За тех, кого мы приручили

      День и ночь на Луне-1 были условностью, продиктованной внутренними часами титана; в свою очередь, Селестус Максимус равнялся на часовой пояс Иакона с тех самых пор, как Луна-1 заняла свое законное место на орбите Функционистского Кибертрона. Итак, по экспертному мнению Селестуса, был ранний вечер, когда Каон в образе электрического угря втек в медблок. В альтмоде он хотя бы мог ориентироваться и даже немного левитировать — не в пример легче и приятнее, чем вслепую шариться по стенам незнакомого комплекса; да и облик этот, кажется, был приятнее в глазах автоботов, чем знакомый с войны рутмод. Может, и Доминус будет с ним помягче?.. Каон удивился немного, когда после прогулки его не загнали обратно в камеру, а отпустили на все четыре стороны. Но, если вспомнить показавшиеся сначала случайными рассказы Реда, оказывалось, что автобот фактически проинструктировал его и отпустил со вполне конкретным заданием. Разобравшись с удивлением, Каон немного порадовался: с самого Некроворлда он стремился только быть рядом с «Восом», охранять и защищать его! Но и радость эта быстро угасла. До сих пор только чужие боты отгоняли его от лиса, и сопротивление им давало усилиям Каона какое-то направление. Теперь же он, кажется, преодолел все барьеры, кроме последнего: «Вос» — Доминус, «господин» (это имя давалось Каону все легче) — был обижен и мог наброситься на бывшего напарника за любую мелочь, а то и просто по факту существования. Каон не боялся боли: удары Доминуса скорее вызывали в нем особое, острое удовольствие, желание подчиняться еще истовее, желание В ЦЕЛОМ; но Каон никогда не хотел причинить боль самому Доминусу и потому совершенно не понимал, что с собой делать. Большую часть жизни его учили причинять боль и совсем не научили ее избегать. Откровения Реда подали ему идею: автобот сразу и открыто говорил, что боль и раны можно разделить на двоих, но — учитывая КАК эти раны были нанесены, Каону хватало ума понять, что за любое интимное предложение Доминус может случайно предложить ему покинуть здание. Или позаботиться, чтобы безоружный ныне ДЖДшник покинул здание в виде металлолома… Настоящий Вос мог убивать с закрытыми глазами, со связанными за спиной руками, в образе минибота — в этом Каон не сомневался.       Размышляя так, «угорь» молча свернулся в углу медблока и машинально наблюдал за так же безмолвно работающим миниботом. Все-таки Доминус был медик, не по рождению — таких сразу видно — но по образованию. Освоившись немного, он уже не держал оборону на высшей точке комнаты; он методично открывал каждый ящик и шкафчик, вытряхивал какие-то инструменты, со звоном кидал их обратно по поддонам. Изящные руки его работали точно и резко, каждое движение было отточено до миллиметра. В одном из нижних ящиков нашелся обрывок металла: Доминус одним движением располовинил его скальпелем и, повозившись немного с непривычным оборудованием, заварил обратно. Довольное «гм!» — единственное, что услышал от него Каон за ближайший час. Доминус хозяйничал, наводил свои порядки в учиненном или не разобранном до сих пор местным медиком творческом хаосе. В своих стараниях он, кажется, случайно добрался даже до встроенного оборудования: свисающий с потолка манипулятор в ответ на попытки подвинуть его деликатно оттолкнул минибота. Ничуть не огорченный, Доминус продолжал ревизию. В заляпанной коробке с кучей «непонятно чего» на поверку оказался покрасочный набор: Доминус молча, не поворачиваясь, поманил Каона к себе. Следующие полчаса были прекрасны, потому что боли Каон все еще не боялся, а кое-как обработанная Церебросом рана от метки идеально подходила, чтобы испробовать на ней еще одно подзабытое умение. К тому же, из-за новой разницы в росте Каону пришлось сесть на пол, а Доминусу — стоять во весь рост между его расставленных коленей. В результате рана была успешно отшлифована, загрунтована и даже закрашена (каким цветом, Каон сказать при всем желании не мог), а сам бывший ДЖДшник — готов на буквально любые непристойности, только бы «Вос» уделил ему еще хоть немного внимания. К сожалению, никаких непристойностей ему не светило. Приходилось довольствоваться ролью манекена и радоваться, что пока хотя бы не гонят… Доминус яростно копался в бесконечном, куда большем, чем казалось из-за