За спиной.

Три дня они готовились. Драко принёс книги из запретной секции — старые, пыльные, с обложками из тёмной кожи. Оливия читала их по ночам, когда не могла спать. Страницы шелестели, чернила поблёскивали в свете единственной свечи, и ей казалось, что сами буквы шепчут ей древние секреты. Ритуал был сложным. Опасным. Смертельным. — Если что-то пойдёт не так, ты можешь не вернуться, — сказал Драко в первый вечер. Они сидели на полу её гостиной, разложив вокруг себя старые свитки. Камин почти погас, только красные угли ещё дышали жаром. За окном выл ветер — лондонский ветер, холодный и злой. — Я знаю, — ответила Оливия. — Ты всё равно хочешь это сделать? Она посмотрела на него. В его серых глазах отражался огонь — и страх. Страх, который он так тщательно прятал все эти недели. — Да, — сказала она. — Ради нас. Ради того, чтобы это наконец закончилось. Драко кивнул. Он знал, что не переубедит её. Он и не пытался. За день до ритуала к ним пришёл Гарри Поттер. Он выглядел усталым — война оставила следы на всех. Но глаза у него были добрые. И решительные. — Я хочу помочь, — сказал он. — Дамблдор говорил мне о таких случаях. Одержимость. Переселение сознания. Он верил, что однажды это случится снова. — И что он говорил? — спросила Оливия. — Что победить можно только любовью, — ответил Гарри. — Не заклинаниями. Не магией. Только настоящей любовью. Та, что в пророчестве. Он посмотрел на Драко. — Ты готов? — Да, — сказал Драко. — Я готов. В полночь они стояли у колодца. Тот самый лес. Те же деревья, те же сплетённые ветви. Но теперь Оливия пришла сюда не одна. Драко держал её за руку, и его пальцы были тёплыми. За их спиной стоял Гарри — наготове, с палочкой в руке. — Ты здесь? — спросил Драко. — Здесь. — Она сжала его ладонь. — Я готова. Они закрыли глаза. Представили коридор. Двери. Вторую дверь. Они открыли её вместе. Лес стал другим. Тьма сгустилась, воздух стал тяжёлым, почти жидким. Ветви деревьев тянулись к ним, словно хотели схватить, удержать. Где-то вдалеке кричала птица — или это был не птица? — Она знает, что мы здесь, — прошептал Драко. — Я знаю. Из темноты вышла Пэнси. Но не та Пэнси, которую Оливия знала. Другая. С горящими глазами, с улыбкой, полной безумия. В её руке была палочка — та самая, тёмная, с набалдашником в виде змеи. Её платье было белым, но на подоле темнели пятна — Оливия не хотела знать, чьей кровью они пропитаны. — Ты пришла, — сказала она Оливии. — Я знала, что ты придёшь. — Мы пришли, — поправил Драко. Гермиона посмотрела на него. Её улыбка стала шире, почти болезненной. — Драко. Мой муж. Моя любовь. Ты пришёл за ней? — Я пришёл за правдой, — ответил он. — Правда в том, что я люблю тебя, — прошептала она. — Я всегда любила тебя. Ещё в школе. Я стала ею, чтобы быть с тобой. — Ты стала чудовищем, — сказал Драко. — Пэнси мертва. Ты заняла её тело. И теперь ты хочешь занять её тело. Он кивнул на Оливию. — Ты не получишь ни того, ни другого. Гермиона замерла. — Ты знал? — спросила она. — Я подозревал, — ответил Драко. — С первого курса, что ты ненормальная. Голос его был тихим, но в этой тишине леса он звучал как приговор. — Ты всегда пугала меня, Грейнджер. Твои глаза. Твоя одержимость. Ты смотрела на меня так, будто я был твоей добычей. Я думал, это пройдёт. Не прошло. — Я любила тебя! — закричала она. — Ты была одержима мной, — сказал Драко. — Это не любовь. Это болезнь. И сегодня она закончится. Он шагнул вперёд. — Посмотри на меня, Гермиона. Посмотри в мои глаза. Что ты видишь? Она смотрела. Её губы дрожали. — Я вижу… тебя, — прошептала она. — А я вижу чужую, — сказал Драко. — Я вижу женщину, которая убила мою жену. Которая притворялась ею восемь лет. Которая хотела убить женщину, которую я люблю. — Я люблю тебя! — снова закричала она. — А я люблю её, — сказал Драко, кивнув на Оливию. — Не тебя. Никогда не любил тебя. И никогда не полюблю. Что-то сломалось в глазах Гермионы. Пустота исчезла. На её месте появилось что-то другое. Понимание. Боль. Безысходность. И — безумие. Чистое, незамутнённое безумие. Она засмеялась. Смех был страшным — высоким, истерическим, полным боли. Он отражался от деревьев, множился, возвращался к ним со всех сторон. — Ты не можешь меня не любить! — кричала она. — Я была твоей женой! Я была с тобой! Я рожала тебе детей! Я… — Ты не рожала, — перебил Драко. — Ты никогда не была со мной. Ты была одержима. И теперь ты одна. Гермиона опустила палочку. Её руки дрожали. — Я одна, — прошептала она. — Всегда одна. Она посмотрела на Оливию. — Ты победила, — сказала она. — Забери его. Он твой. Она закрыла глаза. — Я сдаюсь. Ритуал не понадобился. Гермиона сдалась сама. Не потому, что испугалась. Не потому, что поняла свою ошибку. А потому, что