За тех, кого мы приручили

      Вообще-то, Родимус удивил даже самого себя. Бессмысленная гибель Трейлбрейкера до глубины души потрясла его — больше даже, пожалуй, чем Ферст Эйда, — и капитан даже в мыслях не допускал, что однажды пощадит его убийцу. Хотя бы ради друзей, ради того же Эйда, он обязан был отомстить!       Из выжившего экипажа Лост Лайта плохо пришлось многим; но хуже всех переживал смерти близких, пожалуй, именно Ферст Эйд. За последние два года маленький медик потерял двоих старших коллег, и в смерти обоих была прямая вина ДЖД: это под их психическим давлением Фарма сошел с ума и убил Амбулона; Фарму же собственноручно застрелил сам Эйд, совсем как теперь угрожал Каону — безоружного, раненого, в упор. Для «кованного» медика убить — все равно что вывернуться наизнанку, глубоко неестественно и оглушающе больно. Надломленный случившимся Ферст Эйд еще долго не мог выбраться из глубокой депрессии, а когда смог… ДЖД ударили снова. Трейлбрейкер сознательно пожертвовал собственным энергоном, чтобы спасти Воса (нового, не Питомца, уточнил про себя Родимус); вместо благодарности Каон лишил их с напарником спасителя жизни, на глазах у несчастного медика. Это ДОЛЖНО было окончательно переломить Эйда, и переломило! — думал Родди, снова не в силах бороться с собственной болью. Так отнять жизнь, едва ставшую полноценной! Столько потерянного потенциала! Потерянная дружба, только зарождавшаяся между медиком и едва протрезвевшим Трейлбрейкером… Эйда словно преследовало чье-то проклятие; все действительно близкие ему или те, кто мог ими стать, умирали жуткой смертью. Даже от случайного гештальта — Дефенсора — вскоре остался в живых лишь тот же бедняга медик, волочащий за собой все бóльшую горечь и вину выжившего. Ферст Эйд по праву мести застрелил бы Каона — и, наверное, сошел бы с ума сам (вот единственное, о чем Родимус горько жалел бы).       Но… медик справился, взял себя под контроль — ради собственного рассудка ли, ради ждущих его пациентов? — и, складывая события прошедшей недели, капитан с изумлением понимал, что уже не раз поступил точно так же. Мегатрон, безусловно, заслуживал смерти еще на старом Кибертроне, но — бездна побери! — с тех пор он и автоботы бок о бок выживали сами и спасали других, и как же Родди был рад увидеть раскаявшегося врага живым! Да что там Мегатрон! Гетэвэй — мерзавец, учинивший на корабле бунт, изувер без стыда и совести, царек недоделанный! Уж его-то Родимус лично мечтал взять за глотку, только этой мыслью и дышал с самого Некроворлда. Спроси его кто теперь — все-таки не Киберутопия, не Лост Лайт, а жажда мести двигала им. И все же, победив, Родди не просто пощадил бунтаря, а спас, когда жизнь его висела на волоске! Убийца Гетэвэй, для которого вся команда (даже друзья, даже наивный малыш Тейлгейт!) была лишь расходным набором отмычек, этот отвратительный эгоист однако же был жив и даже не взаперти. Почему бы не смириться и с ДЖД? С бывшим, лишенным сил и оружия участником ДЖД, ради напарника готовым на брюхе пресмыкаться перед автоботами? Гетэвэй бы Праймаса предал ради собственного блага, а этот — он пускай одному-единственному боту, но верен отчаянно, до смерти. «Простить непростимое, незаслуженно, просто потому, что можешь. Перерасти наконец миллионы лет вендетты… Не убивать убийцу.» Нет, в этом ОПРЕДЕЛЕННО что-то было!

