За спиной.

Прошло две недели с тех пор, как Оливия впервые открыла дверь в своём сне. Теперь она делала это почти каждую ночь. Ритуал стал привычным — щипок, счёт пальцев, глубокий вдох. Иногда дверь появлялась сразу, иногда приходилось ждать, блуждая по тёмному коридору под давящими стенами. Но она появлялась всегда. Оливия оказывалась в родительском доме. В Новой Зеландии, за тысячи миль отсюда, стоял пустующий дом, который она покинула много лет назад. Но здесь, во сне, он был живым. Пахло деревом и морем. На кухонном столе стояла кружка, из которой отец пил утренний кофе. В гостиной на диване лежал плед, связанный матерью. Она ходила по комнатам, трогала вещи, вдыхала запахи. Иногда ей казалось, что если она прислушается, то услышит голоса. Но в доме было тихо. Кошмары отступили. Впервые за много лет Оливия спала без криков. Но наяву всё становилось только сложнее. Она сидела в своём кабинете в Отделе Тайн, перебирая отчёты о нестабильных магических артефактах. Бумаги громоздились на столе — пергаменты, свитки, зачарованные листы, которые сами заполнялись цифрами. За окном — если это можно было назвать окном в подземельях Министерства — медленно плыла магическая иллюминация, имитирующая лондонское небо. Серое, как и положено. Но мысли были далеко. Вчера Драко снова пришёл к ней. Они пили огневиски, разговаривали ни о чём — о погоде, о работе, о том, какой идиот этот мистер Логан, который врывается в приёмную после полуночи. А потом он снова остался на ночь, наложив на дверь заглушающие чары, чтобы соседи не слышали. А потом были его руки, его губы, его шёпот в темноте — «ты моя», — от которого у неё до сих пор кружилась голова. Она знала, что это неправильно. Знала, что Пэнси — её подруга. Знала, что каждое утро смотрит на себя в зеркало и не узнаёт женщину, которая смотрит в ответ. Её глаза стали чужими — в них поселилась тоска, которую она не могла объяснить. Но с каждым разом останавливаться становилось всё труднее. Словно какая-то древняя магия тянула их друг к другу, не спрашивая разрешения. Словно невидимые нити опутывали её сердце, и чем сильнее она билась, тем туже они затягивались. Я должна прекратить. Но не могу. — Лив? Она подняла голову. В дверях стоял Драко. Сегодня он был не в рабочей мантии, а в простой чёрной водолазке, и от этого почему-то становилось только труднее дышать. Рукава были закатаны до локтя, и она заметила край тёмной метки — той самой, которую он получил когда-то по приказу Волан-де-Морта. Шрам, который никогда не исчезнет. — Ты выглядишь уставшей, — сказал он, закрывая за собой дверь и накладывая Муффлиато. Воздух в кабинете стал плотнее, звуки снаружи исчезли, будто их никогда и не было. — Я в порядке, — солгала она, отводя взгляд к окну. Иллюминация показывала полдень, хотя на самом деле был уже вечер. Он сел напротив, на край её стола. Так близко, что она чувствовала запах его одеколона — терпкий, с нотками мяты и дыма. Тот самый, который преследовал её во снах. — Нам нужно поговорить. — О чём? — Оливия напряглась, машинально сжав в пальцах перо. — О нас. Она опустила глаза на свои бумаги — отчёт о пропавшем маховике времени, который так и не нашли. Старый пергамент пожелтел по краям, чернила кое-где выцвели. Странно, но она вдруг отчётливо осознала, что держит в руках документ, которому больше пятидесяти лет. И это осознание почему-то отрезвило. — Драко, у нас нет «нас». Ты женат. — Я знаю, — он провёл рукой по лицу, и она заметила, как дрожат его пальцы. — Но я не могу перестать думать о тебе. Каждый день. Каждую минуту. Это как проклятие. — Это не проклятие, — тихо сказала она. — Это просто… химия. — В