У секретов есть издержки

Терпеть этот день — самое сложное занятие. Миша изводит себя мыслями о том, что поступил неправильно, что с его губ слетела такая глупость. Дженсен не прав, но это его ошибка, и это не значит, что Миша должен был вести себя подобным образом. Как только боль стихает, а состояние нормализуется, Миша возвращается к съемкам и старается быть настолько профессиональным, насколько позволяет Джаред. Удивительно, но заметив пробежавшую кошку между Эклзом и Коллинзом, Падалеки не решается вести себя, как задница. Никто не задает вопросов и Миша невероятно счастлив. Вернувшись в гостиницу, он чувствует себя мальчишкой, которому не ответила взаимностью старшеклассница. Он, сорокалетний с хвостиком мужчина, воспитывающий двоих детей, сидит на полу своего номера и изводит себя мыслями о романе с другим мужчиной. Ересь какая-то. Поддержка и добрый пинок под зад ему сейчас бы не помешал, поэтому он набирает Викки и висит с ней на телефоне порядка двух часов. Они, кажется, успевают обсудить все на этом свете: новости в стране, проделки Мэйсон, шатающиеся зубы Уэста, работу, книги, еду, тоску по близости друг с другом, но только не Дженсена. Как только Миша слышит знакомое имя, разговор моментально перетекает в обсуждение будущего ремонта. «Стало слишком сложно. Нам нужно понять, как дальше работать вместе. Объясню позже, сейчас не подходящее время, милая», — единственное, что он говорит Викки. Детские крики в трубку, искренняя улыбка, слезы, скатывающиеся по щекам — семья будет рядом всегда. Будет принимать тебя таким, какой ты есть. Будет холить и лелеять, даже если ошибаешься. Мишу переполняет благодарность за этих троих. Прямо сейчас они находятся в другой стране, за тысячи миль от него, но он чувствует себя гораздо лучше. Хватает одного осознания, что его любят и ждут. Стук в дверь прерывает размышления о прошедшем теплом разговоре. Миша смотрит на часы — полночь. Кому он понадобился в столь поздний час? В голове мелькает мысль, что это их с Дженсеном время, но Миша не дурак, чтобы поверить в возможность его прихода. Поднявшись с пола, он смотрит в зеркало и еще больше сокрушается от вида заплаканных глаз. Черт с ним, терять нечего. Он говорил с семьей и позволил себе слабость. Кого это волнует? Дженсен стоит в дверях, как высокооплачиваемая модель, демонстрирующая на показе трендовые шмотки. Нет, он не старается произвести впечатление, он всегда такой: идеальный, выглаженный, стильный, даже если волосы совсем растрепались, а запах алкоголя смешался с дорогим парфюмом. Он смотрит на Мишу обреченным взглядом, будто пришел с целью сказать нечто, что разобьет всем присутствующим сердце. Коллинз готов: ногти крепко впиваются в ладони, скулы ходят ходуном, а взгляд пустеет. Неприятное дежавю заставляет подумать о том, как в начале дня он был рад приходу Дженсена, но все понеслось к чертям собачьим. — Черт… — мнется Дженсен, замечая припухшие глаза Коллинза. — Не меняй тему, ты пришел с чем-то конкретным. Говори и уходи, пожалуйста. Дженсен оборачивается по сторонам, оглядывая коридор и Мише приходится отойти в сторону, неохотно приглашая мужчину в номер. Устраивать сцену на весь этаж — не лучшее решение. Эклз не может оторвать взгляда от Миши, который прислоняется к стене и разглядывает узор на картине. Он хочет, чтобы все прошло как можно быстрее. — Дженсен, я очень устал… Сегодня был сложный день для меня, — Миша потирает переносицу. — Я понимаю, что ты выпил, к тебе вернулась уверенность, но давай оставим разговоры до того момента, пока ты не сможешь мне сказать все в лицо без допинга. Прояви уважение. Миша обходит его стороной и возвращается к входной двери, нажимая на ручку и пытаясь спровадить. — Я не настолько пьян, — Дженсен сокращает между ними расстояние и кладет руку сверху Мишиной, пытаясь помешать ему открыть дверь. Дженсен напористый: он буквально зажимает Мишу в угол, осторожно захватывая его подбородок и заставляя смотреть прямиком в зеленые глаза. В этом крошечном и темном пространстве слышно, как колотится сердце Миши и как усиливается дыхание Дженсена — он закипает, как чайник на плите. Миша ненавидит себя за то, каким податливым и требовательным становится его тело, ведь Дженсен держится в паре сантиметров и не касается, а его бедра тянет будто магнитом. Грудь вздымается, руки тянутся к кожаной куртке, хватаясь за нижний край, но не переходя границы. Пальцы пытаются почувствовать знакомый материал. Мише требуется осознание, что Дженсен здесь — теплый, настоящий, возбужденный. — То, что с нами происходит… — горяче шепчет Дженсен, задыхаясь от близости, — это все… не нормально. Мы должны… должны