За тех, кого мы приручили

      Ощущение чистого абсурда захватило Родимуса с большей силой, чем за все путешествие. Стоя перед фальшивыми божествами на Медери, он на полном серьезе готов был спорить и бороться с ними; все самые невероятные повороты пути Лост Лайта он встречал с острым словцом и пушками наготове. Но теперь… Он сидел в самой глубине незнакомого бара, наполовину распластавшись по столику, и со скрипом возил пальцем по запотевшему стакану с энгексом. Глаза немногочисленной публики были прикованы к застывшей на нескольких экранах заставке; таймер отсчитывал секунды до начала действа. Так обычно ждали трансляции гонок или других, менее популярных спортивных состязаний, но сегодня иное зрелище вызывало любопытство толпы — болезненное и извращенное настолько, что на таймере оставалось еще три минуты, а Родимус уже отгородил себя от зевак стеной из нескольких пустых стаканов. — Почему?       Он бросился к Мегатрону сразу же, как судья произнес последнее слово приговора, отталкивая поднявших автоматы Функционеров. — Почему? Что случилось, Мегз, отчего ты сдался?! После всего, что Магз для тебя сделал… — Нет, Родимус, — тихо покачал головой Мегатрон. — Ты слушал, но не слышал… Об этом он и говорил со мной тогда, к этому и шел. Магнус никакими силами не смог бы заставить комиссию помиловать меня, но он заставил их меня выслушать. Показал нас миру настоящими — не злобными карикатурами, какими органики пугают своих детей, не абстрактными, бездушными машинами, а живыми, честными, раскаявшимися. Не надменными сверхсуществами… Мы насмешка природы, Родимус! Жалкий и дикий народ, спустя миллионы лет еще неспособный распоряжаться высокими технологиями, с которыми по недоразумению был рожден — но все же НАРОД, и бездна меня побери, если мы не стараемся! И теперь вся галактика видит это. Может, это означает начало новой эры. — Это означает, что мне придется собственноручно убить тебя! — Родимус сжал кулаки и даже топнул ногой, как упрямый ребенок. — Или поспособствовать этому! Что ты наделал, Мегз! — Если ты не хочешь, — прорычал Мегатрон, шагнув ему навстречу; тень его упала на Родимуса, и даже тень эта казалась ему непосильно тяжелой. — Не приходи. Не смотри. Но и мне не мешай! Я не ХОРОШИЙ бот, я эгоист и трус и приму все, что готовы мне дать остальные, даже если это причинит им боль — чтобы только не попасть в руки врагу… Забудь обо мне, Родимус. Вы уже столько сделали для меня, а я — из этого всего я не заслужил и пули в лоб!       Родимус должен был разозлиться, дальше кричать на него, вылететь из зала кипящим от ярости или вынудить Функционеров под руки тащить его прочь… Был должен, но попросту не смог. И вот он сидел, уткнувшись лицом в сложенные руки, и бессильно размазывал сопли и слезы по хромированным орудиям под назойливые звуки телевизионного таймера — машинально вцепившись в полупустой стакан, как будто чужие боты могли и захотели бы украсть его мутное пойло. Здесь никто не знал Родимуса, не мог ни остановить его, ни проявить участие, таймер над головой противно тикал… Три, два, один. Ноль.

