарочно ли, нечаянно — другой разговор! Спрятаться, прокрасться… хотя бы попытаться спасти Питомца.       Был один козырь, о котором не знал Тарн, одна хорошо забытая способность; не потому, что Каон скрывал ее, но потому, что использовать ее не было причины. Да он и не смог бы: катушки Теслы — подарок начальства — мешали трансформироваться… Теперь их не было. Каон-пыточник, Каон-электрический стул: что за сумасшедший конструктор создал бы такое чудовище в мирные времена Серебряной Жатвы, что за милосердный бог породил бы такое? Нет! Миллионы лет назад вышедший с фабрики Каон был звероформер и никогда не забывал об этом. И теперь, убедившись, что остался в рубке один — он долго, тщательно прислушивался — Каон трансформировался. Надежно спрятанный все эти годы, на свет явился электрический угорь: воротник вывернулся маской с такими же черными, слепыми провалами глаз, конечности с телом слились в единый хвост, укрыв пластинами покалеченные суставы. Даже электролокация частью вернулась к нему: столетия слепоты отточили чувство, и недоступная в рутмоде боковая линия словно радаром высвечивала путь. Осторожно поводя трехрогой, как и привычный шлем Каона, головой, змееподобная рыбина воспарила над полом рубки и медленно скользнула прочь… Их с Восом маленькая тайна.       Пушка ли, зверь — разница небольшая: при функционистах что животный, что почти любой стационарный альтмод забрасывал невезучего владельца в самый низ иерархии. Но Каон и сам только что сменил презренную звероформу на пресловутый электрический стул, ужасающая мощь которого совершенно не влияла на скорость; украшавшие теперь ноги бота гусеницы были скорее декорацией, заменить их на пластины — невелика разница! Потому-то он с особым интересом разглядывал остальных, мысленно препарировал их трансформы, выискивал скрытые модификации. Гелекс и Тезаурус — тяжелая техника, гиганты даже среди подобных им рабочих, чьи устрашающие альтмоды с рождения определили всю их жизнь. Чем раньше был Тарн, уже не понять — меньше, но чем именно? Может, флэш-диском или небольшой машинкой? Лидеру отчего-то не хватило то ли времени, то ли возможности в достаточной мере свыкнуться с явно новым, чуть не пахнущим фабричной смазкой корпусом; комичные для танка старые жесты не укрылись от острых глаз Каона — точно «белый воротничок»! — но уж звериных повадок в нем не было ни на йоту… Вос — другое дело. «Он в этом теле давно», говорил себе Каон, и тут же: «но грудная пластина подозрительная!» Пес? Лис? На месте глаз у подозрительной маски тянулись только флюоресцентные полосы, но любопытство Каона уже было не унять. В образе пушки сходство странным образом лишь усугублялось: уже потеряв зрение в обычном смысле слова, Каон будто невзначай исследовал напарника наощупь, запоминал каждый изгиб и шов и в сложном узоре ружья чем дальше, тем более видел лису. — Ха, — сказал он однажды, лежа в засаде. — Скажи мне, что это не ухо, Вос! Какого черта пушке понадобилось ухо?       Недовольное ворчание должно было заставить снайпера заткнуться, но только раззадорило его. Что-то в этом ворчании отличалось от обычного: не «хм» и не вздох, а какой-то гортанный отголосок — словом, звериный. — И все-таки тебя переделали, — торжествующе прошептал Каон, прижавшись щекой к зеленому металлу. — Проецируешь на меня свои комплексы? — Вос прекрасно играл голосом, и снисходительную усмешку нельзя было не заметить. — Ах ты, подкусил! — Один-ноль в мою пользу. — Так да или нет? — Послушай, Каон, — раздражение в тоне Воса заставило его напрячься. Любопытство туда-сюда, но ссориться с напарником ему точно не хотелось! — Чем бы я ни был раньше, только другой звероформер сумел бы разгадать меня. Хочешь развлечь остальных бесполезными теориями заговора? Или, может, раскрыть им свой маленький секрет? — Эй, — возмутился Каон, — это когда я собирался…       «Тогда пускай это будет между нами двоими», сказал ему Вос, и оказался прав. Каон подчинился мягкой просьбе, словно приказу; только по страшной случайности союзники, а теперь и враги узнали про лиса; о рыбе же кроме Мегатрона, да пары давно почивших медиков, не знал никто. Теперь битва кипела и сотрясала грохотом луг на километры вокруг, а вдалеке, в нетронутых еще незабудках лежал электрический угорь и терпеливо ждал. Питомец жив: в этом он убедился, на свой страх и риск пробравшись в самый тыл врага; может, именно предусмотрительность Воса спасла жизнь им обоим… До остальных же Каону больше не было дела. Удар судьбы, за секунды превративший карателя в невинную жертву, разом перевернул все, что тлело в нем с первого дня революции. Разве за этим их вытащили из грязи, разве так он поступал, без суда казня безымянных пешек — не по приказу Мегатрона, но следуя произволу Тарна и воспитанной столетиями жажде крови? Разве жалость — роскошь бóльшая, чем убийство как самоцель?       Коли так, гори оно синим пламенем! Раз уже бросившие его на Офстеде XVII десептиконы, автоботы — пускай полягут все и догорит война, заставившая Дивизию Правосудия казнить не предателей, но друг друга.