Из пепла восставший мир

Никита доел свою порцию рагу, и запил горячим травяным отваром. Воспоминания о работе в группе Аали были тяжелы, и не потому, что в самой группе было трудно, а потому что Никита потерял тогда Ирема, человека, который сумел показать ему, что любовь бывает не только по принуждению и обстоятельствам, но и просто бывает, сочится из сердца светом и ослепительным счастьем. После гибели Ирема словно что-то ушло из мира, из его души. Он часто снился Нерецкому, высоченный, сильный, ослепительно красивый турок с голубыми как летнее небо глазами. И как так вышло, что он оказался один на один с безумным каннибалом, погубившим уже сотни людей, Никита до сих пор не мог понять. Тамри, его близкая подруга, говорила, что проклятый выродок подманил его записью детского плача. За ним бросился Паоло Мелу, но не успел, более того, едва сам не угодил в лапы каннибала. Паоло спасла сама Аали, успевшая высадить всю обойму из УЗИ в грудь убийце… Ирему не так повезло. В берлоге, устроенной в хижине егеря, они нашли россыпи человеческих костей, в том числе маленьких детских косточек. На верстаке, где людоед разделывал свои жертвы, стоял древний магнитофон, в котором крутилась кассета с детским плачем — приманка. А Ирем погиб на месте, людоед всадил ему в спину нож. И даже тело не смогли они забрать в город, видимо, его унесли пособники монстра. Группа долго искала их, шла по следам, но в итоге вынуждена была отступить. Обо всех этих событиях Никите поведал Паоло, посеревший от горя — Ирем был его лучшим другом и несколько раз спасал ему жизнь. Никита перешел в команду Лили по собственному желанию, слишком трудно было видеть людей, не уберегших его любимого. В команде Рохас он пробыл почти год. Заработал репутацию опытного и хладнокровного бойца, не раз приходившего на помощь сокомандникам. Потом, в Комитете, ему это пригодилось. По просьбе Рихарда он немного рассказал о работе с Лили, о том, как собирали людей, уцелевших в холокосте насилия и ужаса, царивших в годы войны и Катастрофы. О путешествиях и некоторых приключениях, о выживании в лесу и заботе об уцелевших зверях. Рассказал о тигрятах, найденных в одном из лежбищ. Их мать погибла под обвалом, и Никита с друзьями выпаивал малюток козьим молоком. Тигр к тому времени был уже практически вымершим зверем, и спасение двух разнополых котят могло дать дорогу новой популяции. Старик слушал с огромным интересом, лишь иногда выспрашивая подробности тех или иных событий. Впрочем, заметив, что Никита уже клюет носом, Рихард смутился и велел ложиться спать. Сам он остался вымыть посуду и убрать кухню. Никита же едва успел опуститься на постель, и тут же провалился в беспробудный сон. Сказались последние два дня, проведенные в дороге. Утро было слегка суматошным. Из репродуктора за окном доносился какой-то бравурный марш. Впрочем, Никита был совсем не против. Это помогало проснуться, поднимало тонус. Он юркнул в душ, облившись холодной водой, сгоняя остатки сна. Рихард уже гремел посудой на кухне. Аромат яичницы заставил желудок заворчать. — Начальница у нас хорошая, — сказал Рихард, раскладывая глазунью по тарелкам и щедро посыпая перцем, — благодаря ей оранжереи стали приносить по два урожая за обычный сезон. У неё свои секреты, которыми она щедро делится с желающими. Славная девчушка наша Ен. Никита ел яичницу, макая кусок свежей горячей лепешки в растекшийся желток и масло, и запивая крепким кофе. Почему-то в голове снова возник вчерашний красавец. Возможно, расспросы ни к чему не приведут, но, в конце концов, у него есть глаза. Он будет смотреть и слушать, в конце концов, для этого и пришел в город. Начальница оранжереи встретила нового работника улыбкой. Нежная, хрупкая, точно фарфоровая куколка, китаянка с короткой