безумие, которое жило в ней годами, наконец поглотило её целиком. Она сидела на земле, обхватив колени руками, и раскачивалась вперёд-назад. Её губы шевелились, но слов было не разобрать. — Что с ней? — спросила Оливия. — Она сломалась, — сказал Гарри. — Её разум не выдержал. Она больше не опасна. — И что теперь? — Теперь отвезём её в Мунго, — ответил Драко. — В отделение для неизлечимых. Там ей помогут. — Помогут? — переспросила Оливия. — Насколько это возможно, — сказал Гарри. — Ей больше никогда не выйти на свободу. Но она будет в безопасности. И никто не пострадает от неё больше. Они отвезли её в Мунго. Серые стены, высокие окна с решётками, тишина, которую нарушали только редкие шаги целителей. Запах целебных зелий смешивался с чем-то ещё — чем-то горьким, больничным, безнадёжным. Гермиону поместили в отдельную палату. Белые стены, белая кровать, белые простыни. Никаких личных вещей. Никаких книг. Только она и тишина. Главный целитель, старая женщина с добрыми глазами, покачала головой. — Мы сделаем всё возможное, — сказала она. — Но её разум разрушен. Она никогда не вернётся к нормальной жизни. — Она будет здесь всегда? — спросила Оливия. — Да. Это её дом отныне. Перед уходом Драко подошёл к кровати. Гермиона смотрела в потолок. Её глаза были открыты, но они ничего не выражали. Ни боли. Ни страха. Ни любви. Только пустота. — Гермиона, — сказал он. — Ты меня слышишь? Она не ответила. — Я не могу простить тебя, — сказал он. — За то, что ты сделала с Пэнси. За то, что пыталась сделать с Оливией. Я не могу забыть эти годы лжи. Он помолчал. — Но я не желаю тебе зла. Я желаю тебе покоя. Она не ответила. Драко повернулся и вышел. —Я знал с первого курса, что с ней что-то не так, — сказал Драко, когда они шли по коридору Мунго. — Грейнджер всегда пугала меня. Её глаза были слишком умными. Слишком холодными. Она смотрела на меня так, будто я был её собственностью. Оливия взяла его за руку. — А теперь? — А теперь она там, где должна быть, — ответил он. — В безопасности. Без возможности навредить кому-то ещё. Они вышли на улицу. Солнце садилось, окрашивая небо в розовый и золотой. Лондон шумел внизу, но здесь, на ступенях больницы, было тихо. — Ты не жалеешь? — Нет. — Он остановился, посмотрел на неё. — Я жалею только о том, что не встретил тебя раньше. — Встретил, когда нужно. — Ты правда так думаешь? — Пророчество не врёт, — сказала она. — «Дракон, что потерял свою тень, узнает в ней своё пламя». Ты узнал меня. Я — твоё пламя. Он поцеловал её. На ступенях Мунго, под розовым небом, в тишине, которая наконец-то стала настоящей. Через год они купили дом в Котсуолдсе. Маленький, с садом, с крыльцом, на котором можно пить кофе по утрам. Драко наконец научился выращивать розы. Оказалось, им нужна была не магическая вода, а обычная. И немного терпения. Оливия работала в Министерстве, но уже не в Отделе Тайн. Она перевелась в отдел магического правопорядка — помогала расследовать дела, связанные с тёмной магией. Драко ушёл с поста начальника отдела. Он открыл небольшой магазин магических артефактов в Косом переулке. — Ты знал? — спросила Оливия однажды вечером, когда они сидели на крыльце и смотрели на звёзды. — О чём? — О пророчестве. О том, что мы будем вместе. Драко помолчал. — Я не знал, — сказал он. — Но я надеялся. — Когда? — В ту ночь в баре. Когда ты врезалась в меня. Я посмотрел в твои глаза и подумал: «Вот она. Та, кого я ждал». — И не ошибся? — Нет. — Он взял её за руку. — Не ошибся. Через два года у них родилась дочь. Они назвали её Лили — в честь матери Гарри, который стал крёстным. Драко ворчал, что имя слишком гриффиндорское, но каждый вечер укачивал девочку на руках и пел ей колыбельные на французском. Оливия смотрела на них и чувствовала — всё правильно. Всё так, как должно быть. Иногда по ночам ей снился лес. Но теперь она проходила сквозь него, не останавливаясь. Теперь она знала, что на том конце её ждёт дом. И она шла туда. К нему. К дочери. К жизни, которую они построили вместе. Без страха. Без кошмаров. Без чужих голосов в голове. Только они. В Мунго, в отделении для неизлечимых, Гермиона Грейнджер сидела у окна и смотрела на небо. Она не говорила. Не ела. Не спала. Только смотрела. Целители приходили к ней каждый день. Проверяли показатели. Делали уколы. Записывали наблюдения в толстые книги. Она не сопротивлялась. Она ничего не чувствовала. Иногда, в тихие ночи, когда в коридорах Мунго никого не было, ей казалось, что она слышит чей-то голос. Голос Пэнси. Тихой, грустный. «Ты хотела быть мной. Теперь ты — никто». Гермиона не плакала. У неё не было слёз. Она знала, что никогда не выйдет отсюда. И она не жалела. Здесь, в тишине, вдали от искушений, она наконец могла быть собой. Никем больше.