***

      Если хорошенько приглядеться к событиям прошлых недель, то, что Гетэвэй остался в живых, казалось еще более невероятным. Обстоятельства все словно ополчились против него; даже собственный разум — если не верный, то хотя бы привычный, — оказался пленником некой мрачной спирали, в конце которой бунтарю не виделось ничего хорошего. Все мечты его рухнули, и под весом их при всей воле к жизни то и дело грозил рухнуть он сам.       Отрицание. Гетэвэй был чересчур умен, чтобы поддаться этому чувству. С другим безумная погоня за мечтой сыграла бы смертельную шутку в телепатическом поле Медери; но — не было счастье, да несчастье помогло! Не иначе как волей судьбы неприглядная правда предстала перед ним и разочарованной командой, и клиника эвтаназии не могла более обмануть их. Итак: гнев. Гетэвэй бесился, и выместить эту злобу было решительно не на ком. Срываться на команду? Авторитет его и так пошатнулся после стычки с Протектоботами и бегства с корабля, ни более ни менее, всеобщего героя Тандерклэша! Разнести в щепки чертов планетоид? Уж это кибертронцы смогли бы, но… не хотели. Команда под началом Гетэвэя морально устала и годилась, пожалуй, только стены подпирать. Возможно, стоило и позволить им почаще отклоняться от курса, спасать никому не нужные народцы на задворках галактики… Но ведь они тогда долго бы еще не нашли — а, бездна! Не нашли бы того, чего нет и в помине. Нет никакой Киберутопии, Рыцари Кибертрона — были, да вышли все! Не быть Гетэвэю Праймом.       И полководцем ему не быть, понимал он с досадой, и даже за теплое местечко под крылом у сильных мира сего приходилось чуть не зубами цепляться. Чем дальше, тем более Гетэвэй торговался с жизнью и с обретенными случайно союзниками, пытась урвать если не реальную выгоду, то хотя бы моральное удовлетворение. — Это что за штука? — спросил он однажды Флэйма, не без самодовольства прогуливаясь по рубке чужого флагмана, куда обычно его не допускали. — Твое незнание элементарной анатомии, — огрызнулся наемник, без особого, однако, энтузиазма.       Из всех генералов Великого Архитектора (а именно так назвался новый сомнительный благодетель Гетэвэя), Флэйм был наименее устрашающ; рядом с ним Гетэвэя хотя бы не мучило желание сжаться в комок, что твой броненосец, а то и уйти в альтмод от греха подальше. Штука же, аккуратно помещенная в стеклянную витрину, весьма очевидно была лишенным тела мозгом обычного кибертронца. Гетэвэй лаконично поднял одну бровь и бросил собеседнику презрительнейший взгляд: — Чьё, — снизошел он до пояснения. — Без понятия, — вскинул плечи Флэйм. — У торговки на Трое Мажор отобрали, а та у двух камьенок. — О? — Твои девчата? — тут же подозрительно нахмурился Флэйм. — Одна похожа на рыбку, но не лодка, вторая не похожа, но амфибная.       Гетэвэй мысленно пожал руку прошлому себе за привычку носить маску. Он и сам не придумал бы точнее описания Велосити и Наутики, и страшное подозрение закралось в его голову. Чей еще мозг носили бы с собой камьенки? Чего пытались достичь? — Без понятия, — недрогнувшим голосом парировал он. — Я его не взял бы, — буркнул наемник, — Магнифисенс подсказала, мы послушались… А зря. — Отчего же? — Болтает. Общительная падаль оказалась.       «Болтает»? Что за!.. Все-таки Сверв? (Секунду назад Гетэвэй готов был об заклад биться, что мозг этот принадлежал Скидсу.) Что же, Сверв тоже был в изгнанной с корабля команде Родимуса и даже легче мог убиться в серьезном бою! Но каким образом он?.. — Так отдай мне, — быстро предложил Гетэвэй и сверкнул глазами: прокатит или нет?       Какие бы чудеса ни творились на Медери, он собирался извлечь из них всю возможную выгоду. Для такого случая на корабле у него был весьма неплохой ученый (команду Гетэвэй помнил наперечет, словно свой неразлучный набор отмычек). — Нехорошо, — скривился Флэйм и задумчиво потер подбородок. Будучи воякой (и, по мнению Гетэвэя, болваном), он, однако, был и ученым, выпускником престижной академии, и неплохо понимал хитровыдуманные эксперименты Архитектора. — Когда Магнифисенс говорит по собственной воле, лучше слушаться. Может, эти мозги пригодятся Скорпоноку… Зачем-нибудь. — А может, они и должны были достаться мне, — фыркнул Гетэвэй. — Что ты понимаешь в судьбе?       