полутьмы, медблоке и, кажется, не собирался прекращать, пока не перероет и не переложит абсолютно все. Каон осторожно потрогал пальцем свежую краску на своей груди, лизнул палец — не мажется? — и, удовлетворенный результатом, снова ушел в альтмод. Так он лежал, почти не мучаясь даже скукой, потому что мог наблюдать за Доминусом. Ради развлечения он начал мысленно составлять список, но быстро сдался, потому что не знал названий, а записывать инструменты как «та длинная фиговина» и «крюк?..» только бессмысленно забивало голову и, вероятно, не продержалось бы ни дня в привередливой памяти звероформера. Гораздо приятнее было просто смотреть на худую спину со свисающими своеобразным боа половинками хвоста и вычурными кисточками ушей, и понимать: они с Восом живы, относительно свободны и даже практически примирились! По крайней мере, Доминус не боялся и не брезговал касаться его…       Наступившая ночь прервала все занятия Доминуса. В доме Максимусов, видимо, придерживались жестких распорядков во всем: с точностью до минуты свет окончательно погас, густая тьма поглотила шкафы и полки, а на полу зажглись желтым указатели. На запястье Доминуса загорелся теплый светлячок — портативный фонарик. Подсвечивая себе путь, он уверенно направился в уже знакомом ему направлении; Каон беспрепятственно следовал за ним, «плыл» в сантиметрах от пола, едва не касаясь рыбьей зубастой мордой голеней напарника. Терзаемый смутными сомнениями и желаниями, бывший кон снова парадоксально спасался подсказками нового союзника-автобота: Ред, сам не зная или догадываясь, дал ему опору, позволил на мгновение перестать угадывать — приструнив, не бросил, а по возможности четко обрисовал новую задачу. Помня общий тон его объяснений, Каон держался смирно; в глубине искры он скорее чувствовал, чем сознавал, что все «десептиконские» грубые выходки не являлись десептиконскими в прямом смысле слова и делу совсем не помогут. Это Доминус, если захочет, пускай творит с ним, что угодно! А сам он будет послушным зверем, и довольно с него…       Указатели привели их в спальню. Была это гостевая комната или переоборудованная камера, сказать было невозможно; в любом случае, кровать в ней была рассчитана на одного крупного бота и могла бы, в принципе, вместить их обоих. Каон, впрочем, был готов и ночевать на полу. Наличие лишь одной заправочной станции его тоже не смущало: дел у него на Луне-1 пока было раз-два и обчелся, дозарядиться он мог и днем, на самый крайний случай и от розетки, зря он, что ли, генератор? (Дополнительные порты под электрические кабели у него были там же, где вся техническая начинка, в спине.) Да, он поставил бы на то, что Доминус мало что не пригласит его на кровать — еще леща снова выдаст, подберись Каон чересчур близко! Ни о каком соединении, даже чисто физическом «липком», речи пока и близко не шло. Был у задумки Каона и второй нюанс: «Вос», хоть и был формально его единенным партнером, в постели имел очень специфические вкусы, одним из которых было одностороннее соединение. Последние семь лет Каон подозревал, что продиктовано это было скорее осторожностью, чем действительным предпочтением — очень уж легко было шпиону в порыве настоящего чувства выдать себя с потрохами. (Поговаривали, что другие спецагенты автоботов нарочно могли соблазнить офицера-десептикона, чтобы добраться до секретной информации!) Но, конечно, была особая прелесть и в том, чтобы видеть партнера насквозь, не раскрываясь при этом самому. Доминус имел право снова требовать того же — мог вообще ЧЕГО УГОДНО требовать, и Каон послушался бы. В конце концов, — размышлял он, — это даст тому почувствовать свою власть над партнером, контроль, убедиться в том безмерном обожании, в котором Вос по понятным причинам усомнился. Любовь, которую Каон не умел и не задавался даже целью выражать словами, собиралась в абстрактный образ: туман перед внутренним взглядом, облако густого пара, тяжелое, сладкое и розовое, как топливо (Каон вообще многое в жизни машинально пробовал на вкус, а что не попробуешь — представлял); заряженная до искр, нагнетенная под давлением взвесь в буфере отправки — не надо ничем делиться в ответ, только подключись и забирай!.. Но Доминус замер, словно был отвлечен и вдруг опомнился — и одним резким жестом указал Каону на дверь.