что-то… сделать… — Так сделай, ты же пришел, чтобы сделать это, — низко шепчет Миша, совершенно теряясь в этом ощущении. — И я сделаю. Хочешь знать, что я сделаю? На губах появляется пошлая улыбка. Кажется, он хочет расставаться с Коллинзом долго, жестко и горячо. — Не знал, что ты любитель грязных разговоров. Но, пожалуйста, продолжай! — Я хочу, чтобы из твоего номера доносились такие крики… — Дженсен мокро облизывает губы, прикусывая их, выставляя себя напоказ. — Хочу, чтобы на нескольких этажах слышали, как я трахаю тебя. Слышали и завидовали, потому что их никто и никогда не будет так трахать. Миша раскрывает рот, пытаясь заглотить как можно больше воздуха. Его лихорадит, по спине уже стекают струйки пота, хотя в комнате не так уж и жарко. Мелькает мысль, которая заставляет улыбнуться про себя: «Если бы король Ада существовал, Дженсен был бы его правой рукой. К черту, он и был бы королем Ада». — Хочешь, чтобы все наши коллеги, все наши друзья услышали, как я кончаю с твоим именем на губах? Хочешь, чтобы все знали, как оно звучит во время экстаза? — Хочу, детка, хочу тебя так сильно. Я так скучал по тебе. Боже, я так скучал… Дженсен разрывает тонкую нить, жестко впечатывая Мишу в стену. Он хватает его за бедра, пытаясь усадить на себя. Царапины на ногах, на спине и груди — он сделает Мише больно, чтобы они вместе разделили то, что происходит внутри. А потом он будет заглаживать свою вину, будет воссылать к нему молитвы, будет просить о наказании, покажет, как он сам себя может истязать за то, сколько боли пришлось испытать в эти ужасные дни. Миша слишком добрый, слишком услужливый, заботится о том, чтобы Дженсену было хорошо. Разрывая объятия, теперь он толкает зеленоглазого к противоположной стене и разбирается с ремнем. У них еще никогда не было подобных ночей. И Дженсен был прав — не настолько алкоголь проник в его рассудок, чтобы в корне поменять решение. Просто он всегда нуждается в Мише, нуждается в его поддержке, заботе, внимании... во внутренней заполненности. В какой-то момент они оказываются на подоконнике и голая задница Миши буквально прижимается к стеклу, пока Дженсен обхаживает его член. Коллинз думает о том, что будет, если их застукают люди. Наверняка они будут тыкать пальцами, смеяться или радоваться, что у кого-то здесь бурная сексуальная жизнь. А может, это будет кто-то из команды. Тогда предполагаемый зритель, осознавая масштаб трагедии, стыдливо прикроет глаза ладонью и постарается больше никогда не пересекаться с ними взглядами. Хочется сказать об этом, но так не хочется прерывать раскрасневшегося, красивого, тяжело дышащего мужчину, который находит прямо сейчас свое утешение в том, чтобы доставить Мише удовольствие. Коллинзу много кто нравился в течение всей жизни, но только Эклз занял почетное место рядом с Викки. Эта мысль приносит удовольствие и страх. Нельзя сравнивать жену и любовника. Нельзя. Если ты ставишь людей на один пьедестал — значит признаешь, что чувства к ним равноценны. Нельзя. Никак нельзя это делать. Дженсену возможность быть застуканными будто приносит двойную порцию удовольствия. Он скидывает с себя последнюю деталь одежды — майку — и поднимается на подоконник вслед за Мишей. — Не глупи, нас заметят... пойдем на кровать, — откидывая шею, шепчет Миша. Дженсен закатывает глаза и неохотно спускается, услужливо протягивая Коллинзу свою руку, а затем прижимая его к губам. Миша пятится назад, чтобы упасть на кровать и притянуть к себе Эклза, но тот высказывает свое недовольство: «Стой так, не шевелись... я хочу видеть тебя». Дженсен одаривает мужчину горячим поцелуем в шею и отходит, чтобы выключить свет в комнате. Погрузившись в темноту, Миша внимательно наблюдает за Дженсеном — кажется, зеленоглазый хочет наслаждаться красотой чужого тела, только в более интимной обстановке. Он зажигает свет в ванной и оставляет дверь немного приоткрытой, чтобы тоненький лучик наполнил комнату, эффектно оттеняя каждый изгиб тела Коллинза. Дженсен наслаждается, держась на расстоянии, нагло рассматривая мужчину и заставляя его смущаться. — Хочу смотреть, как ты скучаешь, когда меня нет рядом... Зрачки расширены, кровь пробивает виски, тело говорит о том, что он готов прямо сейчас оказаться внутри Коллинза, но Дженсен выжидает, растягивая удовольствие и выжимая максимум из этой ночи. Миша мотает головой, не понимая намека и приближается, чтобы поцеловать, обнять, сказать что-то важное. — Нет, останься, еще успеешь. Сейчас я заправляю балом, помнишь? — улыбается Дженсен, выставляя ладонь. — Я есть у тебя лишь пару месяцев в году, но ты продолжаешь думать обо мне, верно? — ладонь Дженсена медленно скользит