магическом мире химия часто оказывается магией. — Он усмехнулся, но в глазах не было веселья. — А если я скажу, что хочу развестись? Оливия подняла голову. В его серых глазах была решимость, которой она раньше не видел. Как будто он наконец принял решение, которое откладывал годами. Может быть, с того самого дня, как надел метку. Может быть, раньше. — Ты серьёзно? — Я никогда не был серьёзнее. Я уже говорил с адвокатами. В Министерстве есть отдел бракоразводных процессов. Подать заявление можно анонимно, до официального объявления. Она хотела что-то сказать — может быть, «да», может быть, «нет», — но в этот момент дверь распахнулась. Заглушающие чары Драко не сработали снаружи, потому что он накладывал их только на звуки изнутри. И теперь на пороге, тяжело дыша, будто бежала, стояла Пэнси. Её глаза — тёмные, глубокие, когда-то полные жизни — сейчас были пустыми. Словно кто-то вычерпал из них всё, что делало её живой. Словно она сама была лишь тенью. — Драко? Я искала тебя. Ты не отвечал в ежедневнике. Её взгляд скользнул по Оливии. Задержался на её лице, на её руках, на том, как она сидит — слишком близко к мужу. Что-то мелькнуло в этих глазах. Ревность? Подозрение? Или просто усталость? Оливия не могла разобрать. — Мы обсуждали отчёт по артефактам, — быстро сказала Оливия, подхватывая бумаги. — Я сейчас уйду. Она выскользнула из кабинета, оставляя супругов наедине. В приёмной Парвати не было — секретарь уже ушла домой. Только тускло горели магические светильники, отбрасывая длинные тени на каменный пол. Оливия прислонилась к стене и закрыла глаза. Что я делаю? Зачем я в это ввязалась? Холод подступил к горлу. Тот самый холод, который преследовал её в квартире. Который, как она теперь начинала понимать, был не случайным. Пэнси стояла у стены в своей спальне и рисовала. Но кисти не было. Вместо них — её собственная палочка, из кончика которой вместо искр вырывалась чёрная, почти жидкая тьма. Она послушно ложилась на стену, превращаясь в деревья, пламя, тени. Комната была погружена в полумрак. Шторы задёрнуты — Пэнси не выносила солнечного света последние недели. В воздухе пахло озоном и чем-то ещё — горьким, металлическим, как кровь. Или как старая магия. Лес. Огонь. Колодец. Она не помнила, как начала этот рисунок. Но каждое утро просыпалась и видела, что стена изменилась. Магия внутри неё работала сама, без контроля, без разрешения. Как будто кто-то другой водил её рукой. В дверь постучали — сухой, деревянный звук, который она узнала бы из тысячи. Драко. Только он стучал так — три коротких удара, пауза, ещё два. — Войдите, — сказала она, не оборачиваясь. Он вошёл. Она услышала, как он замер на пороге. Услышала, как изменилось его дыхание. Он видел этот лес раньше. Слишком хорошо видел. — Опять это. — Что «это»? — Лес. Тот лес. Где мы… — Он не договорил. Пэнси обернулась. Её глаза были пустыми — не тёмными, а именно пустыми, как будто кто-то вычерпал из них всё. Или как будто их никогда и не было настоящих. — Я ничего не помню, — сказала она. И это была правда. — Ты никогда не помнишь, — он подошёл ближе, коснулся её плеча. Ладонь была тёплой — такой тёплой, что Пэнси почти почувствовала себя живой. — Пэнс, что с тобой происходит? — Я не знаю, — её голос дрогнул. — Я просыпаюсь, и вещи не на своих местах. Зелья в шкафчике стоят иначе. Моя палочка пахнет чужой магией. Иногда мне кажется, что я не я. Драко замолчал. Он смотрел на неё долго, пристально, будто пытался заглянуть в её сознание. Но окклюменция Пэнси была слишком сильной. Или, может быть, в её голове действительно не осталось ничего, что можно было бы прочитать. Только лес. Только