Флэйм окинул Гетэвэя не то задумчивым, не то снисходительным взглядом — и кивнул. — Раз так надо — забирай. Мозгов тебе и правда не хватает.       Чувство, которое испытал Гетэвэй, сложно было даже назвать радостью. Злорадство, может, или другого рода мрачное удовлетворение: видеть и осязать результаты своей мести, физическое подтверждение победы, аккуратно подвешенное внутри стеклянной коробки. Но и это подобие радости продержалось недолго. Оплетенный паутиной тончайших проводков, мозг и правда общался. Мигающая морзянка сигнальных лампочек напомнила Гетэвэю то, как объяснялся с союзницами раненый титан Метроплекс; но чтобы понять великана, нужны были ситиспикеры вроде Виндблэйд, а своего случайного пленника Гетэвэй отлично понимал и сам, хотел он этого или нет. Он даже настроился было слушать несносную болтовню Сверва и, может, вытащить из него подробный рассказ о случившемся с командой Родимуса… О, если бы это был Сверв! Первая догадка Гетэвэя, как это частенько бывало, оказалась верной. Какова ирония! В первое их расставание бедняга Скидс подчистую потерял память; во второе — тело. Жизнь совсем ничему его не учила.       В первый день Гетэвэй молча слушал спутанные монологи и грозно хмурился на безликую коробку. Планы вручить своеобразный артефакт на исследование Персептору с треском обрушились: никто на корабле не должен был слышать то, что слышал сейчас самопровозглашенный капитан, и, соответственно, даже видеть, ЧТО (или кого) он сразу спрятал и запер на ключ в собственной каюте. В попытке вернуть к жизни Скидса, камьенки лишь навредили ему, вырвали из тишины небытия призрак страдающий и мучительный, оплакивающий и безжалостно обличающий. Заставить его замолчать, успокоить его Гетэвэй не мог; не слышать постоянно знакомого голоса в голове, не видеть символов на обратной стороне выключенных оптик — тоже. Предсказания и чудеса Магнифисенс, игравшие, как казалось сначала, на руку Гетэвэю, вышли ему боком: переметнувшийся на сторону Мегатрона (представляете?!) и, конечно, погубленный этим неверным выбором Скидс будто нарочно вернулся с того света, чтобы и в смерти мстить, утянуть за собою в бездну отрекшегося от него напарника.“Я — тварь, я крыса!» Монотонные рыдания мантрами въедались в разум Гетэвэя, иногда сменяясь рассказами слишком сбивчивыми, чтобы сложить из них цельную картину: привычно хаотичный поток мыслей Скидса, но пронизанный кромешными кошмарами, до сих пор незнакомыми даже самым близким ему ботам, слишком ужасными даже для самого закаленного духа; прямая трансляция из личного ада. Как Скидс это делал из небытия, прямо через воздух и стекло, и как это можно приспособить себе на пользу — этот вопрос отошел на задний план. Как его заткнуть и не сойти с ума — вот что волновало Гетэвэя! Вернуть ужасную добычу генералам Архитектора значило сдаться, показать слабину; обезвредить ее самому до поры до времени представлялось невозможным.       Время тянулось, точно расплавленный пластик. На второй день Гетэвэй потерял терпение: принялся ругаться с мозгом, истово спорил, что-то доказывал, вышагивая взад-вперед по каюте, театрально размахивал руками. (Связист Бластер, видевший это на камерах безопасности, только покачал головой: со стороны это выглядело, будто капитан окончательно тронулся разумом.) На третий же день Гетэвэй с проклятой коробкой в руках стоял на краю масляного резервуара, и физиономия его, несмотря на маску, весьма красочно выражала крайнее отчаяние. Жидкость заволновалась, мириады крошечных созданий собирались у поверхности… Гетэвэй что-то зло крикнул — и швырнул коробку в темные волны.

