Из пепла восставший мир

Комнаты Рихарда располагались в трехэтажном длинном доме из красного кирпича. Третий этаж с выходом на крышу. Хорошее местечко! Летом можно спать на плоской, прогретой солнцем крыше, в компании других таких же любителей сна на свежем воздухе. Впрочем, сейчас Никита в любом случае предпочел бы помещение. Наспался уже под открытым небом. Они по очереди приняли душ в крошечном санузле, идеально чистом и еле заметно пахнущем дезинфекцией. Никита блаженно вздохнул, завернувшись в чистое полотенце. — Вот, держи, матрас там, в комнате, застелишь сам, — Рихард сунул в руки стопку благоухающего лавандой белья, — я пока пойду, приготовлю нам поужинать. Ортопедический матрас был именно тем ложем, о котором мог мечтать усталый странник. Никита постлал чистую простынь и вдел подушку в наволочку. Помимо матраса обстановку комнаты составляло несколько деревянных полочек с разложенными на них ароматическими шариками и поделками из можжевельника. Легкий можжевеловый аромат стоял в комнате, от него голова немного закружилась. Никита подошел к окну и распахнул его навстречу ароматной, стрекочущей цикадами ночи. Где-то поблизости пела женщина, голос её, удивительно нежный, высокий, заставлял сердце сжиматься от сладкой боли. Никита помнил эту песню, слышал её не раз в старое время. И сейчас сладостный голос певицы будил в нем смутные болезненные воспоминания о наполненных тоской и повторами днях детства, что провел он в маленьком заштатном городке на Кавказе. Путь из универа и обратно, редкие дни отдыха, когда приезжала сестра. Вкус пропитанного химией воздуха — они жили неподалеку от заводского комплекса, и когда менялся ветер, тонули в химических испарениях. День, когда умерла мама, единственный человек, любивший его. И день, когда сестра с мужем прогнали его на улицу, отняв маленькую квартирку — оказалось, что мать, видимо, в помрачении рассудка, во время приступа, которые частенько с ней случались в последнее время, переписала жилье на дочь. Он помнил презрительную усмешку мужа сестры, небритого громилы с тяжелой челюстью и маленькими свиными глазками. Помнил и его голос, отражающийся от стен на лестничной площадке: — После тебя, пидора, отмывать тут все еще. Пшел вон, и чтоб я тебя не видел больше! А появишься, с лестницы спущу! Сестра молча позволила ему уйти, даже глаз не подняла. Он не мог не пожалеть её, заметив синяки на плече, под съехавшей потрепанной блузкой. Так и остался без дома, долго жил у друзей, иногда ночевал на работе, а потом подсобрал деньжат, да и рванул в путешествие по стране, как давно мечтал. Впрочем, это сослужило ему службу – когда город был сметен с лица земли взрывом тепловой бомбы, он был далеко. Он вспоминал ушедшие дни Последней Войны, наполненные непередаваемым ужасом, кроваво-фиолетовыми закатами и желтыми смертоносными облаками, не плывшими, а струившимися по растерзанному ракетами небу. И встречу с Аали, Основательницей, сплотившей вокруг себя ту самую, легендарную Первую Группу. Встреча их и знакомство были странными и почти нереальными. Он нашел в развалинах Ташкента женщину, корчащуюся в родовых муках, и, поначалу, даже помыслить не мог, кому именно пришел на помощь. А перед ним была предводительница, по почину которой был создан Комитет Восстановления, и под чьим руководством истерзанный мир начал понемногу восставать из пепла. Там, в её группе, он снова услышал эту песню. Её пел Ирем, ослепительный, яростный и прекрасный Ирем, его несбывшаяся любовь. Впрочем, тогда, несмотря на опасность и бушующую войну, ему казалось, что у них все будет хорошо… …В их последнюю ночь он лежал в объятиях Ирема, вслушиваясь в стылую осеннюю ночь. За стенкой тихо плакала какая-то женщина, он не знал, кто. Словно томимый предчувствием, которого не осознавал, он притянул к себе любимого и прижал губы к его губам. Ирема не надо было упрашивать, он был переполнен этой свирепой и яростной силой, которая так привлекала к нему и женщин, и мужчин. Никита хотел забыться, но не мог, какая- то часть его словно окаменела, мертвым черным божком застыв в оке любовной бури. Он оплел ногами бедра Ирема, вжимаясь лицом в волосатую грудь, чтобы заглушить стоны. А потом лежал, отходя от почти болезненного, все чувства сметающего оргазма, и пытался понять, почему по щекам катятся слезы, а сердце болит, словно в него всадили нож… Голос, наконец, затих, и наваждение пропало. Никита вздохнул, потирая пальцами