огонь. Только колодец. — Ты принимаешь лекарства? — Каждый день. — Все? Она отвела взгляд. Этого было достаточно. — Пэнси. — Некоторые я… выбрасываю. Они делают меня пустой. Я не хочу быть пустой. Я хочу чувствовать. Я хочу тебя чувствовать. — Тогда мы вернёмся к тому, с чего начали, — тихо сказал он. — К лесу. К тому дому. К той ночи, когда я вытащил тебя из огня. — Не надо. — Она схватила его за руку, вцепилась ногтями. — Пожалуйста, не надо. Ты обещал, что мы никогда не будем об этом говорить. — Тогда пей лекарства. Все до единого. Или я сам буду давать их тебе каждое утро. Он вышел, оставляя её одну. Шаги затихли в коридоре. Дверь закрылась с мягким щелчком. Пэнси осталась стоять у стены с рисунком леса. Чёрная магия на стене пульсировала, словно живая. Словно ждала. Словно знала что-то, чего не знала она. Она подошла к зеркалу — старому, в тяжёлой серебряной раме, доставшемуся от родителей. Посмотрела на своё отражение. Кто ты? — беззвучно спросила она. Отражение не ответило. Но на долю секунды ей показалось, что оно улыбнулось не её улыбкой. Оливия не спала уже третью ночь подряд. Она сидела на кухне, закутавшись в плед, и перечитывала дневник Гермионы. За окном медленно занимался рассвет — лондонское небо розовело, разгоняя ночную тьму. На столе остывала чашка чая, которую она забыла выпить. С каждой страницей ей становилось всё тревожнее. Буквы иногда меняли цвет — от чёрного к тёмно-зелёному, будто сам дневник был зачарован. Или проклят. Когда она касалась некоторых строк, они начинали светиться слабым, призрачным светом. «Я не помню, как оказалась здесь. В Азкабане. Говорят, я убила людей. Но я не помню лиц. Не помню имён. Только сны. Всё время сны. Лес. Колодец. Дом, который горит». Оливия провела пальцем по строчкам. Под пальцами бумага была тёплой — слишком тёплой для мёртвого дневника. «Пэнси говорит, что мы подруги. Но я не помню, чтобы мы когда-либо были подругами. Я помню только ненависть. Почему я её не ненавижу?» Она перевернула страницу. Дневник скрипнул — старый переплёт, потрёпанный временем и, кажется, слезами. «Сегодня я посмотрела на свои руки и не узнала их. Слишком длинные пальцы. Слишком белая кожа. Это не мои руки. Я попыталась наложить Ревелло на своё отражение — и зеркало треснуло. Оно не хотело показывать мне правду». Оливия отложила тетрадь. Её сердце колотилось где-то у горла. Она встала, подошла к зеркалу в прихожей — простому, маггловскому, купленному в ИКЕА. Коснулась его пальцами. — Ревелло, — прошептала она. Зеркало показало её отражение. Обычное. Уставшее. Но на долю секунды ей показалось, что глаза смотрят на неё чужие. Или не чужие — слишком знакомые. Слишком похожие на чьи-то другие. Что, если Пэнси— не Пэнси? Что, если она — это я? Она отшатнулась от зеркала, тяжело дыша. Нет. Это бред. Это всё бред. Просто недосып. Просто кошмары, которые вернутся, если она не возьмёт себя в руки. Но холод в комнате стал почти осязаемым. Как будто кто-то стоял за её спиной и дышал в затылок. Она взяла ежедневник — тот самый, магический, который светился бирюзовым, когда приходили сообщения. Написала Пэнси: «Нам нужно встретиться. Завтра. В «Дырявом котле». В три». Ответ пришёл через минуту, выведенный аккуратным каллиграфическим почерком: «Хорошо. В три». Оливия закрыла ежедневник и уставилась в стену. Спать она больше не пыталась — всё равно не получится. Она пришла раньше. Сидела в углу, пила остывшее сливочное пиво и ждала. «Дырявый котёл» был почти пуст в это время. Только старый бармен протирал стойку да пара пожилых волшебниц сплетничали у окна. Магические светильники на стенах мерцали, отбрасывая тёплые