***

      Никто толком не знал, как должна выглядеть казнь: она по правилам могла быть абсолютно какой угодно. Но любой, автобот или десептикон, интуитивно нарисовал бы ее правильно. Речь не шла о банальном расстреле: личная месть требовала глубоко личного, интимного подхода, зрелище яркое и горестное для чужих и участников. Холодное оружие, яд — но непременно из рук и на руках у самых близких… Синяя заставка сменилась картинкой: не зал и не пыльная площадка под открытым небом — медблок. Вдоль стен коридором выстроились разномастные боты, все, кто участвовали в осаде на Некроворлде и остались в живых, кроме двоих. Не было капитана; не было и Ультра Магнуса! Зрители в барах, на кораблях и базах зашептались, тыча пальцами в экран. — Пациент Мегатрон, — говорил Рэтчет, — серийный номер 071-980…       Мегатрон не лежал на операционном столе. Он стоял, прислонившись к стене; с обеих сторон его держали под руки сам Рэтчет и Циклонус: совсем немаленького роста, оба едва доставали ему до плеча. Все это смотрелось странно, чуть неловко, будто что-то помешало задуманному вначале плану, и команде приходилось импровизировать. Публика смотрела и ЗНАЛА, как это должно выглядеть на самом деле! Единственный бот достаточных роста и силы, чтобы, стоя за ним, в одиночку удерживать Мегатрона в последних, смертельных объятиях… Минимус Амбус стоял первым в ряду — крошечная, тощая фигурка едва ли по пояс остальным. Его лицо и белые пластины доспеха были разрисованы красными полосами, местами чуть смазанными и кривыми, словно руки рисовавшего дрожали; на левой кисти был намотан обрывок атласной ленты. ЭТО тоже были символы, понятные каждому кибертронцу: такой лентой символически связывали руки супругов во время церемонии единения — свадьбы; у Минимуса эта лента была даже не отрезана, а именно оторвана клочьями. Исчезший когда-то бесследно перед собственной свадьбой и до сих пор успешно скрывавшийся от любого внимания прессы жених настоящего Ультра Магнуса произвел фурор, на суде назвав себя собственным именем, и теперь он же окончательно признавался в любви к приговоренному, не скрывал горя по всему, чему уже не быть. В довершение картины предплечье Минимуса было сверху донизу располосовано одним ударом когтей — тонкие, глубокие порезы до самого металла. На закопченном экране в баре Родимус видел, как неотрывно глядели друг на друга Минимус и Мегатрон; как взгляд Мегатрона зацепился за эти царапины, и как тот горестно скривился: напрашивалась мысль, что Минимус нанес эту рану себе сам…       Родимус пришел к нему сразу после суда, что-то кричал, захлебываясь словами. Минимус не слушал его: он механически чистил каждую деталь «доспеха Магнуса» и складывал на пол, как на судмедэкспертизе. — Это было карьерное самоубийство, — сказал он тогда, — Магнуса больше нет. Можешь попрощаться, только прошу, делай это тихо.       К тому моменту, как Минимус явился к брату — перелеты между лунами были короткие и удобные — доспех уже забрали. «Магнус», как и его подзащитный, завещал свое тело медицине, и вернуть его Минимус уже в любом случае не мог. — Я, кажется, повредился, — сказал он Доминусу, извиваясь от неудобства, — когда снимал доспех… Не смогу надеть его завтра. Мне нужна справка от врача. — Ты же знаешь, — тихо пробормотал брат ему на ухо, резкими движениями прощупывая «поврежденную» броню. — Для кого справка? Тебя никто не заставляет… — Я не могу, — прошептал Минимус, — понимаешь? Я не знаю, для кого… Для меня? Доминус, я не могу, я сам умру, помоги мне…       В последние дни ему часто приходилось разыгрывать слабость; но именно в этот момент слабость одолела его по-настоящему: мучительно хотелось свернуться, спрятаться на груди у брата, чтобы старший защитил его, каким-то магическим образом привел в порядок его разваливающуюся жизнь… Только Доминус не делал этого ни раньше, ни теперь. Резкая боль привела Минимуса в чувство; Доминус отвернулся к монитору и что-то быстро печатал. — Неисправного должно быть видно издалека, — фыркнул он. — Ничего, через неделю будешь как новенький!       