***

      Не на пол. Не в угол. Вон из комнаты! Каона словно ледяной водой окатили. Все нежные чувства, которые он лелеял, обрушились карточным домиком. На мгновение только холодное, морозное бешенство овладело им. Все, за что он боролся!.. Нет, он никогда не напал бы на Воса, но в гневе вполне способен был разворотить ближайшую стену, особенно не на борту родной «Мирной Тирании»! Электрический ток привычно ринулся к рукам… Боль куда худшая, чем от ударов когтей, пронзила его от генератора в груди до ключиц. Каон пошатнулся, оглушенный, и послушно развернулся к выходу. Машинально, как в тумане, он наощупь нашел в коридоре открытую дверь соседней каюты, держась за косяк, еле сполз в альтмод — нужна была хоть эхолокация, чтобы не ввалиться ненароком еще к какому гостю, — добрался до пустой кровати и рухнул, баюкая бедные свои плечи. Боль эта, в отличии от прежней, не вызывала у него никаких положительных чувств: она шла изнутри, раны были по-настоящему серьезными и нанесены были не с намерением… восстановить иерархию, что ли, подчинить его? Нет, Тарн пытался убить его, бессмысленно, потому что проще напасть на того, кто не сможет ответить, чем на взбесившего его Оверлорда. Разве так должен был поступать кон, вдоль и поперек читавший все работы Мегатрона?       Еще на Некроворлде Каон постановил для себя, что в ответ отречется от извратившей саму себя системы. Теперь же «мы сами за себя», подразумевавшее изначально только их с «Питомцем», силами Реда приобрело более широкий смысл, а проснувшаяся из спячки совесть уже не вызывала столь резкого отторжения. Да, — упрямо думал Каон, — захочу и буду лучше всех этих! Лучше самого автоботского автобота! Обнимайте меня, хвалите! Здесь, кажется, так принято? Я заслужу! Простая, не доходившая до него все миллионы лет мысль озарила его внезапным откровением. Он мог стать лучше даже Воса! Не умом и не ловкостью, конечно, но он мог — с самого начала был не склонен! — мог не повторять ошибки зазнавшихся командиров. О, кто лучше подойдет на эту роль, чем не страшащийся боли? Если подумать, ему, как связному ДЖД, вне поля боя постоянно приходилось самому унимать свой гнев, смиряться с самыми дурацкими ошибками в хитросплетении коммуникационных систем корабля или просто дерьмовым сигналом. И, если подумать, общество тоже было всего лишь системой коммуникаций, не так ли? Не важно, кто носил какие цвета и в каком теле был выкован или собран. Автоботам понадобились миллионы лет войны, чтобы действительно понять это; десептиконам — чтобы понять, что с этим дальше делать. Сравнение понравилось Каону: да, он мог и твердо намеревался отныне терпеть особенности всех, так сказать, программ этой системы; не срываться, не беситься и, в конце концов, показать всем на этой Луне, что такое настоящий — пусть и без метки — десептикон.       Боль отступила; тоска и гнев выгорели и, предоставленный сам себе, Каон почувствовал необычные усталость и спокойствие. Никаких врагов и жертв, не за чем гнаться. Может, завтра он снова будет наблюдать за работой Доминуса, может — Ред найдет ему какую-нибудь задачку… Каон сел, потом, на ходу выворачиваясь в альтмод и обратно, добыл из стены заправочные шланги и, сидя на краю кровати, как раз пытался приладить их — руки при попытке достать собственную спину не слушались, словно в них перегорела еще какая-то проводка, — когда в комнату вошел Вос. Почему именно он? Такие легкие шаги могли принадлежать только двоим из виденных Каоном ботов, а Цереброс, ну, не цокал по полу коготками?       