блики на потёртые деревянные столы. Где-то на кухне гремели кастрюлями — эльфы готовили обед. Оливия сидела так, чтобы видеть вход. Ей хотелось заметить Пэнси до того, как та заметит её. Чтобы успеть прочитать что-то в её лице до того, как она наденет маску. Пэнси появилась ровно в три. Сегодня она выглядела иначе — более живой, что ли. Глаза блестели, щёки горели румянцем. На ней было новое платье — тёмно-зелёное, под цвет факультета Слизерин. Волосы аккуратно уложены. Оливия вдруг с острой тоской вспомнила, что сама уже несколько дней ходит с нечёсаной головой. — Ты хотела поговорить? — Пэнси села напротив, заказала тыквенный сок. Её голос звучал мягко, почти нежно. Как будто она действительно рада видеть Оливию. Оливия глубоко вздохнула. Под столом её пальцы сжимали край скатерти. — Пэнс, кто такая Гермиона на самом деле? Улыбка застыла на лице Пэнси. Она замерла — на секунду, не больше. Но Оливия заметила. Она теперь замечала такие вещи. — Я же говорила. Старая подруга. — Нет, — Оливия покачала головой. — Я читала её дневник. Она не помнит, кто она. Не помнит, как оказалась в Азкабане. Она пишет, что не узнаёт свои руки. Что зеркала трескаются, когда она смотрит в них. Пэнси побледнела. Даже губы потеряли цвет. — Ты не должна была читать это. Это личное. — Ты сама дала мне эту тетрадь. Сказала, что она поможет мне с кошмарами. — Оливия наклонилась ближе. Столик между ними был маленький, и она почти касалась лица Пэнси. — И знаешь что? Она помогла. Я научилась управлять снами. Я открываю дверь и хожу по родительскому дому. Но я не понимаю одного: почему инструкции к этому искусству написала девушка, которая сидит в Азкабане за убийства? — Потому что она умная, — тихо сказала Пэнси. — Всегда была умной. И всегда была немного безумной. — Пэнс, она пишет, что вы никогда не были подругами. Что она должна тебя ненавидеть. — Оливия понизила голос почти до шёпота. — Кто она на самом деле? Пэнси молчала. Её лицо было белым, как пергамент. Пальцы сжимали кружку так сильно, что костяшки побелели. Оливия заметила, что край кружки начал покрываться инеем — магия вырывалась наружу, непроизвольная, неконтролируемая. — Ты не хочешь знать, — наконец сказала Пэнси. — Хочу. — Нет. Не хочешь, — Пэнси встала, опрокинув кружку. Тыквенный сок разлился по столу оранжевой лужей, но она даже не заметила. — Забудь об этом. Забудь о дневнике. Пожалуйста. Ради себя. Ради всех нас. Она выбежала из кафе, хлопнув дверью так, что магические светильники замигали. Бармен проводил её взглядом, покачал головой, но ничего не сказал — в «Дырявом котле» привыкли к странным посетителям. Оливия осталась сидеть, глядя на остывший тыквенный сок. Холод внутри неё стал почти невыносимым. Она чувствовала, как он поднимается от груди к горлу, как сжимает лёгкие. Что ты скрываешь, Пэнси? И почему я боюсь узнать правду? В тот вечер Драко пришёл к ней поздно — за полночь. Она не ждала его, но обрадовалась. Услышала знакомый хлопок трансгрессии за дверью и почему-то улыбнулась — впервые за несколько дней. Впустила, налила огневиски. На кухне горела только одна свеча — магическая, с пламенем, которое не гасло. Оно отбрасывало танцующие тени на стены. — Ты плакала? — спросил он, глядя на её красные глаза. — Я чувствую магию слёз. Она оставляет след. — Нет. Всё нормально, — она отвернулась, делая вид, что поправляет скатерть. Он подошёл сзади, обнял. Его тепло было единственным, что согревало в этом холодном мире. Она прижалась к его спине, чувствуя, как бьётся его сердце — часто, неровно. Он тоже боялся. Просто не показывал. — Лив, что происходит? Ты избегаешь меня последние дни. — Я не