Из пепла восставший мир

Все называли ее Ма Аали. Она и сама уже не помнила своего настоящего имени. Словно та девочка из прошлого умерла, не оставив после себя ничего, кроме боли. Но сейчас не было боли, как не было и всепоглощающего чувства одиночества после ухода человека, сейчас опять шагавшего рядом. Все прошло давным-давно… — Аали, здесь следы! Она, вздрогнув, бросилась на голос Эржи. И тот, кто был рядом, метнулся следом за ней. — Следы борьбы повсюду, — сказала мадьярка, кивая на раскиданные листья и обломанные ветки, — и я нашла вот это. Его шейный платок! Аали взяла в руки платок, грязный, потрепанный, но сохранивший исходный бирюзовый цвет. Такого же оттенка, что и глаза Никиты Нерецкого. Удар под дых был бы менее ощутим. Внутренности словно сжала ледяная рука ужаса. Но мальчика не убили, она чуяла пульсацию его энергии через платок, принюхиваясь, точно собака, только не носом, а энергией. — Спокойно, — мягкий голос Джека заставил ее прикрыть глаза, — я просто усилю восприятие. Его ладонь легла на плечо. Аали стояла неподвижно, ощущая, как обостряются все чувства, как всплывает то самое, что она давно похоронила. Она хотела было попросить его убрать руку, но промолчала, поскольку усилилось также «присутствие» Никиты. Она взяла след, почти четко «слыша» его в воздухе, и, если бы Джек убрал руку, она бы его потеряла. Эржи и Темуэра с Вацлавом держались по бокам, внимательно отслеживая все происходящее. Аали вначале шла, потом побежала, цепляясь за острый, то усиливающийся, то слабеющий запах. А потом вдруг прямо перед ней возникла скала, и в скале — расщелина. Причем, если не подойти к ней вплотную, увидеть ее было невозможно. — Здесь вход, — сказала Аали охрипшим от волнения голосом, — и со мной могут пойти только двое. Тему, Вацек, вам придется вернуться на квадро и лететь за помощью. Запомните точку входа и передайте информацию в Центр. Надо было все-таки послушать интуицию и захватить больше боеприпасов и людей. Тему, когда вернетесь, присмотри за Эриком. Ни в коем случае не позволяй ему лететь с группой. Поторопитесь, мальчики. Напарники были не слишком довольны подобной миссией, но ослушаться даже не попытались. Эржи вздохнула с явным облегчением, скользнув следом за Аали и Джеком. Аали вздохнула. Горячая рука между лопаток казалась чем-то естественным и почти частью ее самой. Это подспудно вызывало чувство тревоги. Но сейчас следовало сосредоточиться на том, что ждало их за поворотом. Преодолев небольшое расстояние в рассеянном свете химических фонариков, они оказались у довольно приличных размеров двери. При первом осмотре Аали показалось, что здесь нет камер, но рисковать она не хотела. — Идемте наружу, — тихо сказала она, разворачиваясь к бледному источнику света, — надо подумать, как вскрыть эту дверь. Хотя, подозреваю, за ней нас будут ждать с нетерпением. — Там, чуть дальше места, где мы взяли след, стоит дедовская хижина, — сказал Джек, с трудом протискиваясь в узком коридоре, — идемте… надо кое-что проверить. Надеюсь, нам повезет. Аали, я ведь не ошибаюсь… Ник жив! — Жив, — кивнула она, осторожно нащупывая ногами осыпающиеся камни и стараясь не смотреть вниз, — хотя, судя по ощущениям, боль испытывает просто адскую. Так что ты хотел проверить? — Назад, — прошептал Джек, втаскивая обеих женщин в коридор, — шпион… Аали молча вжалась в мощное тело, стараясь слиться с ним, слыша чуть приглушенное жужжание движка дрона-разведчика. Рука Джека лежала на ее плече, но она не сделала попытки сбросить ее. Боль и обида были где-то далеко, так далеко, что практически не ощущались. Хижина оказалась вполне добротным домиком в две большие