***

      Отрицание, гнев, торг. Один на один с Родимусом: вот последнее, что осталось у Гетэвэя. Он с удовольствием уступил бы грязную работу Скорпоноку, но план не выгорел, и на крайний случай Гетэвэй был готов драться собственными руками. Последнее желание приговоренного: уложить ненавистного соперника и тогда уже с чистой совестью делать реверансы Архитектору, зная, что везунчик Родимус больше не переплюнет его, Гетэвэя, ни в чем! Убить или сдохнуть самому. Один на один — принц и самозванец, смертельный поединок за трон наследного Прайма…       Отрицание, гнев, торг — и депрессия. Такого с Гетэвэем раньше не бывало. Даже взаперти, связанный так, что не спасут никакие фокусы, он еще никогда не терял воли к жизни. Но фальшивая ли Киберутопия надломила его решимость, или три дня с невыносимым призраком Скидса пошатнули и так непрочную психику; во всяком случае, на неизбежный бой с Родимусом Гетэвэй шел если не с полной готовностью умереть, то с неожиданным для себя смиренным принятием. И если с новыми союзниками за спиной агент еще верил, что сможет убить врага и жить; один на один — что самоубийственной выходкой утащит Родимуса и всех, что остались от «фан-клуба Мегатрона», на тот свет; то когда в реакторной корабля появился еще и Циклонус, руки Гетэвэя вконец опустились (точнее, рука, потому что вторую ему отрубил проклятый истребитель). Жизненные силы покинули его; только последний инстинкт еще до конца не затух: «Get away. Уходи.» Умереть сейчас, но на своих условиях, не на виду, не от рук чертовых предателей, — думал он, уходя неверными шагами вглубь реактора, — умереть…       Умереть. Мысли, что с полминуты назад плыли от жара и помех, прояснились. Но как? Неужели… Дайте мне умереть, черт возьми! Перед оптиками мигнула картинка все той же реакторной, спины врагов — рыжая и фиолетовая, и вся решимость разом вернулась к Гетэвэю. Не хочу прощения! Не хочу наказания! На полу перед ним валялся брошенный Великий Меч. Не думая даже, Гетэвэй одним движением собрал с пола себя и оружие, замахнулся —       Свет озарил (ослепил?) его. Ткнувшись маской в неожиданную преграду, Гетэвэй отшатнулся назад. Что за видение? Гигантская рука осторожно приподняла его подбородок, словно вырубленное в камне лицо внимательно заглянуло ему в глаза. Что-то в этом лице показалось Гетэвэю знакомым: не то подобный образ, виденный им на Кибертроне лик верховного божества, не то просто знакомые «бакенбарды» шлема, точно как у покойного Скидса? Да нет, не может быть, это все те три кошмарных дня… Точно такой шлем и броню видел он на немногих сохранившихся иконах! — Праймас, — воскликнул Гетэвэй. — Ты явился мне, чтобы назначить меня Праймом?!       Фигура наклонила голову жестом узнавания… И мгновенно рассыпалась, как это делали аммониты, собралась силуэтом гораздо меньшим и уже несомненно знакомым. Опасность, опасность! (Скидс?!) Системные предупреждения в голове Гетэвэя возникли и рассыпались так же стремительно, как и чудесное видение. Стремительная серия ударов отправила бунтаря кверх тормашками в ближайшую стену; отбиваться с одной рукой, ослабевший от потери масла, он не мог, да и не успел бы. Синяя фигура повисла над ним, прижала его к полу, рот открылся тысячей острых клыков (бездна, откуда у Скидса клыки?!) и… ничего. «Нет!» — услышал Гетэвэй и мог бы поклясться, что это голос Вирля. Скидс, а это явно был он, замер с открытыми челюстями в миллиметре от горла Гетэвэя, словно какой-то хищник, и в другой ситуации это было бы чертовски сексуально — но, знаете, не когда вам уже отрубили руку и возможно убьют на полном серьезе!       Возможно… Он и хотел умереть. Вот как вышло, — горько думал Гетэвэй, — команда Родимуса вся жива, кроме Скидса! Да и с ним непонятно что сотворилось… Быть убитым им было бы символично, наверное — даже красиво? Скидс так и замер, и вблизи Гетэвэй видел и слышал, как подрагивает от напряжения механика в его конечностях: бывший напарник явственно боролся с каким-то инстинктом, достаточно мощным, чтобы даже суперобучаемый мозг не сразу с ним совладал. Бездна, это БЫЛО бы сексуально, если… Если бы не было безнадежно обречено. — Я и не знал, что ты еще пылаешь ко мне ТАКИМИ чувствами, — фыркнул Гетэвэй, вложив в эти слова разом всю горечь и всю насмешку, все наболевшее за миллионы лет разочарование. «Кусай.»       Заметная до того дрожь прекратилась. Укуса, что навсегда освободил бы бунтаря от осточертевшей погони за счастьем, так и не последовало; даже давление там, где чудище-Скидс прижимал свою добычу к полу, вдруг ослабло. Так, так, так! Гетэвэй замер, панически пересчитывая план бегства. Неужели попал по больному? Разбудил прежнего Скидса? Может, еще есть чего выгадать, чего взять у жизни?.. Додумать эту мысль Гетэвэю не дал идеально точный удар локтем в солнечное сплетение: чуть сильнее, и пострадала бы искра; так же вышла только приличная вмятина на капоте, но сознание все равно ухнуло куда-то в темноту.