избегаю. — Избегаешь, — он повернул её к себе. — Твоя магия изменилась. Она стала… острее. Напряжённее. Расскажи. Оливия хотела рассказать. О дневнике. О своих подозрениях. О странном поведении Пэнси. О холоде, который преследует её повсюду, и о том, что она начала сомневаться в собственной реальности. Но вместо этого сказала: — Я не могу больше быть твоей любовницей. Драко замер. Его руки, только что обнимавшие её, повисли в воздухе. — Что? — Не могу. Пэнси — моя подруга. Она доверяет мне. А я сплю с её мужем. И с каждым днём мне всё труднее смотреть ей в глаза. Она сказала это и сразу почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Правда, которую она так долго прятала, оказалась тяжелее, чем она думала. — Я люблю тебя, — сказал он тихо. — Это не просто интрижка. Не просто магическое притяжение. Я люблю тебя. — А она любит тебя, — Оливия покачала головой. — И ты это знаешь. Драко отпустил её. Отошёл к окну, провёл рукой по стеклу. За окном Лондон спал — редкие огни в домах, пустые улицы. Магглы не знали, что в одном из домов решается судьба трёх волшебников. Он молчал долго. Так долго, что Оливия уже решила — он уйдёт. Снова сбежит, как тогда из бара. Оставит её одну с этим холодом и этими вопросами. — Ты не знаешь всей правды, — сказал он, не оборачиваясь. — Так расскажи. Он повернулся. Его лицо было бледным, глаза — почти чёрными в полумраке. Свеча дрогнула, будто сквозняк прошёл по комнате. Но окна были закрыты. — Я не знаю, что с ней, — сказал Драко. — Я знаю только, что она больна. Магически больна. Но не в том смысле, в котором лечат целители. Он сел на подлокотник дивана, уронил голову в руки. Оливия видела, как дрожат его плечи. Впервые она подумала, что Драко Малфой — не просто её любовник, не просто начальник. Он — человек, который несёт на себе груз, который сломал бы кого угодно. — Я не знаю, что с ней происходит, — продолжил он тихо. — Я не знаю, как это называется. Я не знаю, есть ли от этого лекарство. Но я знаю одно: это не она. Не та Пэнси, на которой я женился. — Что ты имеешь в виду? — Она изменилась, — Драко поднял голову. В его глазах была боль, которую он, кажется, никогда не показывал никому. — Не сразу. Постепенно. Сначала я думал — это стресс. Азкабан. Война. Потом — лекарства. Они делают её… пустой. Но потом я понял. — Что ты понял? — Что это не она. — Его голос дрогнул. — Я смотрю на неё и вижу чужую. Кто-то смотрит на меня её глазами. Кто-то, кто знает наши секреты. Кто-то, кто притворяется. — И ты ничего не делал? — Что я мог сделать? — Драко провёл рукой по лицу. — Сказать кому-то? Меня бы сочли сумасшедшим. Мою жену — сумасшедшей. Я не мог доказать. Я только чувствовал. — А теперь? — А теперь появилась ты, — он посмотрел на Оливию. — И она испугалась. Я видел это в её глазах. Она боится, что ты заберёшь меня. Не потому, что любит. Потому что я — её. Её собственность. Её трофей. Оливия почувствовала, как холод внутри неё становится почти невыносимым. — Она хочет занять моё тело, — прошептала она. — Да, — сказал Драко. — Я не знаю, кто она. Я не знаю, как её остановить. Но я знаю, что не позволю ей забрать тебя. В комнате стало тихо. Так тихо, что Оливия слышала, как бьётся её собственное сердце. И ещё что-то — далёкий, едва уловимый шёпот. Словно кто-то звал её по имени из темноты. Свеча дрогнула. Пламя наклонилось в сторону закрытого окна, будто там, за стеклом, кто-то стоял и дышал. — Кто она? — спросила Оливия. — Ты должен знать. Ты жил с ней восемь лет. — Я не знаю, — повторил Драко. — Но я обещаю: мы узнаем. И мы остановим её. Оливия кивнула. Внутри неё что-то сжалось — страх, надежда, отчаяние.