комнаты, с верандой и сараем неподалеку. Джек запер дверь, обвел взглядом помещение. — Следите за двором, — его негромкий голос, казалось, заполнял все вокруг. — Я сейчас. Он вышел в соседнюю комнатку, сдвинул старую, сильно поеденную молью шкуру лося, расстеленную на полу, и поднял крышку подвала. Аали затаилась у большого окна, стараясь держать в поле зрения дворик. Эржи устроилась у дальней стены, между камином и подоконником второго окна, проверяя боезапас и содержимое своих пушек. Вскоре Джек вернулся с большим мешком, в котором что-то позвякивало и щелкало. Аали вскинула брови, выражая интерес. Джек бросил мешок на пол, и край джутового плетения откинулся, обнажив несколько стволов. Граната выпала и покатилась по полу к ногам Аали. — Ого! — сказала Эржи, округлив глаза. — Я смотрю, ты запасливый! — Не я, — Джек вытряхнул из мешка содержимое, — это дед запасливый был. Он считал, что Советы обязательно нападут на нас, готовился, сколько я помню себя… Было бы забавно, доживи он до начала войны. Аали невольно коснулась рукой его растрепанной головы. Его тоска и грусть передалась и ей. — Война позади, — сказала она, стараясь говорить как можно спокойнее, — и теперь от нас зависит, удастся ли предотвратить повторение этого кошмара. Она ждала чего угодно, но только не того, что сделал Джек. Огромная его ручища обняла ее ладонь, в следующий миг он уже прижал ее к губам. Аали отдернула руку, унимая нервную дрожь. Джек бросил на нее взгляд, от которого внутри все сжалось в болезненный комок. Подняв один из автоматов, он бросил его Эржи вместе с перевязанными изолентой запасными магазинами. Одобрительно хмыкнув, мадьярка принялась осматривать оружие. Помимо нескольких автоматов, двух пистолетов и пары десятков гранат в мешке оказалось приличное количество пластида и несколько устройств для минирования. — Да с таким арсеналом можно попробовать и самим спасти Ника, — заметила Аали, отгоняя воспоминания, прекрасные и болезненные, тут же вгрызшиеся в мозг. — Каждый возьмет оружия и гранат столько, сколько сможет нести. Взорвем двери и попытаемся проникнуть внутрь. А там будь что будет. Джек любовно погладил бок своего переносного пулемета. Кажется, это орудие, единственное, которое было ему под стать, нравилось ему больше всего. Эржи приблизилась к нему, села по-турецки на пол и принялась сооружать из пластида и детонаторов бомбы. Аали поднялась, глядя в окно. Ее не оставляло ощущение нереальности происходящего. И она все еще чувствовала неистовую, всепоглощающую боль, владевшую не ею. А потом случилось что-то, и она уже не была в хижине дедушки Джека. Она лежала, растянутая на металлическом столе, и пыталась не выть в голос. А потом ее рассудок словно треснул пополам, и она была уже не только собой, Аали, Основательницей, а еще и Никитой Нерецким, чей обнаженный болью разум был открыт для вторжения. И тот, кто склонился над столом, над ней, входил в разум медленно, словно опасаясь причинить боль. И первое чувство, перехваченное от вторженца, было… состраданием… Она рухнула, хрипя и в мясо кусая губы, царапая на себе одежду, пока сильные руки не сжали ее, мешая вредить себе. Она слышала тихий голос, говоривший слова, которых расколотый рассудок не понимал. Постепенно она успокаивалась. Боль утихла так же внезапно, как и вспыхнула. Разум медленно возвращался к ней. Мокрыми от пота пальцами она стиснула большую ладонь, гладившую ее по груди. Эта ладонь стягивала боль и утишала отчаяние. Потом она открыла глаза и увидела бледное, напряженное лицо Эржи, склонившееся над ней. — Я… в порядке, — с трудом протолкнула она в свербящее горло. — Пить… Мадьярка метнулась