***

— Спасибо. Подонок, — выплюнул Скидс и, поднявшись, быстро отошел прочь от лежащего Гетэвэя и поближе к явившемуся так вовремя Вирлю. — Да-да, это все был я, — гордый, точно павлин, Вирль по-хозяйски приобнял воскресшего сокомандника за плечи и кивнул изумленным остальным. — Я спас вам всем жизни! Хвалите меня полностью, но только чтобы искренне! — Что это за чертовщина? — в честном недоумении спросил его Родимус. (Этот вопрос по ходу путешествия ему приходилось задавать все чаще и чаще.) — Красные скраплеты с сюрпризом!       Как будто это что-то объясняло. — Что-то они не очень красные, — не сдержался Родди, — и не очень скраплеты! — С двумя сюрпризами, — поправил Вирля Скидс, но покидать его клешнястые объятия совсем не торопился, что в свою очередь очень удивляло Родимуса: до Некроворлда эти двое вроде бы не ссорились, и на том спасибо, но и особо близки не были. Что за внезапные нежности? — Помнишь скраплетов с Луны-1? — смилостивился над озадаченным капитаном Вирль. — Я их тогда приютил, потому что… да сам не знаю, что в голову взбрело, понравились и все тут! В общем, они от меня в щенячьем восторге. А Гетэвэй зачем-то выпустил моих умниц в масляный резервуар вместе с красными скраплетами, что плохо для него, но хорошо для меня, потому что нас не сожрали! — Так. А Скидс тут причем? И — что это было вначале, Праймас? Тоже твоя идея? — сосредоточенно наморщился Родди. — Неа, они все сами! — У скраплетов отличная интуиция, — задумчиво кивнул Циклонус, — и мы все еще внутри телепатического поля Медери. — Скраплеты использовали самые сокровенные мечты Гетэвэя, чтобы подобраться… — Родди неловко закашлялся, мысленно пообещав себе больше не вдаваться в сумбурные глубины фантазий «этого ублюдка». — И ты отозвал их? — Нет.       Все невольно вздрогнули, второй раз за день услышав голос Скидса. Да разве могли скраплеты столь точно имитировать и тон, и интонации?! — Вирль, это правда я. Медери ни причем, я больше не чувствую действия телепатов. — А раньше? — вскинул брови Родимус. — Чувствовал. Несколько часов назад оно исчезло. — Да, наверное, — замялся Родди. — Несколько часов… Точно, Рэтчет его сломал! Но Скидс! Мы, — он отчаянно взмахнул руками, — похоронили… — «Твое тело. Тебя.» — Что за чудеса? Сначала вернулся Тейлгейт, потом ты! Если ты не скраплеты, тогда откуда же ты… — Да? — буднично пожал плечами Скидс. — Похоронили? Не знаю. Помню только, как умирал и хотя бы перед кем-то пытался покаяться… Потом очнулся будто бы в стазисе, за слух не ручаюсь — там будто были Тайрест и там же Скорпонок, и чужие какие-то боты, чисто глюки. И вот эта мразь, — он мотнул подбородком в сторону Гетэвэя, который не то пребывал в глубоком обмороке, не то успешно притворялся, потому что лежачих автоботы не били. — Потом почему-то искры, много маленьких искр и тел… Скраплеты. Было ли там мое? Скорее нет, чем да… Мне нужна была искра. Тогда телепатическое поле было на месте — так я и наладил со скраплетами контакт, функционировал понемногу, но ничего толкового делать еще не мог. Они же, — Скидс развел руками и виновато ухмыльнулся, — жрать хотят, и все тут… Я буквально сделан из них, Родимус, я — скраплеты!       