по собственному торсу. — Ты скучал по мне вчера? Скучал по мне три месяца назад, предвкушая командировку? Как ты делаешь это, пока мы говорим по телефону? — Дженсен... я... — Миша шумно сглатывает и отводит взгляд. Как можно просить о таком, когда в прикроватной тумбочке уже лежит обратный билет. Снова последние дни в Канаде, а дальше полное безумие. Да, они часто встречаются на конах, интервью, приезжают друг к другу в гости, но это не три месяца бок о бок. Они не спят в одной постели, не кормят друг друга по утрам, не занимаются общими делами, не ходят по магазинам, не совершают еще тысячу дел, как настоящая супружеская пара. Какой может быть секс, когда ком застревает в горле от одной мысли о расставании. Глаза предательски слезятся. — Нет, нет, нет! Пожалуйста, Миш... — шепчет Дженсен, прижимаясь всем телом к мужчине в объятиях. — Я хочу знать, какой ты, потому что скоро... Я должен знать, дай мне это, прошу тебя. Дженсен нежно целует Коллинза в висок и снова отходит на безопасное расстояние. Ему нужно что-то, чтобы зацепиться. Нужна эта особенная ночь и особенные воспоминания. — Я с тобой... Я здесь... — кивает Дженсен и мягко улыбается. Миша доверяет. Что ему еще остается делать, если он погряз в своем любовнике, если он зависим от чертового шепота, от короткого взгляда, от распахнутых губ и ресниц. Коллинз делает плавное движение руки вниз к своему животу и слышит, как Дженсен резко и рвано вздыхает. Сумасшествие. Эклз толкает его на безумные поступки и такого еще никто не делал. Миша опускает взгляд на свой член и осторожно обхватывает его. Шея слабеет, заставляя голову болтаться то в одну, то в другую сторону, наслаждаясь тем, как жадно Дженсен наблюдает за его выступлением. Колени подгибаются, возбуждение возрастает, он хватается за стену, чтобы не потерять равновесие. — Я больше не могу, я хочу тебя... не хочу в одиночестве, — скулит Миша, краснея от попыток удержать себя. Это настоящий сексуальный марафон. Больше их ничего не могло остановить. Несколько часов кряду они ласкали, кусали, заполняли друг друга так, как никогда прежде. Они стонали в унисон, в губы и плечи друг друга, заставляя вибрировать каждую частичку тела на сверхуровне, неподвластном другим. Когда Дженсен выбился из сил, беспрерывно седлая Мишу в многогранных позициях, настала очередь Коллинза «править балом». Дженсен лежит на мягкой гостиничной перине задницей кверху и обессилено умоляет любовника немедленно приступить, но Коллинзу кажется, что это было бы слишком просто. После стольких минут выбивания жизни из Миши, Дженсен не может отделаться легко. Коллинз мягкий, ласковый, раздражающий и он не позволит кончить за пару минут. Массирует чужие бедра, целует ягодицы, наваливается всем телом и водит языком по горячей спине. Дженсен хнычет, крепко сжимая разрывающийся от возбуждения член и вбивается в чужое бедро. Миша уступает и отпускает ему все грехи. До этого дня Коллинз был уверен, что не умеет быть грубым и злопамятным, но некоторые люди способный спровоцировать на поступки, которых мы сами от себя не ожидаем. Жестко хлопая ладонью по заднице, оставляя красные следы, он вбивается в Дженсена с не присущей ему силой и жадностью. Подушка залита слезами Дженсена, когда оба, наконец, кончают. Дженсен все еще не может остановить искры, вылетающие из глаз вместе со слезами. Когда Миша начинает выходить из него, тот истошно и хрипло вопит. — Нет, нет, постой, пожалуйста! Я хочу, чтобы ты оставался там... — всхлипывая, шепчет Дженсен, пытаясь удержать чужое бедро. — Все в порядке, я здесь... сколько угодно буду здесь, — Миша обнимает его за талию, целует в спину, по которой сбегают капельки пота. Они лежат в таком положении, пока конечности не затекают до судороги. Глаза Дженсена тускнеют вместе с тем, как Миша выходит из его тела. Пусто, одиноко, холодно. Коллинз мгновенно хватает мужчину в свои объятия, сплетая ноги и зарываясь в горячую шею носом. Он видит Дженсена впервые в таком состоянии и не может поверить, что эта пустота внутри тела может так сильно ранить его любовника. В самый неподходящий момент возвращаются и воспоминания: они все еще женатые актеры, которые обязаны скрывать свою связь, а перед Джаредом делать вид, будто все кончено. Миша чувствует, как тело Дженсена ослабевает и он начинает тихо сопеть. Одно из лучших ощущений, которые когда-либо испытывал Коллинз. Но сейчас он завидует сладкому сну Дженсена, ведь теперь он остается в одиночестве со своими воспоминаниями и бесконечными вопросами «как быть дальше?». «Мы что-нибудь придумаем, потому что я люблю тебя...» — неосознанно шепчет Коллинз и сдается, отправляясь в царство Морфея.