Каон не двигался — его не просили. Доминус уверенно защелкнул в порт на его спине один заправочный пистолет, второй отобрал и обошел кровать, заодно захватив с собой и… о! Каон вцепился обеими руками в край кровати и зашипел. Конечно! Обиженный напарник с самого начала нарочно вел его за собой, и нарочно же заставил вариться в собственных мыслях до полной готовности. «Вос» был по-прежнему хитер: теперь все, что бы он ни делал, казалось его собственной инициативой! А без предупреждения вытянутый на всю длину кабель инфосоединения вообще больше толком не давал Каону думать о чем угодно. По верху сознания плавало только «замри» — чтобы Вос ненароком не помножил на ноль кабель и его всего за компанию, — и «молчи». Каон все-таки застонал — тихо, сквозь зубы, скорее долгий, тоскливый вздох. Он никогда не стеснялся кричать и просить, и Восу это нравилось; но здесь Каон попросту не знал, кто находится за стенкой, и ужасно не хотел, чтобы этот потенциальный кто-то вломился к ним. (Еще вчера он думал, что автоботам даже выгодна была бы его «случайная» смерть, теперь же скорее боялся, что кто-нибудь по ошибке ринется на помощь.) Вос попытался забраться к нему на кровать: не верхом, что было бы логичнее, а на край постели между его ног. Не преуспев, он бесцеремонно задвинул Каона коленом подальше, как мешок с инструментами, и ОХ, все детали ниже пояса тоже мгновенно вспомнили, зачем и для кого они там! (Не больно — легонький — не прекращай…) Каон чувствовал, что еще немного, и давшая название «липкому» соединению смазка попросту начнет подтекать из нижней панели на кровать, чувствовал плотный, как тиски, разъем в чужой груди и натяжение своего захлестнутого вокруг ребер кабеля, и знал, что Вос — Доминус — до малейшей детали видит все его реакции. Каон принадлежал ему всегда, телом и разумом, желательно — обоими сразу… Но Доминусу будто все чего-то не хватало. Он потянулся было целоваться — и тут же бросил, уткнулся губами в закрашенное им же пятно на ошейнике и снова бросил. Каон чувствовал все прижавшееся к нему легонькое тельце лиса; может, Восу не хватало ДОСПЕХА? Эту мысль он обрубил в корне и осторожно принялся гладить партнера, нащупал мягкую «гармошку» на сгибе бедра (так странно было узнавать ее в рутмоде!), гладкую панель между ног… Вос отбросил ощупывающую его руку. — Бессмысленно, — первое слово, что Каон услышал от него за весь день, и последнее. Почему?       Доминус выдохнул — в этом выдохе слышался рык, — и весь как-то сложился, словно выпустил из себя весь воздух, свернулся клубком на коленях у партнера. Каон машинально сгреб его: до странного привычно, как будто делал это уже тысячу раз. Он и делал! Доминус — «Вос» — доверялся ему, не вполне добровольно — зверем, добровольно — в образе ружья! Ручной — нет. Родной! И вот она, вычурная форма, которую пальцы Каона угадывали в любом альтмоде, но которую ему никогда прежде не позволено было держать — никогда, даже в тот жестокий день, когда разум «Воса» был вырван и заперт в изломанном уже дракой теле — и кем? Гадким дезертиром, почти тезкой Тарна, ботом, которого ДЖД и терпели-то только за постоянную поставку шестерней трансформации…       В этот раз Каон не успел остановить ни мысль, ни волну горького сожаления, что захватила его врасплох. Доминус извернулся в его объятиях, наполовину сполз куда-то назад — но не в попытках освободиться, как испугался тот: без предупреждения — Доминус все время молчал, точно вообще забыл, как говорить — холодные пальцы коснулись инфопанели Каона, и дробь секунды спустя за ними последовал штекер. Полное соединение нахлынуло сплошной бирюзовой волной, мутной и нефильтрованной: чужие страх и неловкость и жгучий стыд, неожиданные воспоминания времен аж до Междуцарствия, глубоко засевшая боль и — и просто совершенно невыносимый поток ЧЕГО-ТО, что — кто — было… Вос?! Каон машинально свел лопатки, из последних сил удерживая пластины брони полностью раскрытыми, и все-таки закричал.