виски. Наплыв воспоминаний заставил его уйти в темный режим. Выбраться оказалось куда как труднее, но ему удалось это сделать спустя несколько минут. Чтобы окончательно прийти в себя, он подошел к небольшому зеркальцу, висевшему на боковой стене у двери. Из зеркала на него смотрело усталое молодое лицо с большими светло-голубыми глазами. На свои почти сорок лет он не выглядел, даже если смертельно уставал и был измучен, за что Лили и Эйнар вечно его дразнили, а исландец даже дал ему прозвище «Малыш». Вкусный запах тушеных овощей и рыбы струйками сочился в комнату. Из кухни доносилось мурлыканье Рихарда, подхватившего ту же песню, что звучала из уст неведомой певицы. Никита оставил окно открытым и пошел на кухню. — Уже почти готово, — старик с улыбкой кивнул на холодильник, — я полуфабрикаты беру, очень удобно. Кстати, тоже неплохой заработок. Правда, там все больше девочки работают, как-то так у них ловчее получается. — Посмотрим. Я, все-таки, попробую с оранжерей начать, — Никита взял тарелки с маленького буфета и поставил на стол, — или с леса, что неподалеку, если там не понравится. Люблю возиться с растениями. — С леса? — оживился Рихард, оторвавшись от помешивания рагу. — Так ты егерь? — Был одно время, — Никита вздохнул, усаживаясь на табурет, — кем я только не был, друг Рихард. Одно время даже в группе Лили Рохас бункера вскрывал. Теперь старик смотрел на него круглыми от любопытства глазами. Его можно было понять. Отряд Лили Рохас был овеян множеством слухов и легенд. Это были безумцы, решившиеся вслед за группой Аали вскрыть бункеры, в которые ушли перед началом войны сильные мира сего. Первые годы после окончания войны люди доедали то, что осталось от консервов и заготовок, сушеные бобы тогда были по цене пресной воды, которой тоже осталось мало. А те, кто ушел под землю, в защищенные бункера, оставив остальных погибать на поверхности в ими же развязанной войне, ели свежие овощи, выращенные в подземных гидропонических сооружениях, и пили очищенную ледниковую воду. Впрочем, когда Первая Группа под предводительством Ма Аали вскрыла первый бункер из тех, что были построены в Китае, их встретили мумифицировавшиеся тела обитателей. К счастью по приказу Аали её люди были в комбинезонах биологической защиты. Они собрали закрытую еду, консервы и сухпайки, какие смогли найти, а также забрали ноутбук, содержимое которого смогло позже пролить свет на события, произошедшие в бункере. Оказалось, что один из детей, приведенных в бункер своими высокопоставленными родителями, был заражен. Его мать делала все, чтобы скрыть это от остальных обитателей бункера в тщетной надежде, что ребенка удастся вылечить. В ноутбуке Сары, старшей дочери сенатора Биксби, ответственного за атомный удар по Праге, был найден её дневник, который девушка вела в ворде. Это было грустное чтиво, но по приказу Ма Аали дневник Сары был распечатан и доступен для чтения всем обитателям городов. В нем день за днем описывалась угнетающая обстановка, осознание людей, понявших, что обречены, попытки некого Джека Бли и его младшего брата Корвина сбежать из бункера на поверхность. Мальчики были перехвачены и посажены под замок. Они умерли спустя неделю от Заразы. «Пришел наш черед… — писала Сара, и казалось, что в холодных печатных строках собран весь ужас, что испытали люди, понявшие, что им не спастись, — …я думаю, это наказание для всех нас за то, что сделали наши родители. Нам нет места наверху. Когда-то я считала себя лучше остальных, гордилась тем, что у моего отца есть право на защиту и укрытие. Быть может, была излишне безжалостна к тем, кому защита не светила. А теперь я испытываю только стыд и усталость. Мне так жаль! И ещё я безумно тоскую по солнцу, по каплям дождя на лице, по ветру, треплющему волосы… Мама умерла вчера утром, но в кремационной печи кончилось топливо, и тела лежат в холодильнике. Час тому назад к ним присоединилось тело Рики. Мне очень-очень страшно. Заразы на мне пока нет, но я не собираюсь ждать, пока она появится. У папы где-то был пистолет… пойду, поищу его. Неплохой способ покончить разом со всем этим безумием. Если кто-то прочтет однажды мой дневник, пусть знает — мир бесценен. Будь проклята война!» Группа Лили Рохас перехватила инициативу Первой Группы. Все найденные припасы переправлялись в города, предварительно проходя обработку. Техника и одежда, так же пройдя очищение и обеззараживание, распределялись между обитателями городов.