мальчишеской стрижкой и пухлыми губами, она показалась Никите почти ребенком. — Ен Сяофан, — она протянула маленькую ладошку, — ты ведь только вчера прибыл, друг? Надолго думаешь остаться? Нам тут не помешают лишние руки. По-русски она говорила очень правильно, лишь иногда останавливаясь, видимо, припоминая верное произношение или слово. — Никита Нерецкий, — пробормотал Никита, пожимая тонкие пальчики со всей осторожностью, — я пока не знаю, сколько тут пробуду. Сяофан вела его вдоль грядок, иногда отвлекаясь, чтобы включить полив или прополоть вылезшие сорняки. Нерецкий старался вслушиваться в то, что говорила Сяофан, в аграрных делах он понимал не слишком много, потому старался усвоить все знания, которые мог почерпнуть. Откуда-то потянуло сладковатым запахом органических удобрений. Никита шел рядом с начальницей, всматриваясь в лица людей, работавших с посадками. У выхода в соседний зал молоденькая рыжеволосая девушка обирала с молодых побегов слизней, складывая в ведерко. Рядом с ней чернокожий паренёк примерно одного с ней возраста записывал в графике. Закончив писать, он отложил планшет с графиком на столик и, надев перчатки, присоединился к рыжей. Работая, они обсуждали что-то из жизни города. Никита прислушался. Говорили на английском. Речь шла о новой водозаборной станции, которую собрались строить рядом. О том, что за работу на постройке могут дать отдельную двухкомнатную квартиру. — Мы сможем жить вместе, а не бегать друг к другу на свидания, ища местечки поукромнее, — говорил юноша, с нежностью глядя на девушку, — подадим заявку на создание семьи. Ты же хотела. — Хотела, — рыжая ухмыльнулась, отковырнув с листа крупного слизня и с мерзким шлепком отправив в ведерко, — и сейчас хочу. А ты подумал о Зараженных? Они же постоянно появляются вокруг города. Не боишься? — Мой двоюродный брат Киве там устроился охранником, заодно возит провизию рабочим. Он говорит, по всему периметру стройки люди следят. Сменяются, само собой. Так что никакие Зараженные близко не подойдут. Ну же, Дейрдре, давай попробуем! Когда ещё такой шанс будет! Девушка повернулась, бросив в ведро очередного слизня. Ведро было заполнено уже до отказа. — Ладно, уговорил, — вздохнула она, — возьмем по две смены в неделю на стройке. Так мы сможем уделять внимание и друг другу, и нашим семьям, и от усталости не помрем. А теперь бери ведро и топай к птичникам. Нам за такой жирный обед для кур, пожалуй, по десятку яиц перепадет. Если не больше. Никита с трудом подавил улыбку. Любовь приходит и уходит, вспомнилось ему любимое выражение матушки, а кушать хочется всегда. Снова кольнуло воспоминание об Иреме, но почти сразу ушло. Сяофан указала на большой сегмент оранжереи, где за посадками присматривал всего один человек. — Хэй, Лео, я привела тебе помощника! — весело крикнула она, помахав рукой работнику, пожилому чернокожему мужчине с белоснежной курчавой шапочкой волос. — Ты свет моей души, малышка Ен! — сердечно откликнулся тот. – Я тут едва успеваю, годы не те уже. — Ой, ладно тебе, старина, — обойдя большую грядку с молодыми побегами чеснока, Сяофан шутливо ткнула старика в плечо маленьким кулачком, — кто бы говорил! Но помощника я все-таки, оставляю тебе. Познакомься, это Никита Нерецкий. Он вчера только прибыл в город. Будь с ним добр, и может, он захочет остаться в Городе. Старик стащил перчатку и протянул руку. — Лео Данзума. Рад знакомству. По-русски он говорил с сильным акцентом, но тоже, как и Ен, очень чисто. Никита пожал горячую сухую ладонь и позволил африканцу коснуться сердца. Данзума открылся сразу же — Никиту обдало теплом и огромной добротой — улыбнулся, сверкнув белыми зубами, и выпустил руку. — Земля нужна на этой и вон той грядке. И удобрения. Идем, друг, я покажу, где брать.