куда-то вбок, затем вернулась с флягой в руках. Чуть тепловатая вода показалась райским напитком. Аали пила мелкими, медленными глотками, стараясь восстановить целостность собственной личности. — Что происходит? — немного дрожащим голосом спросила Эржи. — Насколько я понял, Аали вошла в контакт с Ником, — ответил Джек откуда-то сверху, — и с кем-то еще. Жаль, я не телепат. Но через усиление могу ловить… правда, не всегда. Аали попыталась сесть. Голова немилосердно болела, и тело казалось ватным. Ее повело, и пришлось прислониться головой к груди Джека. Сердце снова упало куда-то в пустоту, как тогда… двенадцать лет назад. Снова кольнуло далекое, горькое чувство, похожее на обиду. — Не вставай, — сказал Джек, придерживая ее за плечо, — ты очень слаба пока. — Ее бы перенести на кровать или кушетку, — посоветовала Эржи и в сердцах добавила: — Как же я жалею, что не могу ни читать мысли, ни чувствовать! — У тебя другие сильные стороны, — откликнулся Джек, вставая и легко, как пушинку, поднимая на руках Аали. — Останься тут, следи за двором. Он перенес Аали в соседнюю комнату, уложил на постель и отер капли пота со лба. Она молчала, не в силах отвести взгляда от его лица, мало изменившегося за двенадцать лет. — Как твоя жена и девочки? — тихо спросила она, просто чтобы убить в себе пробудившиеся было робкие ростки надежды. Джек вздрогнул, как от удара, его боль вонзилась под дых, заставив пожалеть о сказанном. Но в следующий миг он ответил: — Бриджит погибла… уже давно. Года три назад. Девочки подросли, работают, учатся, сын… подрастает, — голос его звучал ровно и спокойно. — Я так и не попросил у тебя прощения, Аали… — Не стоит, — она вздохнула, борясь с головокружением, — ты оставил мне прекрасный дар, Джек. Эрик хороший, умный и добрый мальчик. Он — моя радость и мое солнце все эти годы. — У него твои глаза, — тихо ответил Джек. Он улыбнулся тоскливой, больной улыбкой ангела, сброшенного с Небес в Преисподнюю. — Сглупил я тогда, — тихий голос лился, вонзаясь в душу новыми и новыми иглами тоски по прошлому, — надо было признаться и Бриджит, и себе, что все пошло навыворот. Но я не мог. Она и так слишком слаба была, да еще и ребенка носила под сердцем. Он коснулся ладонью ее щеки, кончики пальцев легли на висок. Аали слабо охнула, не успев поставить блок. Его чувства, его прошлое, все, что случилось до и после их расставания, хлынуло в нее, в ее разум и сердце. Она смотрела на него расширившимися от шока глазами. — Все эти годы? И ты ничего не делал? Господи, Джек… почему? Ты ведь мог… — Ничего я не мог, — он отдернул руку, словно обжегшись. — Я заслужил все, что поимел после того, как ты ушла. И сейчас… я не знаю, как просить у тебя прощения, и не знаю, как сказать тебе… — Не говори ничего, ладно? — ухватившись за его плечо, Аали села и уткнулась в его грудь лбом. — Поговорим потом, если… когда спасем Никиту и выясним, что это за база «Олимп». Большие руки обняли ее, снова даря тепло и ощущение покоя. Теперь, после того, как их разумы объединились, она не сопротивлялась. Это была слишком болезненная тема для них обоих, и не следовало сейчас поднимать ее. Сейчас у них были другие приоритеты. А пока она молча прижималась к его груди, вдыхая такой далекий и такой родной запах. Как же она, оказывается, тосковала по этому запаху, по этим объятиям! Но сейчас и правда было не время. Потом… после того, как они вытащат Никиту и разберутся с проклятым «Олимпом». Пусть даже она сумела прочесть, почувствовать в Джеке Эйнли то, что совсем не изменилось с тех дней, когда они были счастливы вдвоем, — огромную любовь, такую огромную, что она переполняла сердце.