Он горько хохотнул и махнул рукой: пальцы на секунду распались на крохотные частички и тут же собрались обратно, как ни в чем не бывало. — Я — паразит, ребята. Нет, я — ПАРАЗИТЫ! — А потом явились мы! — подытожил Вирль. — Да, — неожиданно тепло согласился Скидс и сам приобнял горе-спасителя за талию. — А знаешь что? Все-таки твои скраплеты очень любят тебя, Вирль. Даже больше, чем жрать! У меня аж башка меньше отъезжает. Ничего, если я еще тут постою? — О-оу, ты меня смущаешь! — Вирль по-птичьи наклонил голову и довольно прищурился, ничуточки, конечно же, не смущенный. — Но ты действительно спас нас, Вирль, — серьезно нахмурился Родимус. — И… его, — он кивнул на неподвижного Гетэвэя. — Помог Скидсу справиться с твоими… зверюшками. — Пфф! Этого? Да гори он синим пламенем, — фыркнул Вирль. — Я, может, скидсову совесть жалел! Вот Скидс, разве ты бы в полном сознании взял и загрыз врага? Не-ет, это было бы в моем стиле, будь у меня рот, разумеется! Но не Скидс. И вообще, Родди, Гетэвэй твой по праву!       Родимус хотел было возразить, но в это самое время зазвонил коммуникатор, и спорить стало не к спеху; когда же наконец появилось время пораздумать, подходящий для мести момент уже безвозвратно прошел.

***

      Что бы ни думали Вирль и Скидс, но для Родимуса Гетэвэй был прощен еще тогда, в пылающих недрах реактора, и больше держать на него зла Родди не мог. Такова была натура настоящего капитана Лост Лайта: быстро вспыхивать и столь же быстро остывать. Проступок Гетэвэя был достаточно тяжел, чтобы ранее неделями занимать мысли Родимуса; но теперь и эта вендетта разрешилась, и Родди чувствовал облегчение слишком большое, чтобы заново заводить мотор вражды. Да! Наступило новое, сложное время, прощенные враги стояли бок о бок с ним перед вызовами этого нового времени, а бывшее начальство только ставило палки в колеса… Так ли плох, например, Мегатрон? (По итогам недели Родимусу прямо-таки хотелось расцеловать этот вздорный подарок судьбы.) Так ли плох Гетэвэй, если под надзором Скидса, прощенного куда ранее Брейнсторма и снова примкнувших к ним камьенок держится тише воды, ниже травы? Так ли плох, наконец, увечный, слепой и обезоруженный десептикон, не получил ли он уже по заслугам, не искупает ли добровольно свою вину?       «Я — паразиты», вспоминал Родди фразу Скидса — и записанное на камеры медблока, последнее «я тварь». Не все ли мы проштрафились, не все ли по-своему паразиты? На роль главного паразита по мнению Родди годился отобравший у него корабль Праул, но и в действиях остальных автоботов бывший капитан после аннексации Земли как-то усомнился — не без влияния Мегатрона, сознавал он, и все же не сопротивлялся крамольным мыслям. Топливный кризис, актуальный даже после запуска синтезаторов, сомнительная политика Совета Миров, тысячи новорожденных искр — дети Луны-1, можно сказать, его собственные! — пугали Родимуса непривычно взрослыми, как понимал он теперь, мыслями, и от этого понимания ему становилось только страшнее. Новые проблемы требовали новых, мирных и мудрых решений, и это отнимало столько сил, что старых врагов легче было принять, или простить и забыть… И, — с надеждой думал Родди, — может, это только к лучшему.