Минимус в его глазах не желал оказать Мегатрону единственную, последнюю честь, не иначе как из слабости, а слабость заслуживала только презрения. Доминус ударил брата не ради алиби, а из отвращения к трусу; в другой раз они поссорились и даже подрались бы, но теперь Минимус молча стерпел удар. Справка действительно была нужна ему для успокоения совести, но на все, что он делал, у него были и более веские причины… — Операция: извлечение искры, вероятность летального исхода сто процентов, согласие документировано. Оперирует Вирль, — говорил Рэтчет. — Первый ассистент — Рэтчет из Вапорекса.       От его запястья к открытой груди Мегатрона тянулись медицинские кабели, зрелище не двусмысленное только и только потому, что у кованых медиков (по той самой причине!) эта пара коннекторов как раз была вынесена в руки. Что связывало его с Мегатроном и что — Мегатрона с Циклонусом, кроме той памятной осады на Некроворлде? Все это выглядело неправильным, случайным… К тому же Рэтчет никогда не проводил «тайм-ауты» перед операцией сам: он или работал один, или всю волокиту за него делали ассистенты, а от него не слышали ничего, кроме беззлобной ругани. Зачем же сейчас? На казни? Голос его звучал непривычно, механически — и зрители один за другим с изумлением понимали, что происходит. В моменты боли или опасности, будучи серьезно ранены, кибертронцы, как и органики, зачастую регрессировали; но не в детство, которого у них толком и не было, а в самую основную свою функцию. Непрошибаемый Рэтчет взял на себя роль, слишком тяжелую для «Магнуса», и сам пошатнулся: ничем не выказывая душевную боль, он просто БЫЛ в самом базовом смысле слова, был медиком, простой скорой, теряющей очередного безнадежного пациента. Был ему монитором жизненных функций и самым простым обезболивающим… Вперед вышел Вирль. Мегатрон напрягся, словно пытался вырваться из захвата, но на лице его не было злости — только страх и слабая улыбка благодарности. Рэтчет и Циклонус железной хваткой удерживали его на месте, не позволяли отступить и позорно извиваться пред лицом смерти. — Расширитель. Еще расширитель, — механически говорил Рэтчет.       Брейнсторм молча подавал инструменты. Грудные пластины у крупной военной техники не раскрывались веером и не поднимались капотом, как у стандартной конфигурации; только нижняя часть «киля»-грудины уже была раскрыта, обнажая технические разъемы. (Туда и уходили медицинские кабели.) — Ну что, предатель, — сказал Вирль. — Тик-ток? Время пришло?       Его лицо не выражало ничего, потому что не было лицом — схематичный фонарь с насекомоподобными антеннами, но во всей напоминающей здоровенную хищную саранчу фигуре так и просвечивало крайнее смущение и неудобство; слова, задуманные как насмешка, прозвучали просьбой и извинением. Вирль одним движением сорвал с груди Мегатрона автоботскую метку — слишком маленькую для гиганта, когда-то принадлежавшую Бамблби — и, отшвырнув ее, подцепил клешней лишенную знака пластину. Расширитель, еще расширитель… Металлические распорки хрустнули под мощью пытающейся рефлекторно закрыться брони, но все-таки удержались. Зеленая искра осветила медблок неровными всполохами; Мегатрон все-таки дернулся, чуть не подняв в воздух держащих его ботов, и тихо, жалобно заскулил. Циклонус одним отточенным движением вжал его обратно в стену и молча уткнулся рогатым шлемом ему в плечо; раздалось тихое, низкое гудение, какая-то простая и древняя, как сам мир, мелодия: Циклонус пел колыбельную для предателя. Свет искры отражался в темных клешнях Вирля, казалось — один удар, и все закончится… Но клешни раскрылись еще одними клешнями, куда меньшими и идеально чистыми, как полагалось на операции — из-под крышек еще валил пар и капал конденсат: руки не вполне медика, но часовщика! Это Рэтчет еще на Лост Лайте после долгих уговоров «починил» Вирля, и тот ни на что не променял бы эту сумасшедшую, собранную из чего попало модификацию. С невероятной осторожностью он один за другим отделял ведущие к искре провода, затем несколько удерживавших стеклянное окошко зажимов, и вот сама искра — похожий на шаровую молнию сгусток энергии — пульсировала у него в руках, с каждым сполохом все более тускнея… Надрывный гул, который зрители до того могли посчитать за сбои в микрофонах, оборвался последним судорожным выдохом: вентиляторы Мегатрона остановились, красные оптики потухли. Рэтчет и Циклонус осторожно уложили на пол обмякший в их руках корпус. Вирль торжественно держал гаснущую искру над столиком с инструментами; Брейнсторм молча орудовал крошечными пинцетами. Первый лепесток цветка полыхнул, осветившись на мгновение зеленым, затем второй… третий… четвертый. — «Сначала ты вспыхнешь, затем истлеешь и наконец погаснешь, » — хрипло произнес Минимус, — «и будущее твое неминуемо станет вчерашним.»       Едва тлеющая искра в клешнях Вирля совершила последний оборот и исчезла. Без нее в медблоке словно стало холодно и темно — где-то далеко зрители приникли к экранам… Но лишь на мгновение. Мощная волна зеленого света снова осветила комнату: сжав кулаки и зажмурившись, Минимус Амбус стоял с распахнутыми грудными пластинами — такая же зеленая искра в хрупком, словно фарфоровом, корпусе! Вслед за ним раскрыли грудь Рэтчет и Циклонус, Вирль и Брейнсторм, все эти разные боты — Наутика и Скидс с зияющей зубастой пустотой вместо искры, малыш Тейлгейт и так и не снявший плаща «священник Мортилуса» Сверв, Велосити и Хромдом… Многих других уже не было с ними, но и так словно весь космос зажег свои звезды в этой маленькой и печальной комнате! Последняя синяя искра загорелась прямо под камерой: трансляцию вел Ревайнд. — Мы все едины, — говорил Сверв, — мы все братья и сестры! Праймас породил нас, и Мортилус однажды примет нас! И сегодня мы собрались, чтобы попрощаться с нашим братом, Мегатроном… — Время смерти: час и тринадцать минут, — похоронным голосом отозвался Рэтчет…       И тут словно что-то произошло с трансляцией. На считанные секунды картинка дернулась, пошла рябью и мушками; у некоторых, подальше от Кибертрона и его лун, на экранах даже снова включился ненавистный таймер. Помехи, впрочем, тут же рассеялись: Минимус Амбус, одной рукой безуспешно утирая хлынувшие в тот самый момент слезы, второй судорожно зажимал собственную камеру искры. — Прошу простить меня, — глухо пробормотал он. — Мы не учли, что вспышка способна вызывать проблемы с сигналом.       Брейнсторм бережно уложил созданный им цветок в шкатулку. Тейлгейт подал ему отброшенную ранее Вирлем метку; Брейнсторм закрепил ее на крышке. Многоликий при жизни, в смерти Мегатрон был автоботом. Окруженный командой, теперь уже Минимус принял на руки драгоценную ношу и направился прочь из медблока: там, снаружи, его уже ждал его собственный старый корабль, взятый на один день у Форт Макса — единственный доступный и способный на квантовые прыжки. Если какие-то идиоты и намеревались увязаться за похоронной процессией — уничтожить ли, почтить ли память о казненном — им это не удалось. Корабль звездочкой исчез в пространстве…

***

      В замызганном баре на Кибертроне незнакомый бармен присел на корточки перед валяющимся под столом пьяным телом, перевернул его, потрепал за щеки: — Хе! Гонец. Нормально тебе? — Врррм, — промычал Родимус и всхлипнул, втягивая носом соплю. Моральных сил двигаться и тем более подняться у него, несмотря на полную под завязку батарею, не было. — Ща вечерние гости придут, а ты тут лежишь… Иди-ка ты домой, гонец, от греха подальше, — постановил бармен и, взяв его за шкирку, потащил к выходу.